Америка (по Жюль-Верну)
Ты, мечта тропическая, рада Устремить туда крылато танцы, Где в рубинной Рио-Колорадо Плещутся порой арауканцы… Где воды рубиннее задоры — Что пред ними Колорадо-Рио? — Пламенят в груди растреадоры, И дрожит в испуге тольдерия… Где мустанг, летя в травезиасы, Зарывает ноги в меданосы И детей узорной красной расы Сбрасывает в шутку в эстеросы… Где под всклики буйного помперо Злой докас забрасывает лассо, Уре-Ланквем в скорби горько-серо, И шуршат волнистые пампасы. Где плывут, как дымы, жертвы небу Стонно-раскаленной Аргентины, Алые туманы Кобу-Лебу, Застилая пряные картины… Мчитесь, феерические грезы, На далекий запад патагонца, В звонкие окрестности Мендозы, В пламени литаврового солнца! Мчитесь в край, где гулко-ломки Анды, Но на это несмотря, однако, Все ж охотятся отважно гранды На верблюдов, истых гуанако… Мчитесь в край, где шелковы вагоны И жестоко-жестки флибустьеры. Мчитесь, грезы, не боясь погони: Вас от прозы скроют Кордильеры.
Похожие по настроению
Новая Америка
Александр Александрович Блок
Праздник радостный, праздник великий, Да звезда из-за туч не видна… Ты стоишь под метелицей дикой, Роковая, родная страна. За снегами, лесами, степями Твоего мне не видно лица. Только ль страшный простор пред очами, Непонятная ширь без конца? Утопая в глубоком сугробе, Я на утлые санки сажусь. Не в богатом покоишься гробе Ты, убогая финская Русь! Там прикинешься ты богомольной, Там старушкой прикинешься ты, Глас молитвенный, звон колокольный, За крестами — кресты, да кресты… Только ладан твой синий и росный Просквозит мне порою иным… Нет, не старческий лик и не постный Под московским платочком цветным! Сквозь земные поклоны, да свечи, Ектеньи, ектеньи, ектеньи — Шепотливые, тихие речи, Запылавшие щёки твои… Дальше, дальше… И ветер рванулся, Чернозёмным летя пустырём… Куст дорожный по ве́тру метнулся, Словно дьякон взмахнул орарём… А уж там, за рекой полноводной, Где пригнулись к земле ковыли, Тянет гарью горючей, свободной, Слышны гуды в далёкой дали… Иль опять это — стан половецкий И татарская буйная крепь? Не пожаром ли фески турецкой Забуянила дикая степь? Нет, не видно там княжьего стяга, Не шело́мами че́рпают Дон, И прекрасная внучка варяга Не клянёт половецкий полон… Нет, не вьются там по́ ветру чубы, Не пестреют в степях бунчуки… Там чернеют фабричные трубы, Там заво́дские стонут гудки. Путь степной — без конца, без исхода, Степь, да ветер, да ветер, — и вдруг Многоярусный корпус завода, Города из рабочих лачуг… На пустынном просторе, на диком Ты всё та, что была, и не та, Новым ты обернулась мне ликом, И другая волнует мечта… Чёрный уголь — подземный мессия, Чёрный уголь — здесь царь и жених, Но не страшен, невеста, Россия, Голос каменных песен твоих! Уголь стонет, и соль забелелась, И железная воет руда… То над степью пустой загорелась Мне Америки новой звезда!
В синем и далеком океане
Александр Николаевич Вертинский
Вы сегодня нежны, Вы сегодня бледны, Вы сегодня бледнее луны… Вы читали стихи, Вы считали грехи, Вы совсем как ребенок тихи. Ваш лиловый аббат Будет искренно рад И отпустит грехи наугад… Бросьте ж думу свою, Места хватит в раю. Вы усните, а я вам спою. В синем и далеком океане, Где-то возле Огненной Земли, Плавают в сиреневом тумане Мертвые седые корабли. Их ведут слепые капитаны, Где-то затонувшие давно. Утром их немые караваны Тихо опускаются на дно. Ждет их океан в свои объятья, Волны их приветствуют, звеня. Страшны их бессильные проклятья Солнцу наступающего дня… В синем и далеком океане Где-то возле Огненной земли...
