А.Н. Островскому (Лет двадцать пять назад спала родная сцена…)
Лет двадцать пять назад спала родная сцена, И сон ее был тяжек и глубок… Но вы сказали ей: что ж, «Бедность не порок», И с ней произошла благая перемена. Бесценных перлов ряд театру подаря, За ним «Доходное» вы утвердили «место», И наша сцена, вам благодаря, Уже не «Бедная невеста». Заслуги ваши гордо вознеслись, А кто не видит их иль понимает ложно, Тому сказать с успехом можно: «Не в свои сани не садись!»18 февраля 1872
Похожие по настроению
Сцена из драмы
Александр Сергеевич Грибоедов
Петр Андреевич Дитя мое любезное, Надежда! Оставь шитьё, узоры кружевные: Не выряжать тебе красы своей На светлых праздниках. Не выезжать С боярами, князьями. Было время: Ласкают и манят тебя с собой И мчат в богато убранной карете. А ныне знать, вельможи — где они?.. Тот князь, твой восприемник от купели? Его жена? Родня? Исчезли все! Их пышные хоромы опустели. Когда слыла веселою Москва, Они роились в ней. Палаты их Блистали разноцветными огнями... Теперь, когда у стен её враги, Бессчастные рассыпалися дети, Напрасно ждет защитников; сыны, Как ласточки, вспорхнули с тёплых гнёзд И предали их бурям в расхищенье. Ты из житья роскошного обратно В убогий дом отцовский отдана, А мне куда с тобой?.. Куда укрыться? И если б мог бежать отселе я, Нет! нет!.. Не оторвался б от тебя, О матерь наша, мать России всей, Кормилица моя, моих детей! В тебе я мирно пожил, видел счастье. В тебе и гроб найду. Мой друг, Надежда, Гроза над нами носится — потерпим И с верою вдадимся той судьбе, Которую Господь нам уготовил. Грустна, грустна!.. О ком же плачешь ты? О прежних ли подругах и забавах? Наташа Ах, батюшка! Я плачу не о том! Теперь не та пора… (Рыдает) Петр Андреевич И те ли времена? О брате, что ли? Наш Алексей... Даруй ему Господь Со славой устоять на ратном поле. Мне всё твердит: он будет жив. Наташа Нет, батюшка, я плачу не об нём. (Рыдает пуще прежнего) Петр Андреевич Когда же ты о родине печальна, Рыдай, мое дитя,— и для тебя Отрадного я слова не имею. Бывало, на душе кручинно — посох в руки, С тобою сердцу легче, всё забыто... Утешённый я приходил домой. Бывало, посетишь и ты меня, отца. Обнимешь, всё осмотришь... Угол мой На полгода весельем просветится... А ныне вместе мы, и нам не легче! Москва! Москва! О, до чего я дожил!.. (Растворяет окно.)
Эпиграмма (Арист нам обещал трагедию такую…)
Александр Сергеевич Пушкин
Арист нам обещал трагедию такую, Что все от жалости в театре заревут, Что слезы зрителей рекою потекут. Мы ждали драму золотую. И что же? Дождались — и, нечего сказать, Достоинству ее нельзя убавить весу, Ну, право, удалось Аристу написать Прежалкую пиесу.
А.Н. Островскому (Лет двадцать пять назад спала родная сцена)
Алексей Апухтин
Лет двадцать пять назад спала родная сцена, И сон ее был тяжек и глубок… Но вы сказали ей: что ж, «Бедность не порок», И с ней произошла благая перемена. Бесценных перлов ряд театру подаря, За ним «Доходное» вы утвердили «место», И наша сцена, вам благодаря, Уже не «Бедная невеста». Заслуги ваши гордо вознеслись, А кто не видит их иль понимает ложно, Тому сказать с успехом можно: «Не в свои сани не садись!»
