На рождение в севере порфирного отрока
С белыми Борей власами И с седою бородой, Потрясая небесами, Облака сжимал рукой; Сыпал инеи пушисты И метели воздымал, Налагая цепи льдисты, Быстры воды оковал. Вся природа содрогала От лихого старика; Землю в камень претворяла Хладная его рука; Убегали звери в норы, Рыбы крылись в глубинах, Петь не смели птичек хоры, Пчелы прятались в дуплах; Засыпали нимфы с скуки Средь пещер и камышей, Согревать сатиры руки Собирались вкруг огней. В это время, столь холодно, Как Борей был разъярен, Отроча порфирородно В царстве Северном рожден. Родился — и в ту минуту Перестал реветь Борей; Он дохнул — и зиму люту Удалил Зефир с полей; Он воззрел — и солнце красно Обратилося к весне; Он вскричал- и лир согласно Звук разнесся в сей стране; Он простер лишь детски руки — Уж порфиру в руки брал; Раздались Громовы звуки, И весь Север воссиял. Я увидел в восхищеньи Растворен судеб чертог; Я подумал в изумленьи: Знать, родился некий бог. Гении к нему слетели В светлом облаке с небес; Каждый гений к колыбели Дар рожденному принес: Тот принес ему гром в руки Для предбудущих побед; Тот художества, науки, Украшающие свет; Тот обилие, богатство, Тот сияние порфир; Тот утехи и приятство, Тот спокойствие и мир; Тот принес ему телесну, Тот душевну красоту; Прозорливость тот небесну, Разум, духа высоту. Словом, все ему блаженствы И таланты подаря, Все влияли совершенствы, Составляющи царя; Но последний, добродетель Зарождаючи в нем, рек: Будь страстей твоих владетель, Будь на троне человек! Все крылами восплескали, Каждый гений восклицал: Се божественный, вещали, Дар младенцу он избрал! Дар, всему полезный миру! Дар, добротам всем венец! Кто приемлет с ним порфиру, Будет подданным отец! Будет,- и Судьбы гласили,- Он монархам образец! Лес и горы повторили: Утешением сердец! Сим Россия восхищенна Токи слезны пролила, На колени преклоненна, В руки отрока взяла; Восприяв его, лобзает В перси, очи и уста; В нем геройство возрастает, Возрастает красота. Все его уж любят страстно, Всех сердца уж он возжег: Возрастай, дитя прекрасно! Возрастай, наш полубог! Возрастай, уподобляясь Ты родителям во всем; С их ты матерью равняясь, Соравняйся с божеством.
Похожие по настроению
О худых рифмотворцах
Александр Петрович Сумароков
Одно ли дурно то на свете, что грешно? И то нехорошо, что глупостью смешно. Пиит, который нас стихом не утешает, — Презренный человек, хотя не согрешает, Но кто от скорби сей нас может исцелить, Коль нас бесчестие стремится веселить? Когда б учились мы, исчезли б пухлы оды И не ломали бы языка переводы. Невеже никогда нельзя переводить: Кто хочет поплясать, сперва учись ходить. Всему положены и счет, и вес, и мера, Сапожник кажется поменее Гомера; Сапожник учится, как делать сапоги, Пирожник учится, как делать пироги; А повар иногда, коль стряпать он умеет, Доходу более профессора имеет; В поэзии ль одной уставы таковы, Что к ним не надобно ученой головы? В других познаниях текли бы мысли дружно, А во поэзии еще и сердце нужно. В иной науке вкус не стоит ничего, А во поэзии не можно без него. Не все к науке сей рожденны