Аргонавты
Андрей Белый
Дорога Долга… И, простершие строго Рога Золотые, — — Под облако — — В дымы седые Трубят — — Аргонавты, — Став С нардами: — «Длани Свои простирайте Огню! — И — из солнечной ткани Свою надевайте Броню!» И два раза — — Рога — — Проговорили Строго… 2 Вода — Мельк Алмаза — — И — Блески Червонца И лал, Нестерпимый Для глаза — — Стоусый, — Стоносый, — Льет русые Росы — — Диск Солнца — — В тимпанные Трески И — В визг… Арго, — В ветер Натягивая — — Парус Бледно перловый, И — — Вздрагивая В бирюзовый эфир — — Кузов Клонит… 3 Всё — Минет… Шар — Тонет… Жар — Стынет. И небо В рубинах Над нами; И — — В синий эфир Улетая — — Уже Над орлами — — Наш Арго, Наш Арго, — — Наш Арго — Забил — — Золотыми Крылами.
Великий океан
Илья Сельвинский
Одиннадцать било. Часики сверь В кают-компании с цифрами диска. Солнца нет. Но воздух не сер: Туман пронизан оранжевой искрой.Он золотился, роился, мигал, Пушком по щеке ласкал, колоссальный, Как будто мимо проносят меха Голубые песцы с золотыми глазами.И эта лазурная мглистость несется В сухих золотинках над мглою глубин, Как если б самое солнце Стало вдруг голубым.Но вот загораются синие воды Субтропической широты. На них маслянисто играют разводы, Как буквы «О», как женские рты…О океан, омывающий облако Океанийских окраин! Даже с берега, даже около, Галькой твоей ограян,Я упиваюсь твоей синевой, Я улыбаюсь чаще, И уж не нужно мне ничего — Ни гор, ни степей, ни чащи.Недаром храню я, житель земли, Морскую волну в артериях С тех пор, как предки мои взошли Ящерами на берег.А те из вас, кто возникли не так И кутаются в одеяла, Все-таки съездите хоть в поездах Послушать шум океана.Кто хоть однажды был у зеркал Этих просторов — поверьте, Он унес в дыхательных пузырьках Порыв великого ветра.Такого тощища не загрызет, Такому в беде не согнуться — Он ленинский обоймет горизонт, Он глубже поймет революцию.Вдохни ж эти строки! Живи сто лет — Ведь жизнь хороша, окаянная…Пускай этот стих на твоем столе Стоит как стакан океана.
