M-me sans-gene (рассказ путешественницы)
Это было в тропической Мексике, Где еще не спускался биплан, Где так вкусны пушистые персики, В белом ранчо у моста лиан. Далеко-далеко, за льяносами, Где цветы ядовитее змей, С индианками плоско-курносыми Повстречалась я в жизни моей. Я гостила у дикого племени, Кругозор был и ярок, и нов, Много-много уж этому времени! Много-много уж этому снов! С жаркой кровью, бурливее кратера, Краснокожий метал бумеранг, И нередко от выстрела скваттера Уносил его стройный мустанг. А бывало пунцовыми ранами Пачкал в ранчо бамбуковый пол... Я кормила индейца бананами, Уважать заставляла свой пол... Задушите меня, зацарапайте, Предпочтенье отдам дикарю, Потому что любила на Западе И за это себя не корю...
Похожие по настроению
Корреспонденция Бальмонта из Мексики
Александр Александрович Блок
Я бандит, я бандит! Поднося мне яду склянку, Говорила мексиканка: «У тебя печальный вид. Верно, ты ходил в Пампасы: Загрязненные лампасы — Стыд!» Увлеченный, Упоенный, Озираясь, Упиваясь, С мексиканкой обнимаясь, Я — веселый — Целовал Мексиканские подолы, Взор метал Из-под сонных Вежд, но страстных, Воспаленных, Но прекрасных… Сдвинул на ухо сомбреро (Приближался кабалеро), Стал искать Рукоять Шпаги, сабли и кинжала — Не нашел, — Мексиканка убежала В озаренный тихий дол. Я ж, совсем подобен трупу, К утру прибыл в Гуаделупу И почил В сладкой дреме И в истоме, В старом доме, На соломе, Набираясь новых сил. И во сне меня фламинго В Сан-Доминго Пригласил. Григорий Е. (псевдоним)
Юг на Севере
Игорь Северянин
Я остановила у эскимосской юрты Пегого оленя, — он поглядел умно. А я достала фрукты И стала пить вино. И в тундре — вы понимаете? — стало южно… В щелчках мороза — дробь кастаньет… И захохотала я жемчужно, Наведя на эскимоса свой лорнет.
Бежать в льяносы
Игорь Северянин
Я в ранней юности любил Эмара, Очарование его рассказов. Моей фантазии, рабе экстазов, Дороже многого семья омара… Дороже многого душе фантаста Вы, краснокожие, и вы, пампассы! Все наши фабрики и все лампасы За вас отдал бы я, как груз балласта. Все дети города больны, курносы, Бездушны женщины, мужчины грубы, Вампиры в смокингах, в пальто инкубы… Бежим, мечта моя, бежим в льяносы!
Америка (по Жюль-Верну)
Игорь Северянин
Ты, мечта тропическая, рада Устремить туда крылато танцы, Где в рубинной Рио-Колорадо Плещутся порой арауканцы… Где воды рубиннее задоры — Что пред ними Колорадо-Рио? — Пламенят в груди растреадоры, И дрожит в испуге тольдерия… Где мустанг, летя в травезиасы, Зарывает ноги в меданосы И детей узорной красной расы Сбрасывает в шутку в эстеросы… Где под всклики буйного помперо Злой докас забрасывает лассо, Уре-Ланквем в скорби горько-серо, И шуршат волнистые пампасы. Где плывут, как дымы, жертвы небу Стонно-раскаленной Аргентины, Алые туманы Кобу-Лебу, Застилая пряные картины… Мчитесь, феерические грезы, На далекий запад патагонца, В звонкие окрестности Мендозы, В пламени литаврового солнца! Мчитесь в край, где гулко-ломки Анды, Но на это несмотря, однако, Все ж охотятся отважно гранды На верблюдов, истых гуанако… Мчитесь в край, где шелковы вагоны И жестоко-жестки флибустьеры. Мчитесь, грезы, не боясь погони: Вас от прозы скроют Кордильеры.