человеки: Расин и Молиер во все ль бывают веки? Кинольт, Руссо, Вольтер, Депро, Де-Лафонтен — Плоды ль во естестве обычны всех времен? И, сколько вестно нам, с начала сама света, Четыре раза шли драги к Парнасу лета: Тогда, когда Софокл и Еврипид возник, Как римский стал Гомер с Овидием велик, Как после тяжкого поэзии ущерба Европа слышала и Тасса и Мальгерба, Как жил Депро и, жив, он бредни осуждал И против совести Кинольта охуждал. Не можно превзойти великого пиита, Но тщетность никогда величием не сыта. Лукан Виргилия превесити хотел, Сенека до небес с Икаром возлетел, «Евгении» ли льзя превесить «Мизантропа», И с «Ипермнестрою» сравнительна ль «Меропа»? Со Мельпоменою вкус Талию сопряг, Но стал он Талии и Мельпомене враг; Нельзя ни сей, ни той театром обладати, Коль должно хохотать и тотчас зарыдати. Хвалителю сего скажу я: «Это ложь!» Расинов говорит, француз, совместник то ж: «Двум разным музам быть нельзя в одном совете». И говорит Вольтер ко мне в своем ответе: «Когда трагедии составить силы нет, А к Талии речей творец не приберет, Тогда с трагедией комедию мешают И новостью людей безумно утешают. И, драматический составя род таков, Лишенны лошадей, впрягают лошаков». И сам я игрище всегда возненавижу, Но я в трагедии комедии не вижу. Умолкни тот певец, кому несвойствен лад, Покинь перо, когда его невкусен склад, И званья малого не преходи границы. Виргилий должен петь в дни сей императрицы, Гораций возгласит великие дела: Екатерина век преславный нам дала. Восторга нашего пределов мы не знаем: Трепещет оттоман, уж россы за Дунаем. Под Бендером огнем покрылся горизонт, Колеблется земля и стонет Геллеспонт, Сквозь тучи молния в дыму по сфере блещет, Там море корабли турецки в воздух мещет, И кажется с брегов: морски валы горят, А россы бездну вод во пламень претворят. Российско воинство везде там ужас сеет, Там знамя росское, там флаг российский веет. Подсолнечныя взор империя влечет. Нева со славою троякою течет, — На ней прославлен Петр, на ней Екатерина, На ней достойного она взрастила сына. Переменится Кремль во новый нам Сион, И сердцем северна зрим будет Рима он: И Тверь, и Искорест, я многи грады новы Ко украшению России уж готовы; Дом сирых, где река Москва струи лиет, В веселии своем на небо вопиет: Сим бедным сиротам была бы смерть судьбиной, Коль не был бы живот им дан Екатериной. А ты, Петрополь, стал совсем уж новый град — Где зрели тину мы, там ныне зрим Евфрат. Брег невский, каменем твердейшим украшенный И наводнением уже не устрашенный, Величье новое показывает нам; Величье вижу я по всем твоим странам, Великолепные зрю домы я повсюду, И вскоре я, каков ты прежде был, забуду. В десятилетнее ты время превращен, К Эдему новый путь по югу намощен. Иду между древес прекрасною долиной Во украшенный дом самой Екатериной, Который в месте том взвела Елисавет. А кто ко храму здесь Исакия идет, Храм для рождения узрит Петрова пышный: Изобразится им сей день, повсюду слышный. Узрит он зрак Петра, где был сожженный храм; Сей зрак поставила Екатерина там. Петрополь, возгласи с великой частью света: Да здравствует она, владея, многи лета.
