Ко второму соседу
Не кость резная Колмогор, Не мрамор Тифды и Рифея, Не Невски зеркала, фарфор, Не шелк Баки, не глазумея Благоуханные пары Вельможей делают известность, Но некий твердый дух и честность, А паче муз дары.Почто же, мой вторый сосед, Столь зданьем пышным, столь отличным Мне солнца застеняя свет, Двором межуешь безграничным Ты дому моего забор? Ужель полей, прудов и речек Тьмы скупленных тобой местечек Твой не насытят взор? В тот миг, как с пошвы до конька И около, презренным взглядом, Мое строение слегка С своим обозревая рядом, Ты в гордости своей с высот На низменны мои мнишь кровы Навесить темный сад кедровый И шумны токи вод, — Кто весть, что рок готовит нам? Быть может, что сии чертоги, Назначенны тобой царям, Жестоки времена и строги Во стойлы конски обратят. За счастие поруки нету, И чтоб твой Феб светил век свету, Не бейся об заклад. Так, так! — но примечай, как день, Увы! ночь темна затмевает; Луну скрывает облак, тень; Она растет иль убывает: С сумой не ссорься и тюрьмой. Хоть днесь к звездам ты высишь стены, Но знай: ты прах одушевленный И скроешься землей. Надежней гроба дома нет, Богатым он отверст и бедным; И царь и раб в него придет: К чему ж с столь рвеньем ты безмерным Свой постоялый строишь двор, И ах! сокровищи Тавриды На барках свозишь в пирамиды Средь полицейских ссор? Любовь граждан и слава нам Лишь воздвигают прочны домы; Они, подобно небесам, Стоят и презирают громы. Зри, хижина Петра до днесь, Как храм, нетленна средь столицы! Свят дом, под кой народ гробницы Матвееву принес! Рабочих в шуме голосов, Машин во скрыпе, во стенаньи, Средь громких песен и пиров Трудись, сосед, и строй ты зданьи; Но мой не отнимай лишь свет. А то оставь молве правдивой Решить: чей дом скорей крапивой Иль плющем зарастет?
Похожие по настроению
ДумаXXI. Державин
Александр Сергеевич Пушкин
Н.И. Гнедичу {1}Державин родился 1743 года в Казани. Он был восвнтав сперва в доме своих родителей, а после в Казанской гимназии, в 1760 записан был в инженерную школу, а в следующем году за успехи в математике и за описании болгарских развалив переведен в гвардию в чине поручика, отличился в корпусе, посланном для усмирения Пугачева. В 1777 году поступил в статскую службу, а в 1802 году пожалован был в министры юстиции. Скончался июля 6 дня 1816 года в поместье своем на берегу Волхова. «К бессмертным памятникам Екатеринина века принадлежат песнопения Державина. Громкие победы на море и сухом пути, покорение двух царств, унижение гордости Оттоманской Порты, столь страшной для европейских государей, преобразования империи, законы, гражданская свобода, великолепные торжества просвещения, тонкий вкус, все это было сокровищем для гения Державина. Он был Гораций своей государыни… Державин великий живописец… Державин хвалит, укоряет и учит… Он возвышает дух нации каждую минуту дает чувствовать благородство своего духа…»- говорит г. Мерзляков {2}.С дерев валится желтый лист, Не слышно птиц в лесу угрюмом, В полях осенних ветров свист, И плещут волны в берег с шумом. Над Хутынским монастырем Приметно солнце догорало, И на главах златым лучом, Из туч прокравшись, трепетало.Какой-то думой омрачен, 10 Младый певец бродил в ограде; Но вдруг остановился он, И заблистал огонь во взгляде: «Что вижу я?.. на сих брегах, — Он рек, — для севера священный Державина ль почиет прах В обители уединенной?»И засияли, как росой, Слезами юноши ресницы, И он с удвоенной тоской 20 Сел у подножия гробницы; И долго молча он сидел, И, мрачною тревожим думой, Певец задумчивый глядел На грустный памятник угрюмо.Но вдруг, восторженный, вещал: «Что я напрасно здесь тоскую? Наш дивный бард не умирал: Он пел и славил Русь святую! Он выше всех на свете благ 30 Общественное благо ставил И в огненных своих стихах Святую добродетель славил.Он долг певца постиг вполне, Он свить горел венок нетленной, И был в родной своей стране Органом истины священной. Везде певец народных благ, Везде гонимых оборона И зла непримиримый враг, 40 Он так твердил любимцам трона:«Вельможу должны составлять Ум здравый, сердце просвещенно! Собой пример он должен дать, Что звание его священно; Что он орудье власти есть, Всех царственных подпора зданий; Должны быть польза, слава, честь Вся мысль его, цель слов, деяний» {*}. {* См. «Вельможа», соч. Державина.}О, так! нет выше ничего 50 Предназначения поэта: Святая правда — долг его, Предмет — полезным быть для света. Служитель избранный творца, Не должен быть ничем он связан; Святой, высокий сан певца Он делом оправдать обязан.Ему неведом низкий страх; На смерть с презрением взирает И доблесть в молодых сердцах 60 Стихом правдивым зажигает. Над ним кто будет властелин? — Он добродетель свято ценит И ей нигде, как верный сын, И в думах тайных не изменит.Таков наш бард Державин был, — Всю жизнь он вел борьбу с пороком; Судьям ли правду говорил, Он так гремел с святым пророком: «Ваш долг на сильных не взирать, 70 Без помощи, без обороны Сирот и вдов не оставлять И свято сохранять законы.Ваш долг несчастным дать покров, Всегда спасать от бед невинных, Исторгнуть бедных из оков, От Сильных защищать бессильных» {*}. Певцу ли ожидать стыда В суде грядущих поколений? Не осквернит он никогда 80 Порочной мыслию творений. {* См. «Властителям и судиям», его же.}Повсюду правды верный жрец, Томяся жаждой чистой славы, Не станет портить он сердец И развращать народа нравы. Поклонник пламенный добра, Ничем себя не опорочит И освященного пера — В нечестьи буйном не омочит.Творцу ли гимн святой звучит 90 Его восторженная лира — Словами он, как гром, гремит, И вторят гимн народы мира. О, как удел певца высок! Кто в мире с ним судьбою равен? Откажет ли и самый рок Тебе в бессмертии, Державин?Ты прав, певец: ты будешь жить, Ты памятник воздвигнул вечный, — Его не могут сокрушить 100 Ни гром, ни вихорь быстротечный» {*}. Певец умолк — и тихо встал; {* См. Памятник, подражание Державина Горациевой оде: «Exegi monumentum a ere peiennius…» В нем сердце билось, и в волненьи, Вздохнув, он, отходя, вещал В каком-то дивном исступленьи:«О, пусть не бу ду в гимнах я, Как наш Державин, дивен, громок, — Лишь только б молвил про меня Мой образованный потомок: «Парил он мыслию в веках, 110 Седую вызывая древность, И воспалял в младых сердцах К общественному благу ревность!»»