Юбилейное
Андрей Дементьев
Единственный в мире театр «Ромэн». Не будет и нет ему равных замен. Где так безупречен главреж и красив! И столько с ним рядом божественных Див. Блистают таланты, слова и глаза. И в каждом спектакле свои чудеса. Спасибо театру, что так знаменит! И всем, кто искусство творит и вершит. Мы с вами становимся много добрей, Светлеем душою в мороке своей. Спасибо Вам – дети театра «Ромэн», И мэтрам, забравшим нас в радостный плен. Спасибо за зимнюю эту весну! Навеки останусь я в Вашем плену.
Театр
Эдуард Багрицкий
Театр. От детских впечатлений, От блеска ламп и голосов Китайские остались тени, Идущие во тьму без слов. Всё было радостно и ново: И нарисованный простор, Отелло черный, Лир суровый И нежной Дездемоны взор. Всё таяло и проходило, Как сквозь волшебное стекло. Исчезло то, что было мило, Как дым растаяло, прошло. Спустились тучи ниже, ниже, И мрак развеялся кругом, И стал иной театр нам ближе, Не жестяной ударил гром: И среди ночи злой и талой Над Русью нищей и больной Поднялся занавес иной — И вот театр небывалый Глазам открылся… Никогда В стране убогого труда Такого действа не видали. И старый, одряхлевший мир Кричал, как ослепленный Лир, Бредя в неведомые дали. Широкий лег в раздольях путь, Леса смолистые шумели, И крепкая вдыхала грудь Горючий дух травы и прели. И были войны. Плыл туман По шумным нивам и дубравам, И, крепкой волей обуяй, Промчался на коне кровавом Свободный всадник. И тогда Иною жизнью города Наполнились. Могучим током Ходил взволнованный народ, И солнце пламенем широким Прозрачный заливало свод. Октябрьский день, как день весенний, Нам волю ясную принес. И новый мир без сожалений Над старым тяжкий меч занес. Но что с театром! То же, то же, Всё тот же нищенский убор, И женщины из темной ложи Всё тот же устремляют взор. Оркестр бормочет оробелый, А там, на сцене, средь огней Всё тот же Лир, или Отелло, Иль из Венеции еврей. Или Кабаниха страдает, Или хлопочет Хлестаков, Иль три сестры, грустя, мечтают В прохладной тишине садов. Всё, как и прежде, лямку тянет. Когда ж падет с театра ржа, Актер освобожденный встанет, И грянет действо мятежа.
В театре
Иннокентий Анненский
Часто, наскучив игрой бесталанною, Я забываюсь в толпе, Разные мысли, несвязные, странные, Бродят тогда в голове. Тихо мне шепчет мечта неотлучная: Вот наша жизнь пред тобой, Та же комедия, длинная, скучная, Разве что автор другой. А ведь сначала, полны ожидания, Входим мы… Пламень в груди… Много порывов, и слез, и желания, Много надежд впереди. Но чуть ступили на сцену мы новую — Пламень мгновенно погас: Глупо лепечем мы роль бестолковую, Холодно слушают нас. Если ж среди болтовни утомительной В ком-нибудь вырвется стон И зазвучит обо всем, что мучительно В сердце подслушает он,— Тут-то захлопают!.. Рукоплескания, Крики… Минута пройдет… Мощное слово любви и страдания Так же бесплодно замрет. Тянутся, тянутся сцены тяжелые, Стынут, черствея, сердца, Мы пропускаем уж сцены веселые, Ждем терпеливо конца. Занавесь спущена… Лавры завидные, Может гордиться артист; Слышно порой сожаленье обидное, Чаще зевота и свист. Вот и разъехались… Толки безвредные Кончены… Говор затих, Мы-то куда ж теперь денемся, бедные, Гаеры жалкие их! В длинном гробу, как на дроги наемные, Ляжем, — и в путь без сумы Прямо домой через улицы темные Тихо потащимся мы. Выедем за город… Поле широкое… Камни, деревья, кресты… Снизу чернеет нам яма глубокая, Звезды глядят с высоты… Тут мы и станем… И связанных странников Только бы сдать поскорей — В грязный чулан нас запрут, как изгнанников С родины милой своей. Долго ли нас там продержат — не сказано, Что там — не знает никто, Да и нам знать-то того не приказано, Знает хозяин про то.28 декабря 1857
Облокотясь на бархат ложи
Ирина Одоевцева
Облокотясь на бархат ложи, Закутанная в шелк и газ, Она, в изнеможеньи дрожи, Со сцены не сводила глаз. На сцене пели, танцевали Ее любовь, ее судьбу, Мечты и свечи оплывали, Бесцельно жизнь неслась в трубу, Пока блаженный сумрак сцены Не озарил пожар сердец И призрак счастья... Но измены Простить нельзя. Всему конец. Нравоучительно, как в басне, Любовь кончается бедой... — Гори, гори, звезда, и гасни Над театральной ерундой!
