Сердце солдата
Бухгалтер он, счетов охапка, Семерки, тройки и нули. И кажется, он спит, как папка В тяжелой голубой пыли. Но вот он с другом повстречался. Ни цифр, ни сплетен, ни котлет. Уж нет его, пропал бухгалтер, Он весь в огне прошедших лет. Как дробь, стучит солдата сердце: «До Петушков рукой подать!» Беги! Рукой подать до смерти, А жизнь в одном — перебежать. Ты скажешь — это от контузий, Пройдет, найдет он жизни нить, Но нити спутались, и узел Уж не распутать — разрубить.Друзья и сверстники развалин И строек сверстники, мой край, Мы сорок лет не разувались, И если нам приснится рай, Мы не поверим. Стой, не мешкай, Не для того мы здесь, чтоб спать! Какой там рай! Есть перебежка — До Петушков рукой подать!
Похожие по настроению
Наполеоновский капрал (из Пьер-жан Беранже)
Аполлон Григорьев
Марш, марш — вперед! Идти ровнее! Держите ружья под приклад… Ребята, целиться вернее, Не тратить попусту заряд! Эх! я состарился на службе, Но вас я, молодых солдат, Старик капрал, учил по дружбе… Ребята, в ряд! не отставать, Не отставать, Не унывать, Вперед — марш, марш! не отставать!Загнул не в час дурное слово Мне офицерик молодой… Его я — хвать, дружка милова… Мне значит: смерть! закон прямой! С досады смертной, с чарки рому Руки не мог я удержать;Погасла трубка… Затянуся, Черт побери в последний раз! Дошли до места… Становлюся… Но не завязывать мне глаз! За труд прощения прошу я, Чур только низко не стрелять… Веди нас бог в страну родную; Ребята, в ряд! не отставать, Не отставать, Не унывать, Вперед, марш — марш! не отставать!
Полусолдат
Денис Васильевич Давыдов
«Нет, братцы, нет: полусолдат Тот, у кого есть печь с лежанкой, Жена, полдюжины ребят, Да щи, да чарка с запеканкой!Вы видели: я не боюсь Ни пуль, ни дротика куртинца; Лечу стремглав, не дуя в ус, На нож и шашку кабардинца.Всё так! Но прекратился бой, Холмы усыпались огнями, И хохот обуял толпой, И клики вторятся горами,И всё кипит, и всё гремит; А я, меж вами одинокой, Немою грустию убит, Душой и мыслию далеко.Я не внимаю стуку чаш И спорам вкруг солдатской каши; Улыбки нет на хохот ваш; Нет взгляда на проказы ваши!Таков ли был я в век златой На буйной Висле, на Балкане, На Эльбе, на войне родной, На льдах Торнео, на Секване?Бывало, слово: друг, явись! И уж Денис с коня слезает; Лишь чашей стукнут — и Денис Как тут — и чашу осушает.На скачку, на борьбу готов, И, чтимый выродком глупцами, Он, расточитель острых слов, Им хлещет прозой и стихами.Иль в карты бьется до утра, Раскинувшись на горской бурке; Или вкруг светлого костра Танцует с девками мазурки.Нет, братцы, нет: полусолдат Тот, у кого есть печь с лежанкой, Жена, полдюжины ребят, Да щи, да чарка с запеканкой!»Так говорил наездник наш, Оторванный судьбы веленьем От крова мирного — в шалаш, На сечи, к пламенным сраженьям.Аракс шумит, Аракс шумит, Араксу вторит ключ нагорный, И Алагёз, нахмурясь, спит, И тонет в влаге дол узорный;И веет с пурпурных садов Зефир восточным ароматом, И сквозь сребристых облаков Луна плывет над Араратом.Но воин наш не упоен Ночною роскошью полуденного края… С Кавказа глаз не сводит он, Где подпирает небосклон Казбека груда снеговая…На нем знакомый вихрь, на нем громады льда, И над челом его, в тумане мутном, Как Русь святая, недоступном, Горит родимая звезда.