Моя хижина
Антон Антонович Дельвиг
Когда я в хижине моей Согрет под стеганым халатом Не только графов и князей — Султана не признаю братом! Гляжу с улыбкою в окно: Вот мой ручей, мои посевы, Из гроздий брызжет тут вино, Там птиц домашних полны хлевы, В воде глядится тучный вол, Подруг протяжно призывая,- Все это в праздничный мой стол Жена украсит молодая. А вы, моих беспечных лет, Товарищи в весельи, в горе, Когда я просто был поэт И света не пускался в море — Хоть на груди теперь иной Считает ордена от скуки, Усядьтесь без чинов со мной, К бокалам протяните руки, Старинны песни запоем, Украдем крылья у веселья, Поговорим о том, о сем, Красноречивые с похмелья! Признайтесь, что блажен поэт В своем родительском владенье! Хоть на ландкарте не найдет Под градусами в протяженье Там свой овин, здесь огород, В ряду с Афинами иль Спартой, Зато никто их не возьмет Счастливо выдернутой картой.
Двор
Борис Леонидович Пастернак
Мелко исписанный инеем двор! Ты — точно приговор к ссылке На недоед, недосып, недобор, На недопой и на боль в затылке. Густо покрытый усышкой листвы, С солью из низко нависших градирен! Bидишь, полозьев чернеются швы, Мерзлый нарыв мостовых расковырян. Двор, ты заметил? Bчера он набряк, Вскрылся сегодня, и ветра порывы Bалятся, выпав из лап октября, И зарываются в конские гривы. Двор! Этот ветер, как кучер в мороз, Рвется вперед и по брови нафабрен Скрипом пути и, как к козлам, прирос К кручам гудящих окраин и фабрик. Руки враскидку, крючки назади, Стан казакином, как облако, вспучен, Окрик и свист, берегись, осади,- Двор! Этот ветер морозный — как кучер. Двор! Этот ветер тем родственен мне, Что со всего околотка с налету Он налипает билетом к стене: «Люди, там любят и ищут работы! Люди, там ярость сановней моей! Там даже я преклоняю колени. Люди, как море в краю лопарей, Льдами щетинится их вдохновение. Крепкие тьме* полыханьем огней! Крепкие стуже стрельбою поленьев! Стужа в их книгах — студеней моей, Их откровений — темнее затменье. Мздой облагает зима, как баскак, Окна и печи, но стужа в их книгах — Ханский указ на вощеных брусках О наложении зимнего ига. Огородитесь от вьюги в стихах Шубой; от неба — свечою; трехгорным — От дуновенья надежд, впопыхах Двинутых ими на род непокорный». Крепкий кому — подвластный, обязанный данью или податью.
Дом
Демьян Бедный
Знавал я дом: От старости стоял, казалось, он с трудом И ждал разрухи верной. Хозяин в оны дни весьма любил пожить, И расточительность его была безмерной, А тут — пришлось тужить: Дом — ни продать, ни заложить, Жильцы — вразброд бежали, А кредиторы — жали, Грозили под конец судом. Хозяин их молил: «Заминка, братцы, в малом. В последний раз меня ссудите капиталом. Когда я новый дом Наместо старого построю, Доходами с него я все долги покрою». Вранье не всякому вредит: Хозяин получил кредит. А чтоб вранье хоть чем загладить, Он к дому старому почал подпорки ладить, Подлицевал его немного кирпичом, Кой-где скрепил подгнившие устои, Переменил обои И — смотрит богачом! Дом — только б не было насчет нутра огласки — По виду ж — ничего: жить можно без опаски. Тем временем пошла охота на жильцов: Хозяин нанял молодцов, Чтоб распускали слухи, Что в «новом» доме всё с заморских образцов: От притолок до изразцов; Покои все светлы и сухи; Жильцам — бесплатные услуги и дрова И даже — Живи в подвале, в бельэтаже — Всем честь одна и та же И равные права. Порядков новых-де хозяин наш поборник: Он для жильцов — всего послушный только дворник, Хозяева ж — они. А что насчет цены, Так дешевизне впрямь дивиться все должны. Для люда бедного вернее нет привадки, Как нагрузить ему посулами карман. Хоть были голоса, вскрывавшие обман: Снаружи, дескать, дом сырой, вчерашней кладки, Внутри же — весь прогнил, — На новые позарившись порядки, Жилец валил! Хозяин в бурное приходит восхищенье: «Сарай-то мой, никак, жилое помещенье!» Набит сарай битком Не только барами, но и простым народом. Трясет хозяин кошельком, Сводя расход с приходом. Как только ж удалося свесть Ему концы с концами, К расправе приступил он с черными жильцами: Пора-де голытьбе и время знать и честь, И чтоб чинить свои прорехи и заплаты, Ей след попроще бы искать себе палаты, Не забираться во дворец. Контрактов не было, так потому хитрец Мог проявить хозяйский норов И выгнать бедноту без дальних разговоров. А чтобы во «дворец» не лез простой народ, Он рослых гайдуков поставил у ворот И наказал швейцарам Давать проход лишь благородным барам, Чинам, помещикам, заводчику, купцу И рыхлотелому духовному лицу. Слыхали? Кончилась затея с домом скверно: Дом рухнул. Только я проверить не успел: Не дом ли то другой, а наш покуда цел. Что ж из того, что цел? Обвалится, наверно.