Завоевание (Эмиль Верхарн)
Максимилиан Александрович Волошин
Земля дрожит раскатом поездов, Кипят моря под носом пароходов; На запад, на восток, на север и на юг Они бегут, Пронзительны и яростны, Зарю, и ночь, и вечер разрывая Свистками и сигналами. Их дымы стелются клубами средь туманов Безмерных городов; Пустыни, отмели и воды океанов Грохочут гулами осей и ободов; Глухое, жаркое, прерывное дыханье Моторов взмыленных и паровых котлов До самых недр глубинных потрясает Землю. Усилья мускулов и фейерверк ума, Работа рук и взлеты мыслей дерзких Запутались в петлях огромной паутины, Сплетенной огненным стремленьем поездов И кораблей сквозь пенное пространство. Здесь станции из стали и стекла, Там города из пламени и теней, Здесь гавани борьбы и сновидений, Мосты и молы, уголь, дымы, мгла; Там маяки, вертясь над морем бурным, Пронзают ночь, указывая мель; Здесь Гамбург, Киль, Антверпен и Марсель, А там Нью-Йорк с Калькуттой и Мельбурном. О, этих кораблей в путях заросший киль! О, груз плодов и кож, для неизвестных целей Идущий сквозь моря самумов и метелей, Сквозь ярость бурь и раскаленный штиль! Леса, лежащие на дне глубоких трюмов, И недра гор на спинах поездов; И мраморы всех пятен и цветов, Как яды темные, запекшиеся руды, Бочонки и тюки, товаров пестрых груды, И надписи: Кап, Сахалин, Цейлон. А возле них, кипя со всех сторон, Взмывает, и бурлит, и бьется в исступленье Вся ярость золота.. Палящее виденье! О, золото! кровь беспощадной вседвижущей силы, Дивное, злое, преступное, жуткое золото! Золото тронов и гетто, золото скиний, Золото банков-пещер, подземное золото, Там оно грезит во тьме, прежде чем кинуться Вдоль по водам океанов, изрыскать все земли, Жечь, питать, разорять, возносить и мятежить Сердце толпы — неисчетное, страстное, красное. Некогда золото было богам посвященным Пламенным духом, рождавшим их молнии. Храмы их подымались из праха, нагие и белые, Золото крыш отражало собою их небо. Золото сказкою стало в эпоху русых героев: Зигфрид подходит к нему сквозь морские закаты, Видит во тьме ореолы мерцающей глыбы, Солнцем лежащей на дне зеленого Рейна. Ныне же золото дышит в самом человеке, В цепкой вере его и в жестоком законе, Бродит отсветом бледным в страстях его и безумье, Сердце его разъедает, гноит его душу, Тусклым бельмом застилает божественный взор.. Если же вдруг разражается паника — золото Жжет, пепелит и кровавит, как войны, как мор, Рушит безмерные грезы ударами молота. Всё же Золото раз навсегда в человеке вздыбило Волю — к завоеванью безмерного. О, ослепительный блеск победителя — духа! Нити металла — носители быстрого слова — Сквозь сумасшедшие ветры, сквозь сумасшедшее море Тянут звенящие нервы одного огромного мозга. Всё повинуется некому новому строю. Кузня, в которой чеканят идеи,— Европа. Расы древних культур, — расчлененные силы, Общие судьбы свои вы вяжете вместе с тех пор, Как золото жалит ваш мозг общим желаньем! Гавани, липкие воды от дегтя и вара, Черные склады, кипящие штольни, гудящие домны, Ваша работа вяжет всё уже узлы паутины С тех пор, как золото здесь, на земле, Победило золото неба! Золото жизни, иль золото смерти, — страстное золото Азию тянет петлей, проливается в Африку; Золото — скиптр океанов, бродячее золото, С полюсов белых срывается к рыжим экваторам. Золото блещет в победах, в разгромах мерцает, Золото кружится в звездных орбитах веков, Золото властно ведет в державно намеченных планах Мачты своих кораблей, рельсы своих поездов Вдоль по пустыням земли, вдоль по водам океанов…
Открытие Америки
Николай Степанович Гумилев