Всегда в бою
Эдуард Асадов
Когда война катилась, подминая Дома и судьбы сталью гусениц. Я был где надо — на переднем крае. Идя в дыму обугленных зарниц. Бывало все: везло и не везло, Но мы не гнулись и не колебались, На нас ползло чудовищное зло, И мира быть меж нами не могло, Тут кто кого — контакты исключались! И думал я: окончится война — И все тогда переоценят люди. Навек придет на землю тишина. И ничего-то скверного не будет, Обид и боли годы не сотрут. Ведь люди столько вынесли на свете, Что, может статься, целое столетье Ни ложь, ни зло в сердцах не прорастут, Имея восемнадцать за спиною, Как мог я знать в мальчишеских мечтах, Что зло подчас сразить на поле боя Бывает даже легче, чем в сердцах? И вот войны уж и в помине нет. А порохом тянуть не перестало. Мне стало двадцать, стало тридцать лет, И больше тоже, между прочим, стало. А все живу, волнуясь и борясь. Да можно ль жить спокойною судьбою, Коль часто в мире возле правды — грязь И где-то подлость рядом с добротою?! И где-то нынче в гордое столетье Порой сверкают выстрелы во мгле. И есть еще предательство на свете, И есть еще несчастья на земле. И под ветрами с четырех сторон Иду я в бой, как в юности когда-то, Гвардейским стягом рдеет небосклон, Наверно, так вот в мир я и рожден — С душой поэта и судьбой солдата. За труд, за честь, за правду и любовь По подлецам, как в настоящем доте, Машинка бьет очередями слов, И мчится лента, словно в пулемете… Вопят? Ругают? Значит, все как должно. И, правду молвить, все это по мне. Ведь на войне — всегда как на войне! Тут кто кого. Контакты невозможны! Когда ж я сгину в ветре грозовом, Друзья мои, вы жизнь мою измерьте И молвите: — Он был фронтовиком И честно бился пулей и стихом За свет и правду с юности до смерти!
Начальники и рядовые
Игорь Северянин
Начальники и рядовые, Вы, проливающие кровь, Да потревожат вас впервые Всеоправданье и любовь! О, если бы в душе солдата, — Но каждого, на навсегда, — Сияла благостно и свято Всечеловечности звезда! О, если б жизнь, живи, не мешкай! — Как неотъемлемо — твое, Любил ты истинно, с усмешкой Ты только гладил бы ружье!.. И если б ты, раб оробелый, — Но человек! но царь! но бог! — Души своей, как солнце, белой Познать всю непобедность мог. Тогда сказали бы все дружно! Я не хочу, — мы не хотим! И рассмеялись бы жемчужно Над повелителем своим… Кого б тогда он вел к расстрелу? Ужели всех? ужели ж всех?… Вот солнце вышло и запело! И всюду звон, и всюду смех! О, споры! вы, что неизбежны, Как хлеб, мы нудно вас жуем. Солдаты! люди! будьте нежны С незлобливым своим ружьем. Не разрешайте спора кровью, Ведь спор ничем не разрешим. Всеоправданьем, вселюбовью Мы никогда не согрешим! Сверкайте, сабли! Стройтесь, ружья! Игрушки удалой весны И лирового златодружья Легко-бряцающие сны! Сверкайте, оголяйтесь, сабли, Переливайтесь, как ручей! Но чтобы души не ослабли, Ни капли крови и ничьей! А если молодо безумно И если пир, и если май, Чтоб было весело и шумно, Бесцельно в небеса стреляй!
Часовой
Иван Суриков
Полночь. Злая стужа На дворе трещит. Месяц облаками Серыми закрыт.У большого зданья В улице глухой Мерными шагами Ходит часовой.Под его ногами Жесткий снег хрустит, А кругом глухая Улица молчит;Но шагает ровно Бравый часовой, И ружье он крепко Жмет к плечу рукой.Вспомнился солдату Край его родной; Вспомнилась избушка С белою трубой;Вспомнилась голубка, Милая жена: Чай, теперь на печке Спит давно она.Может быть, ей снится, Как мороз трещит, Как солдат озябший На часах стоит.