Городской пейзаж
Евгений Долматовский
Нет, об этом невозможно в прозе. Очерк выйдет? Все равно не так. Воспеваю час, когда бульдозер Разгрызает, Рушит И крушит барак. Встал, как вздрогнул, и подходит сбоку, И срезает стебли сорных трав, Как молотобоец, вдох глубокий Первому удару предпослав. И — удар! Стена перекосилась. Из-под досок сыплется зола, Стонут балки, удержаться силясь В равновесии добра и зла. Побежден неравною борьбою, На колени падает барак, Обнажая шесть слоев обоев, Вскручивая вихрем серый прах, Разрывая старые газеты За тридцатый и сороковой, Где все чаще снимки и портреты Человека с трубкою кривой… А вокруг — Свидетели и судьи — Светлые толпятся корпуса И звучат задорной новой сутью Кровельщиков юных голоса. Если это было бы возможно: Так же, враз, бульдозером смести Все, что стыло временно и ложно На большом и правильном пути. Только память Крепче и упрямей Всех перегородок засыпных. И на стенках сердца — Шрам на шраме У меня, у сверстников моих. Не было заботы постоянней Временности нашего жилья. Славлю исполнение желаний, Светлые кварталы славлю я.
К первому соседу
Гавриил Романович Державин
Кого роскошными пирами На влажных Невских островах, Между тенистыми древами, На мураве и на цветах, В шатрах персидских, златошвенных Из глин китайских драгоценных, Из венских чистых хрусталей, Кого толь славно угощаешь И для кого ты расточаешь Сокровищи казны твоей? Гремит музыка, слышны хоры Вкруг лакомых твоих столов; Сластей и ананасов горы И множество других плодов Прельщают чувствы и питают; Младые девы угощают, Подносят вина чередой, И алиатико с шампанским, И пиво русское с британским, И мозель с зельцерской водой. В вертепе* мраморном, прохладном, В котором льется водоскат, На ложе роз благоуханном, Средь лени, неги и отрад, Любовью распаленный страстной, С младой, веселою, прекрасной И нежной нимфой ты сидишь; Она поет, ты страстью таешь, То с ней в веселье утопаешь, То, утомлен весельем, спишь. Ты спишь,— и сон тебе мечтает, Что ввек благополучен ты, Что само небо рассыпает Блаженства вкруг тебя цветы, Что парка* дней твоих не косит, Что откуп вновь тебе приносит Сибирски горы серебра И дождь златой к тебе лиется. Блажен, кто поутру проснется Так счастливым, как был вчера! Блажен, кто может веселиться Бесперерывно в жизни сей! Но редкому пловцу случится Безбедно плавать средь морей: Там бурны дышат непогоды, Горам подобны гонят воды И с пеною песок мутят. Петрополь сосны осеняли, Но вихрем пораженны пали, Теперь корнями вверх лежат. Непостоянство доля смертных, В пременах вкуса счастье их; Среди утех своих несметных Желаем мы утех иных. Придут, придут часы те скучны, Когда твои ланиты* тучны Престанут грации* трепать; И, может быть, с тобой в разлуке Твоя уж Пенелопа в скуке Ковер не будет распускать*. Не будет, может быть, лелеять Судьба уж более тебя И ветр благополучный веять В твой парус: береги себя! Доколь текут часы златые И не приспели скорби злые, Пей, ешь и веселись, сосед! На свете жить нам время срочно; Веселье то лишь непорочно, Раскаянья за коим нет.