На смерть Державина
Антон Антонович Дельвиг
Державин умер! чуть факел погасший дымится, о Пушкин! О Пушкин, нет уж великого! Музы над прахом рыдают! Их кудри упали развитые в беспорядке на груди, Их персты по лирам не движутся, голос в устах исчезает! Амура забыли печальные, с цепью цветочною скрылся Oн в диком кустарнике, слезы катятся по длинным ресницам, Забросил он лук и в молчаньи стрелу об колено ломает; Мохнатой ногой растоптал свирель семиствольную бог Пан. Венчан осокою ручей убежал от повергнутой урны, Где Бахус на тигре, с толпою вакханок и древним Силеном, Иссечен на мраморе — тина льется из мраморный урны,— И на руку нимфа склонясь печально плескает струею!Державин умер! чуть факел погасший дымится, о Пушкин! О Пушкин, нет уж великого! Музы над прахом рыдают! Веселье в Олимпе, Вулкан хромоногий подносит бессмертным Амврозию, нектар подносит Зевсов прелестный любимец. И каждый бессмертный вкушает с амврозией сладостный нектар, И, отворотясь, улыбается Марсу Венера. И вижу В восторге я вас, полубоги России. Шумящей толпою, На копья склонясь, ожиданье на челах, в безмолвьи стоите. И вот повернул седовласый Хрон часы, вот пресекли Суровые парки священную нить — и восхитил к Олимпу Святого певца Аполлон при сладостной песне бессмертных: «Державин, Державин! хвала возвышенным поэтам! восстаньте, Бессмертные, угостите бессмертного; юная Геба, Омой его очи водою кастальскою! вы, о хариты, Кружитесь, пляшите под лиру Державина! Долго не зрели Небесные утешенья земли и Олимпа, святого пиита». И Пиндар узнал себе равного, Флакк — философа-брата И Анакреон нацедил ему в кубок пылающий нектар. Веселье в Олимпе! Державин поет героев России.Державин умер! чуть факел погасший дымится, о Пушкин! О Пушкин, нет уж великого! Музы над прахом рыдают. Вот прах вещуна, вот лира висит на ветвях кипариса, При самом рожденьи певец получил ее в дар от Эрмия. Сам Эрмий уперся ногой натянуть на круг черепахи Гремящие струны — и только в часы небесных восторгов Державин дерзал рассыпать по ней окрыленные персты. Кто ж ныне посмеет владеть его громкою лирой? Кто, Пушкин?! Кто пламенный, избранный Зевсом еще в колыбели, счастливец, В порыве прекрасной души ее свежим венком увенчает? Молися каменам! и я за друга молю вас, камены! Любите младого певца, охраняйте невинное сердце, Зажгите возвышенный ум, окрыляйте юные персты! Но и в старости грустной пускай он приятно на лире, Гремящей сперва, ударяя — уснет с исчезающим звоном!
Поэт
Антон Антонович Дельвиг
Что до богов? Пускай они Судьбами управляют мира! Но я, когда со мною лира, За светлы области эфира Я не отдам златые дни И с сладострастными ночами. Пред небом тщетными мольбами Я не унижуся, нет, нет! В самом себе блажен поэт. Всегда, везде его душа Найдет прямое сладострастье! Ему ль расслабнуть в неге, в счастье? Нет! взгляньте: в бурное ненастье, Стихий свободою дыша, Сквозь дождь он город пробегает, И сельский Аквилон играет На древних дикостью скалах В его измокших волосах! Познайте! Хоть под звук цепей Он усыплялся б в колыбели, А вкруг преступники гремели Развратной радостию в хм’ели, — И тут бы он мечте своей Дал возвышенное стремленье, И тут бы грозное презренье Пророку грянуло в ответ, И выше б Рока был Поэт.
Здравствуй, отрок сладкогласный!..
Евгений Абрамович Боратынский
Здравствуй, отрок сладкогласный! Твой рассвет зарей прекрасной Озаряет Аполлон! Честь возникшему пииту! Малолетную хариту Ранней лирой тронул он. С утра дней счастлив и славен, Кто тебе, мой мальчик, равен? Только жавронок живой, Чуткой грудию своею, С первым солнцем, полный всею Наступающей весной!