Я не помню, сутки или десять…
Константин Михайлович Симонов
Я не помню, сутки или десять Мы не спим, теряя счет ночам. Вы в похожей на Мадрид Одессе Пожелайте счастья москвичам. Днем, по капле нацедив во фляжки, Сотый раз переходя в штыки, Разодрав кровавые тельняшки, Молча умирают моряки. Ночью бьют орудья корпусные... Снова мимо. Значит, в добрый час. Значит, вы и в эту ночь в России — Что вам стоит — вспомнили о нас. Может, врут приметы, кто их знает! Но в Одессе люди говорят: Тех, кого в России вспоминают, Пуля трижды бережет подряд. Третий раз нам всем еще не вышел, Мы под крышей примостились спать. Не тревожьтесь — ниже или выше, Здесь ведь все равно не угадать. Мы сегодня выпили, как дома, Коньяку московский мой запас; Здесь ребята с вами незнакомы, Но с охотой выпили за вас. Выпили за свадьбы золотые, Может, еще будут чудеса... Выпили за ваши голубые, Дай мне бог увидеть их, глаза. Помню, что они у вас другие, Но ведь у солдат во все века, Что глаза у женщин — голубые, Принято считать издалека. Мы вас просим, я и остальные,— Лучше, чем напрасная слеза,— Выпейте вы тоже за стальные Наши, смерть видавшие, глаза. Может быть, они у нас другие, Но ведь у невест во все века, Что глаза у всех солдат — стальные, Принято считать издалека. Мы не все вернемся, так и знайте, Но ребята просят — в черный час Заодно со мной их вспоминайте, Даром, что ли, пьют они за вас!
Казарма
Николай Клюев
Казарма мрачная с промёрзшими стенами, С недвижной полутьмой зияющих углов, Где зреют злые сны осенними ночами Под хриплый перезвон недремлющих часов, —Во сне и наяву встаёт из-за тумана Руиной мрачною из пропасти она, Как остров дикарей на глади океана, Полна зловещих чар и ужасов полна.Казарма дикая, подобная острогу, Кровавою мечтой мне в душу залегла, Ей молодость моя, как некоему богу, Вечерней жертвою принесена была.И часто в тишине полночи бездыханной Мерещится мне въявь военных плацев гладь, Глухой раскат шагов и рокот барабанный — Губительный сигнал: идти и убивать.Но рядом клик другой, могучее сторицей, Рассеивая сны, доносится из тьмы: «Сто раз убей себя, но не живи убийцей, Несчастное дитя казармы и тюрьмы!»
Жизни баловень счастливый
Николай Языков
Жизни баловень счастливый, Два венка ты заслужил; Знать, Суворов справедливо Грудь тебе перекрестил: Не ошибся он в дитяти, Вырос ты — и полетел, Полон всякой благодати, Под знамена русской рати, Горд и радостен и смел. Грудь твоя горит звездами, Ты геройски добыл их В жарких схватках со врагами, В ратоборствах роковых; Воин, смлада знаменитый, Ты еще под шведом был И на финские граниты Твой скакун звучнокопытый Блеск и топот возносил. Жизни бурно-величавой Полюбил ты шум и труд: Ты ходил с войной кровавой На Дунай, на Буг и Прут; Но тогда лишь собиралась Прямо русская война; Многогромная скоплялась Вдалеке — и к нам примчалась Разрушительно-грозна. Чу! труба продребезжала! Русь! тебе надменный зов! Вспомяни ж, как ты встречала Все нашествия врагов! Созови из стран далеких Ты своих богатырей, Со степей, с равнин широких, С рек великих, с гор высоких, От осьми твоих морей! Пламень в небо упирая, Лют пожар Москвы ревет; Златоглавая, святая, Ты ли гибнешь? Русь, вперед! Громче буря истребленья, Крепче смелый ей отпор! Это жертвенник спасенья, Это пламень очищенья, Это Фениксов костер! Где же вы, незванны гости, Сильны славой и числом? Снег засыпал ваши кости! Вам почетный был прием! Упилися еле живы Вы в московских теремах, Тяжелы домой пошли вы, Безобразно полегли вы На холодных пустырях! Вы отведать русской силы Шли в Москву: за делом шли! Иль не стало на могилы Вам отеческой земли! Много в этот год кровавый, В эту смертную борьбу, У врагов ты отнял славы, Ты, боец чернокудрявый, С белым локоном на лбу! Удальцов твоих налетом Ты, их честь, пример и вождь, По лесам и по болотам, Днем и ночью, в вихрь и дождь, Сквозь огни и дым пожара Мчал врагам, с твоей толпой Вездесущ, как божья кара, Страх нежданного удара И нещадный, дикий бой! Лучезарна слава эта, И конца не будет ей; Но такие ж многи лета И поэзии твоей: Не умрет твой стих могучий, Достопамятно-живой, Упоительный, кипучий, И воинственно-летучий, И разгульно-удалой. Ныне ты на лоне мира: И любовь и тишину Нам поет златая лира, Гордо певшая войну. И как прежде громогласен Был ее воинский лад, Так и ныне свеж и ясен, Так и ныне он прекрасен, Полный неги и прохлад.