Дом поэта
Максимилиан Александрович Волошин
Дверь отперта. Переступи порог. Мой дом раскрыт навстречу всех дорог. В прохладных кельях, беленных известкой, Вздыхает ветр, живет глухой раскат Волны, взмывающей на берег плоский, Полынный дух и жесткий треск цикад. А за окном расплавленное море Горит парчой в лазоревом просторе. Окрестные холмы вызорены Колючим солнцем. Серебро полыни На шиферных окалинах пустыни Торчит вихром косматой седины. Земля могил, молитв и медитаций — Она у дома вырастила мне Скупой посев айлантов и акаций В ограде тамарисков. В глубине За их листвой, разодранной ветрами, Скалистых гор зубчатый окоем Замкнул залив Алкеевым стихом, Асимметрично-строгими строфами. Здесь стык хребтов Кавказа и Балкан, И побережьям этих скудных стран Великий пафос лирики завещан С первоначальных дней, когда вулкан Метал огонь из недр глубинных трещин И дымный факел в небе потрясал. Вон там — за профилем прибрежных скал, Запечатлевшим некое подобье (Мой лоб, мой нос, ощечье и подлобье), Как рухнувший готический собор, Торчащий непокорными зубцами, Как сказочный базальтовый костер, Широко вздувший каменное пламя, — Из сизой мглы, над морем вдалеке Встает стена… Но сказ о Карадаге Не выцветить ни кистью на бумаге, Не высловить на скудном языке. Я много видел. Дивам мирозданья Картинами и словом отдал дань… Но грудь узка для этого дыханья, Для этих слов тесна моя гортань. Заклепаны клокочущие пасти. В остывших недрах мрак и тишина. Но спазмами и судорогой страсти Здесь вся земля от века сведена. И та же страсть и тот же мрачный гений В борьбе племен и в смене поколений. Доселе грезят берега мои Смоленые ахейские ладьи, И мертвых кличет голос Одиссея, И киммерийская глухая мгла На всех путях и долах залегла, Провалами беспамятства чернея. Наносы рек на сажень глубины Насыщены камнями, черепками, Могильниками, пеплом, костяками. В одно русло дождями сметены И грубые обжиги неолита, И скорлупа милетских тонких ваз, И позвонки каких-то пришлых рас, Чей облик стерт, а имя позабыто. Сарматский меч и скифская стрела, Ольвийский герб, слезница из стекла, Татарский глёт зеленовато-бусый Соседствуют с венецианской бусой. А в кладке стен кордонного поста Среди булыжников оцепенели Узорная арабская плита И угол византийской капители. Каких последов в этой почве нет Для археолога и нумизмата — От римских блях и эллинских монет До пуговицы русского солдата. Здесь, в этих складках моря и земли, Людских культур не просыхала плесень — Простор столетий был для жизни тесен, Покамест мы — Россия — не пришли. За полтораста лет — с Екатерины — Мы вытоптали мусульманский рай, Свели леса, размыкали руины, Расхитили и разорили край. Осиротелые зияют сакли; По скатам выкорчеваны сады. Народ ушел. Источники иссякли. Нет в море рыб. В фонтанах нет воды. Но скорбный лик оцепенелой маски Идет к холмам Гомеровой страны, И патетически обнажены Ее хребты и мускулы и связки. Но тени тех, кого здесь звал Улисс, Опять вином и кровью напились В недавние трагические годы. Усобица и голод и война, Крестя мечом и пламенем народы, Весь древний Ужас подняли со дна. В те дни мой дом — слепой и запустелый — Хранил права убежища, как храм, И растворялся только беглецам, Скрывавшимся от петли и расстрела. И красный вождь, и белый офицер — Фанатики непримиримых вер — Искали здесь под кровлею поэта Убежища, защиты и совета. Я ж делал всё, чтоб братьям помешать Себя — губить, друг друга — истреблять, И сам читал — в одном столбце с другими В кровавых списках собственное имя. Но в эти дни доносов и тревог Счастливый жребий дом мой не оставил: Ни власть не отняла, ни враг не сжег, Не предал друг, грабитель не ограбил. Утихла буря. Догорел пожар. Я принял жизнь и этот дом как дар Нечаянный — мне вверенный судьбою, Как знак, что я усыновлен землею. Всей грудью к морю, прямо на восток, Обращена, как церковь, мастерская, И снова человеческий поток Сквозь дверь ее течет, не иссякая. Войди, мой гость: стряхни житейский прах И плесень дум у моего порога… Со дна веков тебя приветит строго Огромный лик царицы Таиах. Мой кров — убог. И времена — суровы. Но полки книг возносятся стеной. Тут по ночам беседуют со мной Историки, поэты, богословы. И здесь — их голос, властный, как орган, Глухую речь и самый тихий шепот Не заглушит ни зимний ураган, Ни грохот волн, ни Понта мрачный ропот. Мои ж уста давно замкнуты… Пусть! Почетней быть твердимым наизусть И списываться тайно и украдкой, При жизни быть не книгой, а тетрадкой. И ты, и я — мы все имели честь «Мир посетить в минуты роковые» И стать грустней и зорче, чем мы есть. Я не изгой, а пасынок России. Я в эти дни ее немой укор. И сам избрал пустынный сей затвор Землею добровольного изгнанья, Чтоб в годы лжи, паденья и разрух В уединеньи выплавить свой дух И выстрадать великое познанье. Пойми простой урок моей земли: Как Греция и Генуя прошли, Так минет всё — Европа и Россия. Гражданских смут горючая стихия Развеется… Расставит новый век В житейских заводях иные мрежи… Ветшают дни, проходит человек. Но небо и земля — извечно те же. Поэтому живи текущим днем. Благослови свой синий окоем. Будь прост, как ветр, неистощим, как море, И памятью насыщен, как земля. Люби далекий парус корабля И песню волн, шумящих на просторе. Весь трепет жизни всех веков и рас Живет в тебе. Всегда. Теперь. Сейчас.
Когда беседчикам Державин пред концом
Петр Вяземский
Когда беседчикам Державин пред концом, Жилища своего не завещал в наследство, Он знал их твердые права на Желтый дом, И прочил им соседство.
Сосед
Сергей Дуров
Люблю я искренно соседа… Он каждый день в мою нору, Приходит утром, до обеда, Потом заходит ввечеру.Неистощимые рассказы Всегда готовы у него: Про жизнь, про давние проказы И годы юности его.Ценитель подвигов народа, Он любит часто вспоминать Поход двенадцатого года И нашей славы благодать…Про то, как он, горя отвагой, Искал везде опасных мест И награжден за это шпагой, И получил в петличку крест…Его Восторг и речь живая Шумит и льется, как поток.