На рождение порфирородного отрока
Гавриил Романович Державин
С белыми Борей власами И с седою бородой, Потрясая небесами, Облака сжимал рукой; Сыпал инеи пушисты И метели воздымал, Налагая цепи льдисты, Быстры воды оковал. Вся природа содрогала От лихого старика; Землю в камень претворяла Хладная его рука; Убегали звери в норы, Рыбы крылись в глубинах, Петь не смели птичек хоры, Пчелы прятались в дуплах; Засыпали нимфы с скуки Средь пещер и камышей, Согревать сатиры руки Собирались вкруг огней. В это время, столь холодно, Как Борей был разъярен, Отроча порфирородно В царстве Северном рожден. Родился - и в ту минуту Перестал реветь Борей; Он дохнул - и зиму люту Удалил Зефир с полей; Он воззрел - и солнце красно Обратилося к весне; Он вскричал- и лир согласно Звук разнесся в сей стране; Он простер лишь детски руки - Уж порфиру в руки брал; Раздались Громовы звуки, И весь Север воссиял. Я увидел в восхищеньи Растворен судеб чертог; Я подумал в изумленьи: Знать, родился некий бог. Гении к нему слетели В светлом облаке с небес; Каждый гений к колыбели Дар рожденному принес: Тот принес ему гром в руки Для предбудущих побед; Тот художества, науки, Украшающие свет; Тот обилие, богатство, Тот сияние порфир; Тот утехи и приятство, Тот спокойствие и мир; Тот принес ему телесну, Тот душевну красоту; Прозорливость тот небесну, Разум, духа высоту. Словом, все ему блаженствы И таланты подаря, Все влияли совершенствы, Составляющи царя; Но последний, добродетель Зарождаючи в нем, рек: Будь страстей твоих владетель, Будь на троне человек! Все крылами восплескали, Каждый гений восклицал: Се божественный, вещали, Дар младенцу он избрал! Дар, всему полезный миру! Дар, добротам всем венец! Кто приемлет с ним порфиру, Будет подданным отец! Будет,- и Судьбы гласили,- Он монархам образец! Лес и горы повторили: Утешением сердец! Сим Россия восхищенна Токи слезны пролила, На колени преклоненна, В руки отрока взяла; Восприяв его, лобзает В перси, очи и уста; В нем геройство возрастает, Возрастает красота. Все его уж любят страстно, Всех сердца уж он возжег: Возрастай, дитя прекрасно! Возрастай, наш полубог! Возрастай, уподобляясь Ты родителям во всем; С их ты матерью равняясь, Соравняйся с божеством.
Похороны
Игорь Северянин
1 Страна облачается в траур — Великий поэт опочил… И замер от горя преемник, Чей гений певец отличил. Театры беззвучны, как склепы; На зданиях — черный кумач; Притихли людей разговоры; Бесслезен их искренний плач. Лишилась держава пророка, Устала святая звезда, Светившая темному миру Путь мысли, любви и труда. Унылы холодные зори, И мглисты бесцветные дни, А ночи, как горе, глубоки, Как злоба, жестоки они. Рыдают воспетые ветры, Поют панихиду моря, Листву осыпают деревья В июне, как в дни сентября. 2 Сияет торжественно лавра, Но сумрачны лики икон; Выходит старейший епископ Из врат алтаря на амвон. Выходит за ним духовенство, — Оно в золоченой парче. Кадило пылает в лампаде, Лампада мерцает в свече. Толпой окруженный народа, Подходит к собору кортэж; Но где же стенанья и слезы, И скорбные возгласы где ж? В толпе и природе затишье — Ни жалоб, ни воплей, ни слез: Когда умирают поэты, Земное под чарами грез. Несут светлоокие люди Таинственный гроб к алтарю, И славят церковные хоры Загробного мира зарю. Над гробом склонился преемник — Безмолвен, как строгий гранит — С негреющим солнцем во взоре И лунною сенью ланит. Он смотрит на первую маску: Смерть шутит жестоко и зло… Он видит — как лилии руки, Он видит — как мрамор чело. 3 Что смолкли церковные хоры? Что, в диве, склонилась толпа? — С небес светозарною дымкой Сквозь купол струится тропа. По этой тропе лучезарной Снисходит поющий эдем; То звуки нездешних мелодий! То строфы нездешних поэм! Очнулся скорбящий наследник, Он вещую руку простер; И солнце зажглося во взоре, И вспыхнула речь, как костер. — Живи! — он воскликнул; и тотчас Поднялся из гроба поэт; Он был — весь восторг вдохновенья, Он был — весь величье и свет! Он принял от ангела лиру И молвил, отбросив аккорд, Земною кончиною счастлив, Загробным рождением горд: — О, люди друг другу не верят… Но лгать им не станет мертвец: Я песней тебя короную, И ты — мой наследник, певец!.. 