За того парня
Роберт Иванович Рождественский
Я сегодня до зари встану. По широкому пройду полю. Что-то с памятью моей стало: все, что было не со мной, помню. Бьют дождинки по щекам впалым. Для вселенной двадцать лет – мало. Даже не был я знаком с парнем, обещавшим: ''Я вернусь, мама!..'' А степная трава пахнет горечью. Молодые ветра зелены. Просыпаемся мы. И грохочет над полночью то ли гроза, то ли эхо прошедшей войны. Обещает быть весна долгой. Ждет отборного зерна пашня. И живу я на земле доброй за себя и за того парня. Я от тяжести такой горблюсь. Но иначе жить нельзя, если все зовет меня его голос, все звучит во мне его песня. А степная трава пахнет горечью. Молодые ветра зелены. Просыпаемся мы. И грохочет над полночью то ли гроза, то ли эхо прошедшей войны.
Солдатская песня
Владимир Семенович Высоцкий
На голом на плацу, на вахтпараде, В казарме, на часах - все дни подряд Безвестный, не представленный к награде, Справляет службу ратную солдат. И какие бы ни дули Ураганные ветра, Он - в дозоре, в карауле От утра и до утра. "Напра!.. Нале!.. В ружье! На пле!.. Бегом - в расположение!" А я пою: Ать-два, ать-два, Живем мы однова, А тяжело в учении - Легко в бою! Если ломит враг - бабы слезы льют,- Ядра к пушечкам подтаскивай! Я перед боем - тих, я в атаке - лют, Ну а после боя - ласковый. Меня гоняют до седьмого пота, Всяк может младшим чином помыкать,- Но все-таки центральные ворота Солдату поручают охранять. Как бы в рог его не гнули, Распрямится снова он. Штык - дурак, и дуры - пули,- Ежели солдат умен. "В штыки! К но-ги! Равняйсь! Беги! Ползком - в расположение!" А я - пою. "Коли! Руби!" Ту би ор нот ту би,- Но тяжело в учении - Легко в бою! Если враг бежит и гремит салют - Зелена вина подтаскивай! Я пред боем - тих, я в атаке - лют, Ну а после боя - ласковый.
Другие стихи этого автора
Всего: 2111941
Илья Эренбург
Мяли танки теплые хлеба, И горела, как свеча, изба. Шли деревни. Не забыть вовек Визга умирающих телег, Как лежала девочка без ног, Как не стало на земле дорог. Но тогда на жадного врага Ополчились нивы и луга, Разъярился даже горицвет, Дерево и то стреляло вслед, Ночью партизанили кусты И взлетали, как щепа, мосты, Шли с погоста деды и отцы, Пули подавали мертвецы, И, косматые, как облака, Врукопашную пошли века. Шли солдаты бить и перебить, Как ходили прежде молотить. Смерть предстала им не в высоте, А в крестьянской древней простоте, Та, что пригорюнилась, как мать, Та, которой нам не миновать. Затвердело сердце у земли, А солдаты шли, и шли, и шли, Шла Урала темная руда, Шли, гремя, железные стада, Шел Смоленщины дремучий бор, Шел глухой, зазубренный топор, Шли пустые, тусклые поля, Шла большая русская земля.
Колыбельная
Илья Эренбург
Было много светлых комнат, А теперь темно, Потому что может бомба Залететь в окно. Но на крыше три зенитки И большой снаряд, А шары на тонкой нитке Выстроились в ряд. Спи, мой мальчик, спи, любимец. На дворе война. У войны один гостинец: Сон и тишина. По дороге ходят ирод, Немец и кощей, Хочет он могилы вырыть, Закопать детей. Немец вытянул ручища, Смотрит, как змея. Он твои игрушки ищет, Ищет он тебя, Хочет он у нас согреться, Душу взять твою, Хочет крикнуть по-немецки: «Я тебя убью». Если ночью все уснули, Твой отец не спит. У отца для немца пули, Он не проглядит, На посту стоит, не дышит — Ночи напролет. Он и писем нам не пишет Вот уж скоро год, Он стоит, не спит ночами За дитя свое, У него на сердце камень, А в руке ружье. Спи, мой мальчик, спи, любимец. На дворе война. У войны один гостинец: Сон и тишина.