Мексиканский романсеро
Иосиф Александрович Бродский
Кактус, пальма, агава. Солнце встает с Востока, улыбаясь лукаво, а приглядись — жестоко. Испепеленные скалы, почва в мертвой коросте. Череп в его оскале! И в лучах его — кости! С голой шеей, уродлив, на телеграфном насесте стервятник — как иероглиф падали в буром тексте автострады. Направо пойдешь — там стоит агава. Она же — налево. Прямо — груда ржавого хлама. Вечерний Мехико-Сити. Лень и слепая сила в нем смешаны, как в сосуде. И жизнь течет, как текила. Улицы, лица, фары. Каждый второй — усатый. На Авениде Реформы — масса бронзовых статуй. Подле каждой, на кромке тротуара, с рукою протянутой — по мексиканке с грудным младенцем. Такою фигурой — присохшим плачем — и увенчать бы на деле памятник Мексике. Впрочем, и под ним бы сидели. Сад громоздит листву и не выдает нас зною. (Я не знал, что существую, пока ты была со мною.) Площадь. Фонтан с рябою нимфою. Скаты кровель. (Покуда я был с тобою, я видел все вещи в профиль.) Райские кущи с адом голосов за спиною. (Кто был все время рядом, пока ты была со мною?) Ночь с багровой луною, как сургуч на конверте. (Пока ты была со мною, я не боялся смерти.) Вечерний Мехико-Сити. Большая любовь к вокалу. Бродячий оркестр в беседке горланит «Гвадалахару». Веселый Мехико-Сити. Точно картина в раме, но неизвестной кисти, он окружен горами. Вечерний Мехико-Сити. Пляска веселых литер кока-колы. В зените реет ангел-хранитель. Здесь это связано с риском быть подстреленным сходу, сделаться обелиском и представлять Свободу. Что-то внутри, похоже, сорвалось и раскололось. Произнося «О, Боже», слышу собственный голос. Так страницу мараешь ради мелкого чуда. Так при этом взираешь на себя ниоткуда. Это, Отче, издержки жанра (правильней — жара). Сдача медная с решки безвозмездного дара. Как несхоже с мольбою! Так, забыв рыболова, рыба рваной губою тщетно дергает слово. Веселый Мехико-Сити. Жизнь течет, как текила. Вы в харчевне сидите. Официантка забыла о вас и вашем омлете, заболтавшись с брюнетом. Впрочем, как все на свете. По крайней мере, на этом. Ибо, смерти помимо, все, что имеет дело с пространством, — все заменимо. И особенно тело. И этот вам уготован жребий, как мясо с кровью. В нищей стране никто вам вслед не смотрит с любовью. Стелющаяся полого грунтовая дорога, как пыльная форма бреда, вас приводит в Ларедо. С налитым кровью глазом вы осядете наземь, подломивши колени, точно бык на арене. Жизнь бессмысленна. Или слишком длинна. Что в силе речь о нехватке смысла оставляет — как числа в календаре настенном. Что удобно растеньям, камню, светилам. Многим предметам. Но не двуногим.
Песенка провинциальной барышни
Леонид Алексеевич Филатов
Мне снится ночами Веселый ковбой, Он издали манит Меня за собой. По знойной равнине, Сквозь рыжую пыль, Он мчится, пьянея От бешеных миль. Потертые джинсы, Дубленый загар И яростный запах Дешевых сигар. И к шляпе, что сбита Слегка на висок, Небрежно приколот Степной колосок. Я знаю, что этот Веселый ковбой Когда-нибудь станет Моею судьбой. Мы вместе поскачем На быстром коне, И это случится Уже не во сне!..
Ошибка
Саша Чёрный
Это было в провинции, в страшной глуши. Я имел для души Дантистку с телом белее известки и мела, А для тела — Модистку с удивительно нежной душой. Десять лет пролетело. Теперь я большой: Так мне горько и стыдно И жестоко обидно: Ах, зачем прозевал я в дантистке Прекрасное тело, А в модистке Удивительно нежную душу! Так всегда: Десять лет надо скучно прожить, Чтоб понять иногда, Что водой можно жажду свою утолить, А прекрасные розы — для носа. О, я продал бы книги свои и жилет (Весною они не нужны)И под свежим дыханьем весны Купил бы билет И поехал в провинцию, в страшную глушь: Но, увы! Ехидный рассудок уверенно каркает: Чушь! Не спеши — У дантистки твоей, У модистки твоей Нет ни тела уже, ни души.