В.Н. Анненковой (Мне мил прелестный ваш подарок)
Николай Языков
Мне мил прелестный ваш подарок, Мне мил любезный ваш вопрос! В те дни, как меж лилей и роз, Раскидист, свеж, блестящ и ярок. Цветок веселого житья, Я полон жизни красовался, И здесь в Москве доразвивался И довоспитывался,- я, В те дни, златые дни, быть может, И стоил этих двух венков: А ныне… я уж не таков. Увы! Болезнь крутит и ежит Меня, и ест меня тоска; А вы и ныне благосклонны К тому, чьи песни самозвонны Давно молчат, чья жизнь горька, Кого давно уж, как поэта, И не приветствует никто! Лишь вы теперь,- и вам за то Моя хвала и многи лета! И много, много дай бог вам Созданий стройных, сладкогласных, Прекрасных дум, стихов прекрасных, Таких всегда, какие нам Вы так пленительно дарите; Да будут вечно, как они, Счастливы, ясны ваши дни, И долго, долго вы цветите!
Наш свет — театр
Петр Вяземский
Наш свет — театр; жизнь — драма; содержатель — Наш свет — театр; жизнь — драма; содержатель — Судьба; у ней в руке всех лиц запас: Министр, богач, монах, завоеватель В условный срок выходит напоказ. Простая чернь, отброшенная знатью, В последний ряд отталкивают нас. Но платим мы издержки их проказ, И уж зато подчас, без дальних справок, Когда у них в игре оплошность есть, Даем себе потеху с задних лавок За свой алтын освистывать их честь.
К 50-летию Театра имени Вахтангова
Владимир Семенович Высоцкий
Шагают актёры в ряд, Дышат свободно. Каждый второй — лауреат Или народный. Нас тоже манила слава, Мы в школе учились тогда, Но, как нам сказал Захава, Лишь лучших берут сюда! Для лучших — и мясо из супа, Для лучших — ролей мешок, Из лучших составлена труппа, — Значит всё хорошо! Попав в этот сладостный плен, Бегут из него всё реже. Уходят из этих стен Только в главрежи. И вот начальство на бланке Печатью скрепило побег: Отныне пусть на Таганке Добрый живёт человек! Мы кое-что взять успели И кое-кого увели. И вы не осиротели, А мы — так приобрели. И… шагают театры в ряд, Вместе, хоть разных рангов, В этом во всём виноват Только Вахтангов. Другая у нас обитель, Стезя, или, там, стерня, Но спросят вас — говорите, Как Ксидиас: «Он из меня». Делитесь с нами наследством — Мы хлам не заносим в храм! Транжирьте, живя не по средствам, Идёт расточительность вам! С Таганки пришли на Арбат — Дождь не помеха. Празднует старший брат Ровно полвека.
Другие стихи этого автора
Всего: 5428
Иннокентий Анненский
Девиз Таинственной похож На опрокинутое 8: Она - отраднейшая ложь Из всех, что мы в сознаньи носим. В кругу эмалевых минут Ее свершаются обеты, А в сумрак звездами блеснут Иль ветром полночи пропеты. Но где светил погасших лик Остановил для нас теченье, Там Бесконечность - только миг, Дробимый молнией мученья. В качестве загл. - математический знак бесконечности. В кругу эмалевых минут Имеется в виду эмалевый циферблат часов.