В мае 1945
Илья Эренбург
1 Когда она пришла в наш город, Мы растерялись. Столько ждать, Ловить душою каждый шорох И этих залпов не узнать. И было столько муки прежней, Ночей и дней такой клубок, Что даже крохотный подснежник В то утро расцвести не смог. И только — видел я — ребенок В ладоши хлопал и кричал, Как будто он, невинный, понял, Какую гостью увидал. 2 О них когда-то горевал поэт: Они друг друга долго ожидали, А встретившись, друг друга не узнали На небесах, где горя больше нет. Но не в раю, на том земном просторе, Где шаг ступи — и горе, горе, горе, Я ждал ее, как можно ждать любя, Я знал ее, как можно знать себя, Я звал ее в крови, в грязи, в печали. И час настал — закончилась война. Я шел домой. Навстречу шла она. И мы друг друга не узнали. 3 Она была в линялой гимнастерке, И ноги были до крови натерты. Она пришла и постучалась в дом. Открыла мать. Был стол накрыт к обеду. «Твой сын служил со мной в полку одном, И я пришла. Меня зовут Победа». Был черный хлеб белее белых дней, И слезы были соли солоней. Все сто столиц кричали вдалеке, В ладоши хлопали и танцевали. И только в тихом русском городке Две женщины как мертвые молчали.
Ода
Илья Эренбург
Брожу по площадям унылым, опустелым. Еще смуглеют купола и реет звон едва-едва, Еще теплеет бедное тело Твое, Москва. Вот уж всадники скачут лихо. Дети твои? или вороны? Близок час, ты в прах обратишься — Кто? душа моя? или бренный город? На север и на юг, на восток и на запад Длинные дороги, а вдоль них кресты. Крест один — на нем распята, Россия, ты! Гляжу один, и в сердце хилом Отшумели дни и закатились имена. Обо всем скажу я — это было, Только трудно вспоминать. Что же! Умирали царства и народы. В зыбкой синеве Рассыпались золотые звезды, Отгорал великий свет. Родина, не ты ли малая песчинка? О душа моя, летучая звезда, В этой вечной вьюге пролетаешь мимо, И не всё ль равно куда? Говорят — предел и революция. Слышать топот вечного Коня. И в смятеньи бьются Над последнею страницей Бытия. Вот и мой конец — я знаю. Но, дойдя до темной межи, Славлю я жизнь нескончаемую, Жизнь, и только жизнь! Вы сказали — смута, брань и войны, Вы убили, забыли, ушли. Но так же глубок и покоен Сон золотой земли. И что все волненья, весь ропот, Всё, что за день смущает вас, Если солнце ясное и далекое Замрет, уйдет в урочный час. Хороните нового Наполеона, Раздавите малого червя — Минет год, и травой зеленой Зазвенят весенние поля. Так же будут шумные ребята Играть и расти, расти, как трава, Так же будут девушки в часы заката Слушать голос ветра и любви слова. Сколько, сколько весен было прежде? И кресты какие позади? Но с такой же усмешкой нежной Мать поднесет младенца к груди. И когда земля навек остынет, Отцветут зеленые сады, И когда забудется даже грустное имя Мертвой звезды, — Будет жизнь цвести в небесном океане, Бить струей золотой без конца, Тихо теплеть в неустанном дыхании Творца. Ныне, на исходе рокового года, Досказав последние слова, Славлю жизни неизменный облик И ее высокие права. Был, отцвел — мгновенная былинка… Не скорби — кончая жить. Славлю я вовек непобедимую Жизнь.
Я помню, давно уже я уловил
Илья Эренбург
Я помню, давно уже я уловил, Что Вы среди нас неживая. И только за это я Вас полюбил, Последней любовью сгорая. За то, что Вы любите дальние сны И чистые белые розы. За то, что Вам, знаю, навек суждены По-детски наивные грезы. За то, что в дыханье волнистых волос Мне слышится призрачный ладан. За то, что Ваш странно нездешний вопрос Не может быть мною разгадан. За то, что цветы, умирая, горят, За то, что Вы скоро умрете, За то, что творите Ваш страшный обряд И это любовью зовете.