[B]ПЕСНЬ ПЕРВАЯ[/B] Свежим ветром снова сердце пьяно, Тайный голос шепчет: «все покинь!» — Перед дверью над кустом бурьяна Небосклон безоблачен и синь, В каждой луже запах океана, В каждом камне веянье пустынь. Мы с тобою, Муза, быстроноги, Любим ивы вдоль степной дороги, Мерный скрип колес и вдалеке Белый парус на большой реке. Этот мир, такой святой и строгий, Что нет места в нем пустой тоске. Ах, в одном божественном движеньи, Косным, нам дано преображенье, В нем и мы — не только отраженье, В нем живым становится, кто жил… О пути земные, сетью жил, Розой вен вас Бог расположил! И струится, и поет по венам Радостно бушующая кровь; Нет конца обетам и изменам, Нет конца веселым переменам, И отсталых подгоняют вновь Плетью боли Голод и Любовь. Дикий зверь бежит из пущей в пущи, Краб ползет на берег при луне, И блуждает ястреб в вышине, — Голодом и Страстью всемогущей Все больны, — летящий и бегущий, Плавающий в черной глубине. Веселы, нежданны и кровавы Радости, печали и забавы Дикой и пленительной земли; Но всего прекрасней жажда славы, Для нее родятся короли, В океанах ходят корабли. Что же, Муза, нам с тобою мало, Хоть нежны мы, быть всегда вдвоем! Скорбь о высшем в голосе твоем: Хочешь, мы с тобою уплывем В страны нарда, золота, коралла В первой каравелле Адмирала? Видишь? город… веянье знамен… Светит солнце, яркое, как в детстве, С колоколен раздается звон, Провозвестник радости, не бедствий, И над портом, словно тяжкий стон, Слышен гул восторга и приветствий. Где ж Колумб? Прохожий, укажи! — «В келье разбирает чертежи С нашим старым приором Хуаном. В этих прежних картах столько лжи, А шутить не должно с океаном Даже самым смелым капитанам». Сыплется в узорное окно Золото и пурпур повечерий, Словно в зачарованной пещере, Сон и явь сливаются в одно, Время тихо, как веретено Феи-сказки дедовских поверий. В дорогой кольчуге Христофор, Старый приор в праздничном убранстве, А за ними поднимает взор Та, чей дух — крылатый метеор, Та, чей мир в святом непостоянстве, Чье названье Муза Дальних Странствий. Странны и горды обрывки фраз: «Путь на юг? Там был уже Диас!»… — Да, но кто слыхал его рассказ?.. — «… У страны Великого Могола Острова»… — Но где же? Море голо. Путь на юг… — «Сеньор! А Марко Поло?» Вот взвился над старой башней флаг, Постучали в дверь — условный знак, — Но друзья не слышат. В жарком споре — Что для них отлив, растущий в море!.. Столько не разобрано бумаг, Столько не досказано историй! Лишь когда в сады спустилась мгла, Стало тихо и прохладно стало, Муза тайный долг свой угадала, Подошла и властно адмирала, Как ребенка, к славе увела От его рабочего стола. [B]ПЕСНЬ ВТОРАЯ[/B] Двадцать дней как плыли каравеллы, Встречных волн проламывая грудь; Двадцать дней как компасные стрелы Вместо карт указывали путь, И как самый бодрый, самый смелый Без тревожных снов не мог заснуть. И никто на корабле, бегущем К дивным странам, заповедным кущам, Не дерзал подумать о грядущем; В мыслях было пусто и темно; Хмуро измеряли лотом дно, Парусов — чинили полотно. Астрологи в вечер их отплытья Высчитали звездные событья, Их слова гласили: «все обман». Ветер слева вспенил океан, И пугали ужасом наитья Темные пророчества гитан. И напрасно с кафедры прелаты Столько обещали им наград, Обещали рыцарские латы, Царства обещали вместо платы, И про золотой индийский сад Столько станц гремело и баллад… Все прошло как сон! А в настоящем — Смутное предчувствие беды, Вместо славы — тяжкие труды И под вечер — призраком горящим, Злобно ждущим и жестоко мстящим — Солнце в бездне огненной воды. Хозе помешался и сначала С топором пошел на адмирала, А потом забился в дальний трюм И рыдал… Команда не внимала, И несчастный помутневший ум Был один во власти страшных дум. По ночам садились на канаты И шептались — а хотелось выть: «Если долго вслед за солнцем плыть, То беды кровавой не избыть: Солнце в бездне моется проклятой, Солнцу ненавистен соглядатай!» Но Колумб забыл бунтовщиков, Он молчит о лени их и пьянстве, Целый день на мостике готов, Как влюбленный, грезить о пространстве, В шуме