Братские могилы
Иннокентий Анненский
Волны тяжки и свинцовы, Кажет темным белый камень, И кует земле оковы Позабытый небом пламень.Облака повисли с высей, Помутнелы — ослабелы, Точно кисти в кипарисе Над могилой сизо-белы.Воздух мягкий, но без силы, Ели, мшистые каменья… Это — братские могилы, И полней уж нет забвенья.
Тоска белого камня
Иннокентий Анненский
Камни млеют в истоме, Люди залиты светом, Есть ли города летом Вид постыло-знакомей?В трафарете готовом Он — узор на посуде… И не все ли равно вам: Камни там или люди?Сбита в белые камни Нищетой бледнолицей, Эта одурь была мне Колыбелью-темницей.Коль она не мелькает Безотрадно и чадно, Так, давя вас, смыкает, И уходишь так жадноВ лиловатость отсветов С высей бледно-безбрежных На две цепи букетов Возле плит белоснежных.Так, устав от узора, Я мечтой замираю В белом глянце фарфора С ободочком по краю.
Там
Иннокентий Анненский
Ровно в полночь гонг унылый Свел их тени в черной зале, Где белел Эрот бескрылый Меж искусственных азалий.Там, качаяся, лампады Пламя трепетное лили, Душным ладаном услады Там кадили чаши лилий.Тварь единая живая Там тянула к брашну жало, Там отрава огневая В клубки медные бежала.На оскала смех застылый Тени ночи наползали, Бесконечный и унылый Длился ужин в черной зале.
Старые эстонки
Иннокентий Анненский
Из стихов кошмарной совестиЕсли ночи тюремны и глухи, Если сны паутинны и тонки, Так и знай, что уж близко старухи, Из-под Ревеля близко эстонки. Вот вошли,- приседают так строго, Не уйти мне от долгого плена, Их одежда темна и убога, И в котомке у каждой полено. Знаю, завтра от тягостной жути Буду сам на себя непохожим… Сколько раз я просил их: «Забудьте…» И читал их немое: «Не можем». Как земля, эти лица не скажут, Что в сердцах похоронено веры… Не глядят на меня — только вяжут Свой чулок бесконечный и серый. Но учтивы — столпились в сторонке… Да не бойся: присядь на кровати… Только тут не ошибка ль, эстонки? Есть куда же меня виноватей. Но пришли, так давайте калякать, Не часы ж, не умеем мы тикать. Может быть, вы хотели б поплакать? Так тихонько, неслышно… похныкать? Иль от ветру глаза ваши пухлы, Точно почки берез на могилах… Вы молчите, печальные куклы, Сыновей ваших… я ж не казнил их… Я, напротив, я очень жалел их, Прочитав в сердобольных газетах, Про себя я молился за смелых, И священник был в ярких глазетах. Затрясли головами эстонки. «Ты жалел их… На что ж твоя жалость, Если пальцы руки твоей тонки, И ни разу она не сжималась? Спите крепко, палач с палачихой! Улыбайтесь друг другу любовней! Ты ж, о нежный, ты кроткий, ты тихий, В целом мире тебя нет виновней! Добродетель… Твою добродетель Мы ослепли вязавши, а вяжем… Погоди — вот накопится петель, Так словечко придумаем, скажем…» Сон всегда отпускался мне скупо, И мои паутины так тонки… Но как это печально… и глупо… Неотвязные эти чухонки…
Старая шарманка
Иннокентий Анненский
Небо нас совсем свело с ума: То огнём, то снегом нас слепило, И, ощерясь, зверем отступила За апрель упрямая зима. Чуть на миг сомлеет в забытьи — Уж опять на брови шлем надвинут, И под наст ушедшие ручьи, Не допев, умолкнут и застынут. Но забыто прошлое давно, Шумен сад, а камень бел и гулок, И глядит раскрытое окно, Как трава одела закоулок. Лишь шарманку старую знобит, И она в закатном мленьи мая Всё никак не смелет злых обид, Цепкий вал кружа и нажимая. И никак, цепляясь, не поймёт Этот вал, что ни к чему работа, Что обида старости растёт На шипах от муки поворота. Но когда б и понял старый вал, Что такая им с шарманкой участь, Разве б петь, кружась, он перестал Оттого, что петь нельзя, не мучась?..