Добродетель (Под звездным кровом тихой нощи)
Василий Андреевич Жуковский
Под звездным кровом тихой нощи, При свете бледныя луны, В тени ветвистых кипарисов, Брожу меж множества гробов. Повсюду зрю сооруженны Богаты памятники там, Порфиром, златом обложенны; Там мраморны столпы стоят. Обитель смерти там — покоя; Усопших прахи там лежат; Ничто их сна не прерывает; Ничто не грезится во сне… Но все ль так мирно почивают, И все ли так покойно спят?.. Не монументы отличают И не блестяща пышность нас! Порфир надгробный не являет Душевных истинных красот; Гробницы, урны, пирамиды — Не знаки ль суетности то? Они блаженства не доставят Ни здесь, ни в новом бытии, И царь сравняется с убогим, Герой там станет, где пастух. С косою острой, кровожадной, С часами быстрыми в руках, С седой всклокоченной брадою, Кидая всюду страшный взор, Сатурн несытый и свирепый Парит через вселенну всю; Парит — и груды оставляет Развалин следом за собой. Валятся дубы вековые, Трясутся гор пред ним сердца, Трещат забрала и твердыни, И медны рушатся врата. Падут и троны и начальства, Истлеет посох, как и скиптр; Венцы лавровые поблекнут, Трофеи гордые сгниют. Стоял где памятник герою, Увы! что видим мы теперь?- Одни развалины ужасны, Шипят меж коими змеи, Остались вместо обелиска, Что гордо высился за век, За век пред сим — и нет его… И слава тщетная молчит. И что ж покажет, что мы жили, Когда все время рушит так?- Не камень гибнущий величья В потомстве поздном нам придаст; И не порфирны обелиски Прославят нас, превознесут. Увы! несчастен, кто оставил Лишь их — и боле ничего! Исчезнут тщетны украшенья, Когда застонет вся земля, Как заревут ужасны громы, Падет, разрушится сей мир. И тени их тогда не будет, И самый прах не пропадет. Все, все развеется, погибнет. Как пыль, как дым, как тень, как сон! Тогда останутся нетленны Одни лишь добрые дела. Ничто не может их разрушить, Ничто не может их затмить. Пред Богом нас они прославят, В одежду правды облекут; Тогда мы с радостью явимся Пред трон всемощного Творца. О сколь священна, Добродетель, Должна ты быть для смертных всех! Рабы, как и владыки мира, Должны тебя боготворить… На что мне памятники горды? Я скиптр и посох — все равно: Равно под мрамором в могиле, Равно под дерном прах лежит.
Другие стихи этого автора
Всего: 226Памятник
Гавриил Романович Державин
Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный, Металлов тверже он и выше пирамид; Ни вихрь его, ни гром не сломит быстротечный, И времени полет его не сокрушит. Так!— весь я не умру, но часть меня большая, От тлена убежав, по смерти станет жить, И слава возрастет моя, не увядая, Доколь славянов род вселенна будет чтить. Слух пройдет обо мне от Белых вод до Черных, Где Волга, Дон, Нева, с Рифея льет Урал; Всяк будет помнить то в народах неисчетных, Как из безвестности я тем известен стал, Что первый я дерзнул в забавном русском слоге О добродетелях Фелицы возгласить, В сердечной простоте беседовать о Боге И истину царям с улыбкой говорить. О муза! возгордись заслугой справедливой, И презрит кто тебя, сама тех презирай; Непринужденною рукой неторопливой Чело твое зарей бессмертия венчай.
На птичку (Поймали птичку голосисту)
Гавриил Романович Державин
Поймали птичку голосисту И ну сжимать ее рукой. Пищит бедняжка вместо свисту, А ей твердят: «Пой, птичка, пой!»
Бог
Гавриил Романович Державин
О Ты, пространством бесконечный, Живый в движеньи вещества, Теченьем времени превечный, Без лиц, в трех лицах Божества, Дух всюду сущий и единый, Кому нет места и причины, Кого никто постичь не мог, Кто все Собою наполняет, Объемлет, зиждет, сохраняет, Кого мы нарицаем — Бог! Измерить океан глубокий, Сочесть пески, лучи планет, Хотя и мог бы ум высокий, Тебе числа и меры нет! Не могут Духи просвещенны, От света Твоего рожденны, Исследовать судеб Твоих: Лишь мысль к Тебе взнестись дерзает, В Твоем величьи исчезает, Как в вечности прошедший миг. Хао́са бытность довременну Из бездн Ты вечности воззвал; А вечность, прежде век рожденну, В Себе Самом Ты основал. Себя Собою составляя, Собою из Себя сияя, Ты свет, откуда свет исте́к. Создавый все единым словом, В твореньи простираясь новом, Ты был, Ты есть, Ты будешь ввек. Ты цепь существ в Себе вмещаешь, Ее содержишь и живишь; Конец с началом сопрягаешь И смертию живот даришь. Как искры сыплются, стремятся, Так солнцы от Тебя родятся. Как в мразный, ясный день зимой Пылинки инея сверкают, Вратятся, зыблются, сияют, Так звезды в безднах под Тобой. Светил возженных миллионы В неизмеримости текут; Твои они творят законы, Лучи животворящи льют; Но огненны сии лампады, Иль рдяных кристалей громады, Иль волн златых кипящий сонм, Или горящие эфиры, Иль вкупе все светящи миры, Перед Тобой — как нощь пред днём. Как капля, в море опущенна, Вся твердь перед Тобой сия; Но что мной зримая вселенна, И что перед Тобою я? — В воздушном океане оном, Миры умножа миллионом Стократ других миров, и то, Когда дерзну сравнить с Тобою, Лишь будет точкою одною; А я перед Тобой — ничто. Ничто! — но Ты во мне сияешь Величеством Твоих доброт; Во мне Себя изображаешь, Как солнце в малой капле вод. Ничто! — но жизнь я ощущаю, Несытым некаким летаю Всегда пареньем в высоты. Тебя душа моя быть чает, Вникает, мыслит, рассуждает: Я есмь — конечно, есь и Ты. Ты есь! — Природы чин вещает, Гласит мое мне сердце то, Меня мой разум уверяет; Ты есь — и я уж не ничто! Частица целой я вселенной, Поставлен, мнится мне, в почтенной Средине естества я той, Где кончил тварей Ты телесных, Где начал Ты Духов небесных И цепь существ связал всех мной. Я связь миров, повсюду сущих, Я крайня степень вещества, Я средоточие живущих, Черта начальна Божества. Я телом в прахе истлеваю, Умом громам повелеваю; Я царь, — я раб, — я червь, — я бог! — Но будучи я столь чудесен, Отколь я происшел? — Безвестен; А сам собой я быть не мог. Твое созданье я, Создатель, Твоей премудрости я тварь, Источник жизни, благ Податель, Душа души моей и Царь! Твоей то правде нужно было, Чтоб смертну бездну преходило Мое бессмертно бытие́; Чтоб дух мой в смертность облачился И чтоб чрез смерть я возвратился, Отец! в бессмертие Твое́. Неизъяснимый, непостижный! Я знаю, что души моей Воображении бессильны И тени начертать Твоей. Но если славословить должно, То слабым смертным невозможно Тебя ничем иным почтить, Как им к Тебе лишь возвышаться, В безмерной разности теряться И благодарны слезы лить.