4 Когда же расплылось виденье, — Как жизнь, неразгаданный гроб Хранил в себе прах, еще юный, И ждал его червь-землекоп. От чар пробужденная лавра Не знала, — то чудо иль сон?… То знал коронованный песней, Но тайну не вытаит он. Бряцала ли лира в соборе, Спускался ль заоблачный мир, И кто был преемник поэта — Пророк или просто факир?…
Ода на рождение Государя Великаго
Михаил Васильевич Ломоносов
[I]Ода на рождение Государя Великаго Князя Павла Петровича Сентября 20 1754 года[/I] Надежда наша совершилась, И слава в путь свой устремилась. Спеши, спеши, о муза, вслед И, лиру согласив с трубою, Греми, что вышнего рукою Обрадован российский свет! На глас себя он наш склоняет, На жар, что в искренних сердцах: Петрова первенца лобзает Елисавета на руках. Се радость возвещают звуки! Воздвиг Петрополь к небу руки, Веселыми устами рек: «О боже, буди препрославлен! Сугубо ныне я восставлен, Златой мне усугублен век!» Безмерна радость прерывала Его усерднейшую речь И нежны слезы испускала, В восторге принуждая течь. Когда на холме кто высоком Седя, вокруг объемлет оком Поля в прекрасный летней день, Сады, долины, рощи злачны, Шумящих вод ключи прозрачны И древ густых прохладну тень, Стада, ходящи меж цветами, Обильность сельского труда И желты класы меж браздами; Что чувствует в себе тогда? Так ныне град Петров священный, Толиким счастьем восхищенный, Восшед отрад на высоту, Вокруг веселия считает И края им не обретает; Какую зрит он красоту! Там многие народа лики На стогнах ходят и брегах; Шумят там праздничные клики И раздаются в облаках. Там слышны разны разговоры. Иной, взводя на небо взоры: «Велик господь мой, —говорит, — Мне видеть в старости судилось И прежде смерти приключилось, Что в радости Россия зрит!» Иной: «Я стану жить дотоле (Гласит, младой свой зная век), Чтобы служить под ним мне в поле, Огонь пройти и быстрость рек!» Уже великими крилами Парящая над облаками В пределы слава стран звучит. Труды народы оставляют И гласу новому внимают, Что промысл им чрез то велит? Пучина преклонила волны, И на брегах умолкнул шум; Безмолвия все земли полны; Внимает славе смертных ум. Но грады Росские в надежде, Котора их питала прежде, Подвиглись слухом паче тех; Верьхами к высоте несутся И тщатся облакам коснуться. Москва, стоя в средине всех, Главу, великими стенами Венчанну, взводит к высоте, Как кедр меж низкими древами, Пречудна в древней красоте. Едва желанную отраду Великому внушил слух граду, Отверстием священных уст, Трясущи сединой, вещает: «Теперь мне небо утверждает, Что дом Петров не будет пуст! Он в нем вовеки водворится; Премудрость, мужество, покой, И суд, и правда воцарится; Он рог до звезд возвысит мой». Сие все грады велегласно, Что время при тебе прекрасно, Монархиня, живут и чтят; Сие все грады повторяют И речи купно сообщают, И с ними села все гласят, Как гром от тучей удаленных, В горах раздавшись, множит слух, Как брег шумит от волн надменных По буре, укротевшей вдруг. Ты, слава, дале простираясь, На запад солнца устремляясь, Где Висла, Рен, Секвана, Таг, Где славны войск российских следы, Где их еще гремят победы, Где верный друг, где скрытый враг, Везде рассыплешь слухи громки, Коль