Сиреневая мгла
Иннокентий Анненский
Наша улица снегами залегла, По снегам бежит сиреневая мгла.Мимоходом только глянула в окно, И я понял, что люблю её давно.Я молил её, сиреневую мглу: «Погости-побудь со мной в моём углу,Не мою тоску ты давнюю развей, Поделись со мной, желанная, своей!»Но лишь издали услышал я в ответ: «Если любишь, так и сам отыщешь след.Где над омутом синеет тонкий лёд, Там часочек погощу я, кончив лёт,А у печки-то никто нас не видал… Только те мои, кто волен да удал».
Среди миров
Иннокентий Анненский
Среди миров, в мерцании светил Одной Звезды я повторяю имя… Не потому, чтоб я Ее любил, А потому, что я томлюсь с другими. И если мне сомненье тяжело, Я у Нее одной ищу ответа, Не потому, что от Нее светло, А потому, что с Ней не надо света.
Стальная цикада
Иннокентий Анненский
Я знал, что она вернется И будет со мной — Тоска. Звякнет и запахнется С дверью часовщика… Сердца стального трепет Со стрекотаньем крыл Сцепит и вновь расцепит Тот, кто ей дверь открыл… Жадным крылом цикады Нетерпеливо бьют: Счастью ль, что близко, рады, Муки ль конец зовут?.. Столько сказать им надо, Так далеко уйти… Розно, увы! цикада, Наши лежат пути. Здесь мы с тобой лишь чудо, Жить нам с тобою теперь Только минуту — покуда Не распахнулась дверь… Звякнет и запахнется, И будешь ты так далека… Молча сейчас вернется И будет со мной — Тоска.
Старая усадьба
Иннокентий Анненский
Сердце дома. Сердце радо. А чему? Тени дома? Тени сада? Не пойму.Сад старинный, всё осины — тощи, страх! Дом — руины… Тины, тины что в прудах…Что утрат-то!… Брат на брата… Что обид!… Прах и гнилость… Накренилось… А стоит…Чье жилище? Пепелище?… Угол чей? Мертвой нищей логовище без печей…Ну как встанет, ну как глянет из окна: «Взять не можешь, а тревожишь, старина!Ишь затейник! Ишь забавник! Что за прыть! Любит древних, любит давних ворошить…Не сфальшивишь, так иди уж: у меня Не в окошке, так из кошки два огня.Дам и брашна — волчьих ягод, белены… Только страшно — месяц за год у луны…Столько вышек, столько лестниц — двери нет… Встанет месяц, глянет месяц — где твой след?..»Тсс… ни слова… даль былого — но сквозь дым Мутно зрима… Мимо… мимо… И к живым!Иль истомы сердцу надо моему? Тени дома? Шума сада?.. Не пойму…
Сонет
Иннокентий Анненский
Когда весь день свои костры Июль палит над рожью спелой, Не свежий лес с своей капеллой, Нас тешат: демонской игры За тучей разом потемнелой Раскатно-гулкие шары; И то оранжевый, то белый Лишь миг живущие миры; И цвета старого червонца Пары сгоняющее солнце С небес омыто-голубых. И для ожившего дыханья Возможность пить благоуханья Из чаши ливней золотых.
Солнечный сонет
Иннокентий Анненский
Под стоны тяжкие метели Я думал — ночи нет конца: Таких порывов не терпели Наш дуб и тополь месяца.Но солнце брызнуло с постели Снопом огня и багреца, И вмиг у моря просветлели Морщины древнего лица…И пусть, как ночью, ветер рыщет, И так же рвет, и так же свищет,— Уж он не в гневе божество.Кошмары ночи так далеки, Что пыльный хищник на припеке — Шалун и больше ничего.