Пикники
Гавриил Романович Державин
Оставя беспокойство в граде И всё, смущает что умы, В простой приятельской прохладе Свое проводим время мы.Невинны красоты природы По холмам, рощам, островам, Кустарники, луга и воды — Приятная забава нам.Мы положили меж друзьями Законы равенства хранить; Богатством, властью и чинами Себя отнюдь не возносить.Но если весел кто, забавен, Любезнее других тот нам; А если скромен, благонравен, Мы чтим того не по чинам,Нас не касаются раздоры, Обидам места не даем; Но, души всех, сердца и взоры Совокупя, веселье пьем.У нас не стыдно и герою Повиноваться красотам; Всегда одной дышать войною Прилично варварам, не нам.У нас лишь для того собранье, Чтоб в жизни сладость почерпать; Любви и дружества желанье — Между собой цветы срывать.Кто ищет общества, согласья, Приди повеселись у нас; И то для человека счастье, Когда один приятен час.
Параше
Гавриил Романович Державин
Белокурая Параша, Сребророзова лицом, Коей мало в свете краше Взором, сердцем и умом.Ты, которой повторяет Звучну арфу нежный глас, Как Палаша ударяет В струны, утешая нас.Встань, пойдем на луг широкой, Мягкий, скатистый, к прудам; Там под сенью древ далекой Сядем, взглянем по струям:Как, скользя по ним, сверкает Луч от царских теремов, Звезды, солнцы рассыпает По теням между кустов.Как за сребряной плотицей Линь златой по дну бежит; За прекрасною девицей, За тобой, Амур летит.
Павлин
Гавриил Романович Державин
Какое гордое творенье, Хвост пышно расширяя свой, Черно-зелены в искрах перья Со рассыпною бахромой Позадь чешуйной груди кажет, Как некий круглый, дивный щит? Лазурно-сизы-бирюзовы На каждого конце пера, Тенисты круги, волны новы Струиста злата и сребра: Наклонит — изумруды блещут! Повернет — яхонты горят! Не то ли славный царь пернатый? Не то ли райска птица Жар, Которой столь убор богатый Приводит в удивленье тварь? Где ступит — радуги играют! Где станет — там лучи вокруг! Конечно, сила и паренье Орлиные в ее крылах, Глас трубный, лебедино пенье В ее пресладостных устах; А пеликана добродетель В ее и сердце и душе! Но что за чудное явленье? Я слышу некий странный визг! Сей Феникс опустил вдруг перья, Увидя гнусность ног своих.— О пышность! как ты ослепляешь! И барин без ума — павлин.
Объявление любви
Гавриил Романович Державин
Хоть вся теперь природа дремлет, Одна моя любовь не спит; Твои движенья, вздохи внемлет И только на тебя глядит. Приметь мои ты разговоры, Помысль о мне наедине; Брось на меня приятны взоры И нежностью ответствуй мне. Единым отвечай воззреньем И мысль свою мне сообщи: Что с тем сравнится восхищеньем, Как две сольются в нас души? Представь в уме сие блаженство И ускоряй его вкусить: Любовь лишь с божеством равенство Нам может в жизни сей дарить.
Нине
Гавриил Романович Державин
Не лобызай меня так страстно, Так часто, нежный, милый друг! И не нашептывай всечасно Любовных ласк своих мне в слух; Не падай мне на грудь в восторгах, Обняв меня, не обмирай. Нежнейшей страсти пламя скромно; А ежели чрез меру жжет, И удовольствий чувство полно, — Погаснет скоро и пройдет. И, ах! тогда придет вмиг скука, Остуда, отвращенье к нам. Желаю ль целовать стократно, Но ты целуй меня лишь раз, И то пристойно, так, бесстрастно, Без всяких сладостных зараз, Как брат сестру свою целует: То будет вечен наш союз.
Невесте
Гавриил Романович Державин
Хотел бы похвалить, но чем начать, не знаю: Как роза, ты нежна; как ангел, хороша; Приятна, как Любовь; любезна, как Душа; Ты лучше всех похвал, — тебя я обожаю. Нарядом мнят придать красавице приятство. Но льзя ль алмазами милей быть дурноте? Прелестнее ты всех в невинной простоте: Теряет на тебе сияние богатство. Лилеи на холмах груди твоей блистают, Зефиры кроткие во нрав тебе даны, Долинки на щеках — улыбки зарь, весны; На розах уст твоих — соты благоухают. Как по челу власы ты рассыпаешь черны, Румяная заря глядит из темных туч; И понт как голубый пронзает звездный луч, Так сердца глубину провидит взгляд твой скромный. Но я ль, описывать красы твои дерзая, Все прелести твои изобразить хочу? Чем больше я прельщен, тем больше я молчу: Собор в тебе утех, блаженство вижу рая! Как счастлив смертный, кто с тобой проводит время! Счастливее того, кто нравится тебе. В благополучии кого сравню себе, Когда златых оков твоих несть буду бремя?