волн он слышит сладкий зов, Уверенья Музы Дальных Странствий. И пред ним смирялись моряки: Так над кручей злобные быки Топчутся, их гонит пастырь горный, В их «сердцах отчаянье тоски, В их мозгу гнездится ужас черный, Взор свиреп… и все ж они покорны! Но не в город, и не под копье Смуглым и жестоким пикадорам, Адмирал холодным гонит взором Стадо оробелое свое, А туда, в иное бытие, К новым, лучшим травам и озерам. Если светел мудрый астролог, Увидав безвестную комету; Если, новый отыскав цветок, Мальчик под собой не чует ног; Если выше счастья нет поэту, Чем придать нежданный блеск сонету; Если как подарок нам дана Мыслей неоткрытых глубина, Своего не знающая дна, Старше солнц и вечно молодая… Если смертный видит отсвет рая, Только неустанно открывая: — То Колумб светлее, чем жених На пороге радостей ночных, Чудо он духовным видит оком, Целый мир, неведомый пророкам, Что залег в пучинах голубых, Там, где запад сходится с востоком. Эти воды Богом прокляты! Этим страшным рифам нет названья! Но навстречу жадного мечтанья Уж плывут, плывут, как обещанья, В море ветви, травы и цветы, В небе птицы странной красоты. [B]ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ[/B] — «Берег, берег!..» И чинивший знамя Замер, прикусив зубами нить, А державший голову руками Сразу не посмел их опустить. Вольный ветер веял парусами, Каравеллы продолжали плыть. Кто он был, тот первый, светлоокий, Что, завидев с палубы высокой В диком море остров одинокий, Закричал, как коршуны кричат? Старый кормщик, рыцарь иль пират, Ныне он Колумбу — младший брат! Что один исчислил по таблицам, Чертежам и выцветшим страницам, Ночью угадал по вещим снам, — То увидел в яркий полдень сам Тот, другой, подобный зорким птицам, Только птицам, Муза, им и нам. Словно дети прыгают матросы, Я так счастлив… нет, я не могу… Вон журавль смешной и длинноносый Полетел на белые утесы, В синем небе описав дугу. Вот и берег… мы на берегу. Престарелый, в полном облаченьи, Патер совершил богослуженье, Он молил: — «О Боже, не покинь Грешных нас«… — кругом звучало пенье, Медленная, медная латынь Породнилась с шумами пустынь. И казалось, эти же поляны Нам не раз мерещились в бреду… Так же на змеистые лианы С криками взбегали обезьяны; Цвел волчец; как грешники в аду, Звонко верещали какаду… Так же сладко лился в наши груди Аромат невиданных цветов, Каждый шаг был так же странно нов, Те же выходили из кустов, Улыбаясь и крича о чуде, Красные, как медь, нагие люди. Ах! не грезил с нами лишь один, Лишь один хранил в душе тревогу,» Хоть сперва, склонясь, как паладин Набожный, и он молился Богу, Хоть теперь целует прах долин, Стебли трав и пыльную дорогу. Как у всех матросов, грудь нага, В левом ухе медная серьга И на смуглой шее нить коралла, Но уста (их тайна так строга), Взор, где мысль гореть не перестала, Выдали нам, Муза, адмирала. Он печален, этот человек, По морю прошедший, как по суше, Словно шашки, двигающий души От родных селений, мирных нег К диким устьям безымянных рек… Что он шепчет!.. Муза, слушай, слушай! — «Мой высокий подвиг я свершил, Но томится дух, как в темном склепе. О Великий Боже, Боже Сил, Если я награду заслужил, Вместо славы и великолепий, Дай позор мне, Вышний, дай мне цепи! — «Крепкий мех так горд своим вином, Но когда вина не стало в нем, Пусть хозяин бросит жалкий ком! Раковина я, но без жемчужин, Я поток, который был запружен, — Спущенный, теперь уже не нужен». — Да! Пробудит в черни площадной Только смех бессмысленно тупой, Злость в монахах, ненависть в дворянстве Гений, обвиненный в шарлатанстве! Как любовник, для игры иной Он покинут Музой Дальних странствий… Я молчал, закрыв глаза плащом. Как струна, натянутая туго, Сердце билось быстро и упруго, Как сквозь сон я слышал, что подруга Мне шепнула: «Не скорби о том, Кто Колумбом назван… Отойдем!»