Стилизованный осел
Саша Чёрный
(Ария для безголосых) Голова моя — темный фонарь с перебитыми стеклами, С четырех сторон открытый враждебным ветрам. По ночам я шатаюсь с распутными, пьяными Феклами, По утрам я хожу к докторам. Тарарам. Я волдырь на сиденье прекрасной российской словесности, Разрази меня гром на четыреста восемь частей! Оголюсь и добьюсь скандалёзно-всемирной известности, И усядусь, как нищий-слепец, на распутье путей. Я люблю апельсины и все, что случайно рифмуется, У меня темперамент макаки и нервы как сталь. Пусть любой старомодник из зависти злится и дуется И вопит: «Не поэзия — шваль!» Врешь! Я прыщ на извечном сиденье поэзии, Глянцевито-багровый, напевно-коралловый прыщ, Прыщ с головкой белее несказанно-жженой магнезии, И галантно-развязно-манерно-изломанный хлыщ. Ах, словесные, тонкие-звонкие фокусы-покусы! Заклюю, забрыкаю, за локоть себя укушу. Кто не понял — невежда. К нечистому! Накося — выкуси. Презираю толпу. Попишу? Попишу, попишу… Попишу животом, и ноздрей, и ногами, и пятками, Двухкопеечным мыслям придам сумасшедший размах, Зарифмую все это для стиля яичными смятками И пойду по панели, пойду на бесстыжих руках…
Другие стихи этого автора
Всего: 1460К воскресенью
Игорь Северянин
Идут в Эстляндии бои, — Грохочут бешено снаряды, Проходят дикие отряды, Вторгаясь в грустные мои Мечты, вершащие обряды. От нескончаемой вражды Политиканствующих партий Я изнемог; ищу на карте Спокойный угол: лик Нужды Еще уродливей в азарте. Спаси меня, Великий Бог, От этих страшных потрясений, Чтоб в благостной весенней сени Я отдохнуть немного мог, Поверив в чудо воскресений. Воскресни в мире, тихий мир! Любовь к нему, в сердцах воскресни! Искусство, расцвети чудесней, Чем в дни былые! Ты, строй лир, Бряцай нам радостные песни!
Кавказская рондель
Игорь Северянин
Январский воздух на Кавказе Повеял северным апрелем. Моя любимая, разделим Свою любовь, как розы — в вазе… Ты чувствуешь, как в этой фразе Насыщены все звуки хмелем? Январский воздух на Кавказе Повеял северным апрелем.
Она, никем не заменимая
Игорь Северянин
Посв. Ф.М.Л. Она, никем не заменимая, Она, никем не превзойденная, Так неразлюбчиво-любимая, Так неразборчиво влюбленная, Она вся свежесть призаливная, Она, моряна с далей севера, Как диво истинное, дивная, Меня избрав, в меня поверила. И обязала необязанно Своею верою восторженной, Чтоб все душой ей было сказано, Отторгнувшею и отторженной. И оттого лишь к ней коронная Во мне любовь неопалимая, К ней, кто никем не превзойденная, К ней, кто никем не заменимая!
Январь
Игорь Северянин
Январь, старик в державном сане, Садится в ветровые сани, — И устремляется олень, Воздушней вальсовых касаний И упоительней, чем лень. Его разбег направлен к дебрям, Где режет он дорогу вепрям, Где глухо бродит пегий лось, Где быть поэту довелось… Чем выше кнут, — тем бег проворней, Тем бег резвее; все узорней Пушистых кружев серебро. А сколько визга, сколько скрипа! То дуб повалится, то липа — Как обнаженное ребро. Он любит, этот царь-гуляка, С душой надменного поляка, Разгульно-дикую езду… Пусть душу грех влечет к продаже: Всех разжигает старец, — даже Небес полярную звезду!