На счастие
Гавриил Романович Державин
Всегда прехвально, препочтенно, Во всей вселенной обоженно И вожделенное от всех, О ты, великомощно счастье! Источник наших бед, утех, Кому и в ведро и в ненастье Мавр, лопарь, пастыри, цари, Моляся в кущах и на троне, В воскликновениях и стоне, В сердцах их зиждут алтари! Сын время, случая, судьбины Иль недоведомой причины, Бог сильный, резвый, добрый, злой! На шаровидной колеснице, Хрустальной, скользкой, роковой, Вослед блистающей деннице, Чрез горы, степь, моря, леса, Вседневно ты по свету скачешь, Волшебною ширинкой машешь И производишь чудеса. Куда хребет свой обращаешь, Там в пепел грады претворяешь, Приводишь в страх богатырей Султанов заключаешь в клетку, На казнь выводишь королей Но если ты ж, хотя в издевку, Осклабишь взор свой на кого – Раба творишь владыкой миру, Наместо рубища порфиру Ты возлагаешь на него. В те дни людского просвещенья, Как нет кикиморов явленья, Как ты лишь всем чудотворишь: Девиц и дам магнизируешь, Из камней золото варишь, В глаза патриотизма плюешь, Катаешь кубарем весь мир Как резвости твоей примеров Полна земля вся кавалеров И целый свет стал бригадир. В те дни, как всюду скороходом Пред русским ты бежишь народом И лавры рвешь ему зимой, Стамбулу бороду ерошишь, На Тавре едешь чехардой Задать Стокгольму перцу хочешь, Берлину фабришь ты усы А Темзу в фижмы наряжаешь, Хохол Варшаве раздуваешь, Коптишь голландцам колбасы. В те дни, как Вену ободряешь, Парижу пукли разбиваешь, Мадриту поднимаешь нос, На Копенгаген иней сеешь, Пучок подносишь Гданску роз Венецьи, Мальте не радеешь, А Греции велишь зевать И Риму, ноги чтоб не пухли, Святые оставляя туфли, Царям претишь их целовать. В те дни, как всё везде в разгулье: Политика и правосудье, Ум, совесть, и закон святой, И логика пиры пируют, На карты ставят век златой, Судьбами смертных пунтируют, Вселенну в трантелево гнут Как полюсы, меридианы, Науки, музы, боги – пьяны, Все скачут, пляшут и поют. В те дни, как всюду ерихонцы Не сеют, но лишь жнут червонцы, Их денег куры не клюют Как вкус и нравы распестрились, Весь мир стал полосатый шут Мартышки в воздухе явились, По свету светят фонари, Витийствуют уранги в школах На пышных карточных престолах Сидят мишурные цари. В те дни, как мудрость среди тронов Одна не месит макаронов, Не ходит в кузницу ковать А разве временем лишь скучным Изволит муз к себе пускать И перышком своим искусным, Ни ссоряся никак, ни с кем, Для общей и своей забавы, Комедьи пишет, чистит нравы, И припевает хем, хем, хем. В те дни, ни с кем как несравненна, Она с тобою сопряженна, Нельзя ни в сказках рассказать, Ни написать пером красиво, Как милость любит проливать, Как царствует она правдиво, Не жжет, не рубит без суда А разве кое-как вельможи И так и сяк, нахмуря рожи, Тузят иного иногда. В те дни, как мещет всюду взоры Она вселенной на рессоры И весит скипетры царей, Следы орлов парящих видит И пресмыкающихся змей Разя врагов, не ненавидит, А только пресекает зло Без лат богатырям и в латах Претит давить лимоны в лапах, А хочет, чтобы все цвело. В те дни, как скипетром любезным Она перун к странам железным И гром за тридевять земель Несет на лунно государство, И бомбы сыплет, будто хмель Свое же ублажая царство, Покоит, греет и живит В мороз камины возжигает, Дрова и сено запасает, Бояр и чернь благотворит. В те дни и времена чудесны Твой взор и на меня всеместный Простри, о над царями царь! Простри и удостой усмешкой Презренную тобою тварь И если я не создан пешкой, Валяться не рожден в пыли, Прошу тебя моим быть другом Песчинка может быть жемчугом, Погладь меня и потрепли. Бывало, ты меня к боярам В любовь введешь: беру всё даром, На вексель, в долг без платежа Судьи, дьяки и прокуроры, В передней про себя брюзжа, Умильные мне мещут взоры И жаждут слова моего, А я всех мимо по паркету Бегу, нос вздернув, к кабинету И в грош не ставлю никого. Бывало, под чужим нарядом С красоткой чернобровой рядом Иль с беленькой, сидя со мной, Ты в шашки, то в картеж играешь Прекрасною твоей рукой Туза червонного вскрываешь, Сердечный твой тем кажешь взгляд Я к крале короля бросаю, И ферзь к ладье я придвигаю, Даю марьяж иль шах и мат. Бывало, милые науки И музы, простирая руки, Позавтракать ко мне придут И всё мое усядут ложе А я, свирель настроя тут, С их каждой лирой то же, то же Играю, что вчерась играл. Согласна трель! взаимны тоны! Восторг всех чувств! За вас короны Тогда бы взять не пожелал. А ныне пятьдесят мне било Полет свой счастье пременило, Без лат я горе-богатырь Прекрасный пол меня лишь бесит, Амур без перьев – нетопырь, Едва вспорхнет, и нос повесит. Сокрылся и в игре мой клад Не страстны мной, как прежде, музы Бояра понадули пузы, И я у всех стал виноват. Услышь, услышь меня, о Счастье! И, солнце как сквозь бурь, ненастье, Так на меня и ты взгляни Прошу, молю тебя умильно, Мою ты участь премени Ведь всемогуще ты и сильно Творить добро из самых зол От божеской твоей десницы Гудок гудит на тон скрыпицы И вьется локоном хохол. Но, ах! как некая ты сфера Иль легкий шар Монгольфиера, Блистая в воздухе, летишь Вселенна длани простирает, Зовет тебя,– ты не глядишь, Но шар твой часто упадает По прихоти одной твоей На пни, на кочки, на колоды, На грязь и на гнилые воды А редко, редко – на людей. Слети ко мне, мое драгое, Серебряное, золотое Сокровище и божество! Слети, причти к твоим любимцам! Я храм тебе и торжество Устрою, и везде по крыльцам Твоим рассыплю я цветы Возжгу куреньи благовонны, И буду ездить на поклоны, Где только обитаешь ты. Жить буду в тереме богатом, Возвышусь в чин, и знатным браком Горацию в родню причтусь Пером моим славно-школярным Рассудка выше вознесусь И, став тебе неблагодарным, – Беатус! брат мой, на волах Собою сам поля орющий Или стада свои пасущий! – Я буду восклицать в пирах. Увы! еще ты не внимаешь, О Счастие! моей мольбе, Мои обеты презираешь – Знать, неугоден я тебе. Но на софах ли ты пуховых, В тенях ли миртовых, лавровых, Иль в золотой живешь стране – Внемли, шепни твоим любимцам, Вельможам, королям и принцам: Спокойствие мое во мне!