Я знаю, что Вы, светлая, покорно умираете
Илья Эренбург
Я знаю, что Вы, светлая, покорно умираете, Что Вас давно покинули страданье и тоска И, задремавши вечером, Вы тихо-тихо таете, Как тают в горных впадинах уснувшие снега. Вы тихая, Вы хрупкая, взгляну, и мне не верится, Что Вы еще не умерли, что вы еще живы. И мне так странно хочется, затем лишь, чтоб увериться, Рукой слегка дотронуться до Вашей головы. Я Вам пою, и песнею я сердце убаюкаю, Чтоб Вы могли, с улыбкою растаяв, — умереть. Но если б вы увидели, с какою страшной мукою, Когда мне плакать хочется, я начинаю петь…
Что любовь, Нежнейшая безделка
Илья Эренбург
Что любовь? Нежнейшая безделка. Мало ль жемчуга и серебра? Милая, я в жизни засиделся, Обо мне справляются ветра. Видя звезд пленительный избыток, Я к земле сгибаюсь тяжело — На горбу слепого следопыта Прорастает темное крыло. И меня пугает равнодушье. Это даже не былая боль, А над пестрым ворохом игрушек Звездная рождественская соль. Но тебя я не могу покинуть! Это — голову назад — еще!— В землю уходящей Прозерпины Пахнущее тополем плечо. Но твое дыханье в диком мире — Я ладонью заслонил — дыши!— И никто не снимет этой гири С тихой загостившейся души.
Чем расставанье горше и труднее
Илья Эренбург
Чем расставанье горше и труднее, Тем проще каждодневные слова: Больного сердца праздные затеи. А простодушная рука мертва, Она сжимает трубку или руку. Глаза еще рассеянно юлят, И вдруг ныряет в смутную разлуку Как бы пустой, остекленелый взгляд. О, если бы словами, но не теми, — Быть может, взглядом, шорохом, рукой Остановить, обезоружить время И отобрать заслуженный покой! В той немоте, в той неуклюжей грусти — Начальная густая тишина, Внезапное и чудное предчувствие Глубокого полуденного сна.
Ты вспомнил все, Остыла пыль дороги
Илья Эренбург
Ты вспомнил все. Остыла пыль дороги. А у ноги хлопочут муравьи, И это — тоже мир, один из многих, Его не тронут горести твои. Как разгадать, о чем бормочет воздух! Зачем закат заночевал в листве! И если вечером взглянуть на звезды, Как разыскать себя в густой траве!
У Эбро
Илья Эренбург
На ночь глядя выслали дозоры. Горя повидали понтонеры. До утра стучали пулеметы, Над рекой сновали самолеты, С гор, раздроблены, сползали глыбы, Засыпали, проплывая, рыбы, Умирая, подымались люди, Не оставили они орудий, И зенитки, заливаясь лаем, Били по тому, что было раем. Другом никогда не станет недруг, Будь ты, ненависть, густой и щедрой, Чтоб не дать врагам ни сна, ни хлеба, Чтобы не было над ними неба, Чтоб не ластились к ним дома звери, Чтоб не знать, не говорить, не верить, Чтобы мудрость нас не обманула, Чтобы дулу отвечало дуло, Чтоб прорваться с боем через реку К утреннему, розовому веку.
Там, где темный пруд граничит с лугом
Илья Эренбург
Там, где темный пруд граничит с лугом И где ночь кувшинками цветет, Рассекая воду, плавно, круг за кругом, Тихий лебедь медленно плывет. Но лишь тонкий месяц к сонным изумрудам Подольет лучами серебро, Лебедь, уплывая, над печальным прудом Оставляет белое перо.
Средь мотоциклетовых цикад
Илья Эренбург
Средь мотоциклетовых цикад Слышу древних баобабов запах. Впрочем, не такая ли тоска Обкарнала страусов на шляпы? Можно вылить бочки сулемы, Зебу превратить в автомобили, Но кому же нужно, чтобы мы Так доисторически любили? Чтобы губы — бешеный лоскут, Створки раковин, живое мясо, Захватив помадную тоску, Задыхались напастями засух. Чтобы сразу, от каких-то слов, Этот чинный, в пиджаке и шляпе, Мот бы, как неистовый циклоп, Нашу круглую звезду облапить? Чтобы пред одной, и то не той, Ни в какие радости не веря, Изойти берложной теплотой На смерть ошарашенного зверя.