много нас ущедрил бог! Петра Великого потомки Даются в милости залог. Что россов мужество крепится; И ныне кто лишь возгордится, Сугубу ревность ощутит! Не будет никому измены; Падут в дыму противных стены, Погибнет в прахе древней вид. Ты скажешь, слава справедлива, Во весь сие вострубишь свет; Меня любовь нетерпелива Обратно в град Петров зовет. Богиня власти несравненной, Хвала и красота вселенной, Отрада россов и любовь! В восторге ныне мы безмерном, Что в сердце ревностном и верном И в жилах обновилась кровь. Велика радость нам родилась! Но больше с радостью твоей О как ты сим возвеселилась! Коль ясен был твой свет очей! Когда ты на престол достигла, Петра Великого воздвигла И жизнь дала ему собой. Он паки ныне воскресает, Что в правнуке своем дыхает И род в нем восставляет свой. Мы долго обоих желали! Лишались долго обоих! Но к общей радости прияли, О небо, от щедрот твоих! А вам, дражайшие супруги, Вам плещут ныне лес и луги, Вам плещут реки и моря. Представьте радость вне и в граде, Взаимно на себя в отраде И на младого Павла зря. Зачни, дитя, зачни любезно Усмешкой родших познавать: Богов породе бесполезно Не должно сроку ожидать. Расти, расти, расти, крепися, С великим прадедом сравнися, С желаньем нашим восходи. Велики суть дела Петровы, Но многие еще готовы Тебе остались напреди. Когда взираем мы к востоку, Когда посмотрим мы на юг, О коль пространность зрим широку, Где может загреметь твой слух! Там вкруг облег Дракон ужасный Места святы, места прекрасны И к облакам сто глав вознес! Весь свет чудовища страшится, Един лишь смело устремиться Российский может Геркулес. Един сто острых жал притупит И множеством низвержет ран, Един на сто голов наступит, Восставит вольность многих стран. Пространными Китай стенами Закрыт быть мнится перед нами, И что пустой земли хребет От стран российских отделяет, Он гордым оком к нам взирает, Но в них ему надежды нет. Внезапно ярость возгорится, И огнь, и месть между стеной. Сие всё может совершиться Петрова племени рукой. В своих увидишь предках явны Дела велики и преславны, Что могут дух природе дать. Уже младого Михаила Была к тому довольна сила Упадшую Москву поднять И после страшной перемены В пределах удержать врагов, Собрать рассыпанные члены Такого множества градов. Сармат с свирепостью своею Трофеи отдал Алексею. Он суд и правду положил, Он войско правильное вскоре, Он новой флот готовил в море, Но всё то бог Петру судил. Сего к Отечеству заслуги У всей подсолнечной в устах, Его и кроткия супруги Пример зрим в наших временах. Пример в его великой дщери. Широки та отверзла двери Наукам, счастью, тишине. Склоняясь к общему покою, Щедротой больше, как грозою, В российской царствует стране. Но ты, о гордость вознесенна, Блюдися с хитростью своей. Она героями рожденна, Геройской дух известен в ней. Но ныне мы, не зная брани, Прострем сердца, и мысль, и длани С усердным гласом к небесам. «О, боже, крепкий вседержитель, Пределов Росских расширитель, Коль милостив бывал ты нам! Чрез семь сот лет едино племя Ты с росским скиптром сохранил; Продли сему по мере время, Как нынь Россию расширил. Воззри к нам с высоты святыя, Воззри, коль широка Россия, Которой дал ты власть и цвет. От всех полей и рек широких, От всех морей и гор высоких К тебе взывали девять лет. Ты подал отрасль нам едину; Умножа благодать, посли И впредь с Петром Екатерину Рождением возвесели. Пред мужем, некогда избранным, Ты светом клялся несозданным Хранить вовек престол и плод. Исполни то над поздным светом И таковым святым обетом Благослови российский род. Для толь великих стран покою, Для счастья множества веков Поставь, как солнце пред тобою И как луну, престол Петров».