Американка
Осип Эмильевич Мандельштам
Американка в двадцать лет Должна добраться до Египта, Забыв «Титаника» совет, Что спит на дне мрачнее крипта. В Америке гудки поют, И красных небоскребов трубы Холодным тучам отдают Свои прокопченные губы. И в Лувре океана дочь Стоит прекрасная, как тополь; Чтоб мрамор сахарный толочь, Влезает белкой на Акрополь. Не понимая ничего, Читает «Фауста» в вагоне И сожалеет, отчего Людовик больше не на троне.
Кому-то
Валерий Яковлевич Брюсов
Фарман, иль Райт, иль кто б ты ни был! Спеши! настал последний час! Корабль исканий в гавань прибыл, Просторы неба манят нас! Над поколением пропела Свой вызов пламенная медь, Давая знак, что косность тела Нам должно волей одолеть. Наш век вновь в Дедала поверил, Его суровый лик вознес И мертвым циркулем измерил Возможность невозможных грез. Осуществители, мы смеем Ловить пророчества в былом, Мы зерна древние лелеем, Мы урожай столетий жнем. Так! мы исполним завещанье Великих предков. Шар земной Мы полно примем в обладанье, Гордясь короной четверной. Пусть, торжествуя, вихрь могучий Взрезают крылья корабля, А там, внизу, в прорывах тучи, Синеет и скользит земля!
Американцы удивляются
Владимир Владимирович Маяковский
Обмерев,      с далекого берега СССР    глазами выев, привстав на цыпочки,             смотрит Америка, не мигая,      в очки роговые. Что это за люди          породы редкой копошатся стройкой             там, поодаль? Пофантазировали          с какой-то пятилеткой… А теперь      выполняют             в 4 года! К таким     не подойдешь            с американской меркою. Их не соблазняют          ни долларом,                 ни гривною, и они    во всю       человечью энергию круглую     неделю         дуют в непрерывную. Что это за люди?          Какая закалка! Кто их     так       в работу вкли́нил? Их   не гонит       никакая палка — а они    сжимаются          в стальной дисциплине! Мистеры,      у вас         практикуется исстари деньгой     окупать         строительный норов. Вы   не поймете,         пухлые мистеры, корни    рвения        наших коммунаров. Буржуи,     дивитесь          коммунистическому берегу — на работе,      в аэроплане,             в вагоне вашу    быстроногую           знаменитую Америку мы   и догоним         и перегоним.