Странно
Игорь Северянин
Мы живём, точно в сне неразгаданном, На одной из удобных планет… Много есть, чего вовсе не надо нам, А того, что нам хочется, нет...
Поэза о солнце, в душе восходящем
Игорь Северянин
В моей душе восходит солнце, Гоня невзгодную зиму. В экстазе идолопоклонца Молюсь таланту своему.В его лучах легко и просто Вступаю в жизнь, как в листный сад. Я улыбаюсь, как подросток, Приемлю все, всему я рад.Ах, для меня, для беззаконца, Один действителен закон — В моей душе восходит солнце, И я лучиться обречен!
Горький
Игорь Северянин
Талант смеялся… Бирюзовый штиль, Сияющий прозрачностью зеркальной, Сменялся в нём вспенённостью сверкальной, Морской травой и солью пахнул стиль.Сласть слёз солёных знала Изергиль, И сладость волн солёных впита Мальвой. Под каждой кофточкой, под каждой тальмой — Цветов сердец зиждительная пыль.Всю жизнь ничьих сокровищ не наследник, Живописал высокий исповедник Души, смотря на мир не свысока.Прислушайтесь: в Сорренто, как на Капри, Ещё хрустальные сочатся капли Ключистого таланта босяка.
Деревня спит. Оснеженные крыши
Игорь Северянин
Деревня спит. Оснеженные крыши — Развёрнутые флаги перемирья. Всё тихо так, что быть не может тише.В сухих кустах рисуется сатирья Угрозья головы. Блестят полозья Вверх перевёрнутых саней. В надмирьеЛетит душа. Исполнен ум безгрезья.
Не более, чем сон
Игорь Северянин
Мне удивительный вчера приснился сон: Я ехал с девушкой, стихи читавшей Блока. Лошадка тихо шла. Шуршало колесо. И слёзы капали. И вился русый локон. И больше ничего мой сон не содержал... Но, потрясённый им, взволнованный глубоко, Весь день я думаю, встревоженно дрожа, О странной девушке, не позабывшей Блока...
Поэза сострадания
Игорь Северянин
Жалейте каждого больного Всем сердцем, всей своей душой, И не считайте за чужого, Какой бы ни был он чужой. Пусть к вам потянется калека, Как к доброй матери — дитя; Пусть в человеке человека Увидит, сердцем к вам летя. И, обнадежив безнадежность, Все возлюбя и все простив, Такую проявите нежность, Чтоб умирающий стал жив! И будет радостна вам снова Вся эта грустная земля… Жалейте каждого больного, Ему сочувственно внемля.
Nocturne (Струи лунные)
Игорь Северянин
Струи лунные, Среброструнные, Поэтичные, Грустью нежные, — Словно сказка вы Льётесь, ласковы, Мелодичные Безмятежные.Бледно-палевы, Вдруг упали вы С неба синего; Льётесь струями Со святынь его Поцелуями. Скорбь сияния… Свет страдания…Лейтесь, вечные, Бесприютные — Как сердечные Слезы жаркие!.. Вы, бескровные, Лейтесь ровные, — Счастьем мутные, Горем яркие…
На смерть Блока
Игорь Северянин
Мгновенья высокой красы! — Совсем незнакомый, чужой, В одиннадцатом году, Прислал мне «Ночные часы». Я надпись его приведу: «Поэту с открытой душой». Десятый кончается год С тех пор. Мы не сблизились с ним. Встречаясь, друг к другу не шли: Не стужа ль безгранных высот Смущала поэта земли?.. Но дух его свято храним Раздвоенным духом моим. Теперь пережить мне дано Кончину еще одного Собрата-гиганта. О, Русь Согбенная! горбь, еще горбь Болящую спину. Кого Теряешь ты ныне? Боюсь, Не слишком ли многое? Но Удел твой — победная скорбь. Пусть варваром Запад зовет Ему непосильный Восток! Пусть смотрит с презреньем в лорнет На русскую душу: глубок Страданьем очищенный взлет, Какого у Запада нет. Вселенную, знайте, спасет Наш варварский русский Восток!