На рождение в севере порфирного отрока
Гавриил Романович Державин
С белыми Борей власами И с седою бородой, Потрясая небесами, Облака сжимал рукой; Сыпал инеи пушисты И метели воздымал, Налагая цепи льдисты, Быстры воды оковал. Вся природа содрогала От лихого старика; Землю в камень претворяла Хладная его рука; Убегали звери в норы, Рыбы крылись в глубинах, Петь не смели птичек хоры, Пчелы прятались в дуплах; Засыпали нимфы с скуки Средь пещер и камышей, Согревать сатиры руки Собирались вкруг огней. В это время, столь холодно, Как Борей был разъярен, Отроча порфирородно В царстве Северном рожден. Родился — и в ту минуту Перестал реветь Борей; Он дохнул — и зиму люту Удалил Зефир с полей; Он воззрел — и солнце красно Обратилося к весне; Он вскричал- и лир согласно Звук разнесся в сей стране; Он простер лишь детски руки — Уж порфиру в руки брал; Раздались Громовы звуки, И весь Север воссиял. Я увидел в восхищеньи Растворен судеб чертог; Я подумал в изумленьи: Знать, родился некий бог. Гении к нему слетели В светлом облаке с небес; Каждый гений к колыбели Дар рожденному принес: Тот принес ему гром в руки Для предбудущих побед; Тот художества, науки, Украшающие свет; Тот обилие, богатство, Тот сияние порфир; Тот утехи и приятство, Тот спокойствие и мир; Тот принес ему телесну, Тот душевну красоту; Прозорливость тот небесну, Разум, духа высоту. Словом, все ему блаженствы И таланты подаря, Все влияли совершенствы, Составляющи царя; Но последний, добродетель Зарождаючи в нем, рек: Будь страстей твоих владетель, Будь на троне человек! Все крылами восплескали, Каждый гений восклицал: Се божественный, вещали, Дар младенцу он избрал! Дар, всему полезный миру! Дар, добротам всем венец! Кто приемлет с ним порфиру, Будет подданным отец! Будет,- и Судьбы гласили,- Он монархам образец! Лес и горы повторили: Утешением сердец! Сим Россия восхищенна Токи слезны пролила, На колени преклоненна, В руки отрока взяла; Восприяв его, лобзает В перси, очи и уста; В нем геройство возрастает, Возрастает красота. Все его уж любят страстно, Всех сердца уж он возжег: Возрастай, дитя прекрасно! Возрастай, наш полубог! Возрастай, уподобляясь Ты родителям во всем; С их ты матерью равняясь, Соравняйся с божеством.
Благодарность Фелице
Гавриил Романович Державин
Предшественница дня златого, Весення утрення заря, Когда из понта голубого Ведет к нам звездного царя, Румяный взор свой осклабляет На чела гор, на лоно вод, Багряным златом покрывает Поля, леса и неба свод. Крылаты кони по эфиру Летят и рассекают мрак, Любезное светило миру Пресветлый свой возносит зрак; Бегут толпами тени черны. Какое зрелище очам! Там блещет брег в реке зеленый, Там светят перлы по лугам. Там степи, как моря, струятся, Седым волнуясь ковылем; Там тучи журавлей стадятся, Волторн с высот пуская гром; Там небо всюду лучезарно Янтарным пламенем блестит,- Мое так сердце благодарно К тебе усердием горит. К тебе усердием, Фелица, О кроткий ангел во плоти! Которой разум и десница Нам кажут к счастию пути. Когда тебе в нелицемерном Угодна слоге простота, Внемли,- но в чувствии безмерном Мои безмолвствуют уста. Когда поверх струистой влаги Благоприятный дунет ветр, Попутны вострепещут флаги И ляжет между водных недр За кораблем сребро грядою,- Тогда испустят глас пловцы И с восхищенною душою Вселенной полетят в концы. Когда небесный возгорится В пиите огнь, он будет петь; Когда от бремя дел случится И мне свободный час иметь, Я праздности оставлю узы, Игры, беседы, суеты, Тогда ко мне приидут музы, И лирой возгласишься ты.