Индийский океан
Всеволод Рождественский
Две недели их море трепало… Океана зеленая ртуть То тугою стеною стояла, То скользила в наклонную муть, И скрипучее солнце штурвала Вчетвером не могли повернуть.На пятнадцатый день, урагана Ледяную прорвав крутоверть, Им раскрылся, как мякоть банана, Ржавый месяц, прорезавший твердь. И зарделись зрачки капитана, В сотый раз обманувшего смерть.В крутобокой каюте от жара Он четырнадцать суток подряд Со стрелою в груди, как гагара, Бился об пол, стонал невпопад, И мутней смоляного отвара Растекался по мускулам яд.«День мой выпили жадные пчелы. Черный вымпел, приходишь ты в срок! Бросим якорь за пеной атолла, Закопаем бочонок в песок Для нее, для девчонки веселой, Чьи насмешки пьянее, чем грог!»Он бы мог замечтаться о чуде, Заглядеться на пламя волос — Но они… эти черные люди… Рви, хватай их, родительский пес! Унеси его в дюны, в безлюдье, Где он худеньким мальчиком рос…Он проснется на родине. Или Пусть кладут ему руки крестом, Пусть зашьют, как уж многих зашили, В грубый холст с корабельным ядром И к зеленой прозрачной могиле Спустят за борт под пушечный гром!Вот лежит он: камзол, треуголка, В медальоне под левой рукой Черный ангел Миссури, креолка (Ткань натянута грудью тугой) В кринолине вишневого шелка, Золотиста, как отмель и зной.Не под тем ли коричневым взглядом — Светляками тропических стран — Жизнь была и блаженством и адом Для твоей седины, капитан? Мы на грудь твою с кортиком рядом Незабвенный кладем талисман.Завтра, завтра… Как скупо, как мало В этой колбе песочных минут! Завтра сам на приказ адмирала Встанешь ты на прощальный салют. И тугие закатные скалы Морю родины гром отдадут…………………В этой раковине так странно, Так настойчиво повторены Гул Индийского океана, Ребра отмелей, выгиб волны, Что выходят на остров песчаный, Словно пальмы, старинные сны.Четко взвешен мой мир на ладони. Океания! Солнце чудес! Я плыву черепахой в затоне, Где разросся коралловый лес, И стоит мое сердце на склоне Изумрудных, как в детстве, небес.
Другие стихи этого автора
Всего: 1460К воскресенью
Игорь Северянин
Идут в Эстляндии бои, — Грохочут бешено снаряды, Проходят дикие отряды, Вторгаясь в грустные мои Мечты, вершащие обряды. От нескончаемой вражды Политиканствующих партий Я изнемог; ищу на карте Спокойный угол: лик Нужды Еще уродливей в азарте. Спаси меня, Великий Бог, От этих страшных потрясений, Чтоб в благостной весенней сени Я отдохнуть немного мог, Поверив в чудо воскресений. Воскресни в мире, тихий мир! Любовь к нему, в сердцах воскресни! Искусство, расцвети чудесней, Чем в дни былые! Ты, строй лир, Бряцай нам радостные песни!
Кавказская рондель
Игорь Северянин
Январский воздух на Кавказе Повеял северным апрелем. Моя любимая, разделим Свою любовь, как розы — в вазе… Ты чувствуешь, как в этой фразе Насыщены все звуки хмелем? Январский воздух на Кавказе Повеял северным апрелем.
Она, никем не заменимая
Игорь Северянин
Посв. Ф.М.Л. Она, никем не заменимая, Она, никем не превзойденная, Так неразлюбчиво-любимая, Так неразборчиво влюбленная, Она вся свежесть призаливная, Она, моряна с далей севера, Как диво истинное, дивная, Меня избрав, в меня поверила. И обязала необязанно Своею верою восторженной, Чтоб все душой ей было сказано, Отторгнувшею и отторженной. И оттого лишь к ней коронная Во мне любовь неопалимая, К ней, кто никем не превзойденная, К ней, кто никем не заменимая!
Январь
Игорь Северянин
Январь, старик в державном сане, Садится в ветровые сани, — И устремляется олень, Воздушней вальсовых касаний И упоительней, чем лень. Его разбег направлен к дебрям, Где режет он дорогу вепрям, Где глухо бродит пегий лось, Где быть поэту довелось… Чем выше кнут, — тем бег проворней, Тем бег резвее; все узорней Пушистых кружев серебро. А сколько визга, сколько скрипа! То дуб повалится, то липа — Как обнаженное ребро. Он любит, этот царь-гуляка, С душой надменного поляка, Разгульно-дикую езду… Пусть душу грех влечет к продаже: Всех разжигает старец, — даже Небес полярную звезду!
Странно
Игорь Северянин
Мы живём, точно в сне неразгаданном, На одной из удобных планет… Много есть, чего вовсе не надо нам, А того, что нам хочется, нет...
Поэза о солнце, в душе восходящем
Игорь Северянин
В моей душе восходит солнце, Гоня невзгодную зиму. В экстазе идолопоклонца Молюсь таланту своему.В его лучах легко и просто Вступаю в жизнь, как в листный сад. Я улыбаюсь, как подросток, Приемлю все, всему я рад.Ах, для меня, для беззаконца, Один действителен закон — В моей душе восходит солнце, И я лучиться обречен!
Горький
Игорь Северянин
Талант смеялся… Бирюзовый штиль, Сияющий прозрачностью зеркальной, Сменялся в нём вспенённостью сверкальной, Морской травой и солью пахнул стиль.Сласть слёз солёных знала Изергиль, И сладость волн солёных впита Мальвой. Под каждой кофточкой, под каждой тальмой — Цветов сердец зиждительная пыль.Всю жизнь ничьих сокровищ не наследник, Живописал высокий исповедник Души, смотря на мир не свысока.Прислушайтесь: в Сорренто, как на Капри, Ещё хрустальные сочатся капли Ключистого таланта босяка.
Деревня спит. Оснеженные крыши
Игорь Северянин
Деревня спит. Оснеженные крыши — Развёрнутые флаги перемирья. Всё тихо так, что быть не может тише.В сухих кустах рисуется сатирья Угрозья головы. Блестят полозья Вверх перевёрнутых саней. В надмирьеЛетит душа. Исполнен ум безгрезья.
Не более, чем сон
Игорь Северянин
Мне удивительный вчера приснился сон: Я ехал с девушкой, стихи читавшей Блока. Лошадка тихо шла. Шуршало колесо. И слёзы капали. И вился русый локон. И больше ничего мой сон не содержал... Но, потрясённый им, взволнованный глубоко, Весь день я думаю, встревоженно дрожа, О странной девушке, не позабывшей Блока...
Поэза сострадания
Игорь Северянин
Жалейте каждого больного Всем сердцем, всей своей душой, И не считайте за чужого, Какой бы ни был он чужой. Пусть к вам потянется калека, Как к доброй матери — дитя; Пусть в человеке человека Увидит, сердцем к вам летя. И, обнадежив безнадежность, Все возлюбя и все простив, Такую проявите нежность, Чтоб умирающий стал жив! И будет радостна вам снова Вся эта грустная земля… Жалейте каждого больного, Ему сочувственно внемля.
Nocturne (Струи лунные)
Игорь Северянин
Струи лунные, Среброструнные, Поэтичные, Грустью нежные, — Словно сказка вы Льётесь, ласковы, Мелодичные Безмятежные.Бледно-палевы, Вдруг упали вы С неба синего; Льётесь струями Со святынь его Поцелуями. Скорбь сияния… Свет страдания…Лейтесь, вечные, Бесприютные — Как сердечные Слезы жаркие!.. Вы, бескровные, Лейтесь ровные, — Счастьем мутные, Горем яркие…
На смерть Блока
Игорь Северянин
Мгновенья высокой красы! — Совсем незнакомый, чужой, В одиннадцатом году, Прислал мне «Ночные часы». Я надпись его приведу: «Поэту с открытой душой». Десятый кончается год С тех пор. Мы не сблизились с ним. Встречаясь, друг к другу не шли: Не стужа ль безгранных высот Смущала поэта земли?.. Но дух его свято храним Раздвоенным духом моим. Теперь пережить мне дано Кончину еще одного Собрата-гиганта. О, Русь Согбенная! горбь, еще горбь Болящую спину. Кого Теряешь ты ныне? Боюсь, Не слишком ли многое? Но Удел твой — победная скорбь. Пусть варваром Запад зовет Ему непосильный Восток! Пусть смотрит с презреньем в лорнет На русскую душу: глубок Страданьем очищенный взлет, Какого у Запада нет. Вселенную, знайте, спасет Наш варварский русский Восток!