Мишеньке
Николай Михайлович Карамзин
Итак, ты хочешь песни, Любезный, милый отрок? Не всем пою я песни, И редко, очень редко За арфу принимаюсь. В моих весенних летах Я пел забавы детства, Невинность и беспечность. Потом, в зрелейших летах, Я пел блаженство дружбы, С любезным Агатоном В восторге обнимаясь. Я пел хвалу Никандру, Когда он беззащитным Был верною защитой И добрыми делами Ни мало не хвалился. Я пел хвалу Наукам, Которые нам в душу Свет правды проливают; Которые нам служат В час горестный отрадой. Где снежные громады Луч солнца погашают; Где мрачный, острый Шрекгорн Гром, бури отражает И страшные лавины В долины низвергает, — Там в ужасе я славил Величие Натуры. В странах, где Эльба, Рейн И Сона быстро мчатся Между брегов цветущих, Я пел Природы щедрость, Приятность, миловидность. Теперь, любезный отрок, Тебе пою я песню. В долинах мирных, тихих, За снежными горами, Живет мудрец великой, Который научает, Как можно в наших лицах Всю душу ясно видеть. Недолго я учился, Однако ж знаю нечто, Чему мудрец сей учит. В тот день, как ты родился, Природа улыбалась; Твоя душа любезна, Подобно сей улыбке Прекрасныя Природы. Цвети, любезный отрок! Любя добро всем сердцем, Ты будешь счастлив в жизни; Она подобна будет Приятнейшей улыбке Прекрасныя Природы.
М.Н. Дириной
Николай Языков
Счастливый милостью судьбины, Что я и русский, и поэт, Несу на ваши именины Мой поздравительный привет. Пускай всегда владеют вами Подруги чистой красоты: Свобода, радость и мечты С их непритворными дарами; Пускай сияют ваши дни, Как ваши мысли, ваши взоры Или пленительной Авроры Живые, свежие огни. Где б ни был я — клянусь богами, — В стране родной и неродной, Любим ли ветреной судьбой Иль сирота под небесами, За фолиантом, за пером, При громах бранного тимпана, При звуке лиры и стакана, Заморским полного вином, — Всегда услужливый мой гений Напоминать мне будет вас, И Дерпт, и славу, и Парнас, И сада Ратсгофского тени. Вот вам пример: в России — там, Где величавая природа, Студент-певец, я жил с полгода; Моим разборчивым очам Являлись дивные картины: Я зрел, как ранние снега Сребром ложились на вершины И на широкие луга, Как Волги пенились пучины, Как трепетали берега, Как обнаженные дубравы Осенний ветер волновал И в пудре по полю гулял; Я видел сельские забавы, Я видел свадьбу, видел свет — И что же чувствовал поэт? Полна спасительного гнева, Моя открытая душа Была скучна, нехороша, Как непонятливая дева; Она молила небеса Исправить воздух и дорогу, И, слава богу, слава богу, Я здесь, — мой рай, моя краса, Царица вольных наслаждений, Где ты, богиня песнопений? Приди! Возвышенный твой дар Меня наполнит, очарует, И сердце юношеский жар К труду прекрасному почует! Пример не краток; нужды нет. Я обвиняюсь перед вами, Что замечтался; но мечтами Живет и действует поэт, Богатый творческою силой, Он пламенеет страстью милой, Душой следит свой идеал — И вот нашел… не тут-то было! Любимец музы прозевал, — Прощай, возвышенное счастье: Пред ним в обертке божества Одни бездушные слова, Одно холодное участье. Кого ж любить ему? Мечты! Он ими сердце оживляет И сладко, гордо забывает Свой плен и райские черты Лица и мозга красоты. Ах, я забылся! От предмета Куда стихи мои летят? Простите вашего поэта, Я, право, прав, а виноват, Что разболтался невпопад. Так было б лучше во сто крат В моем таинственном журнале Об непонятном идеале Писать, что здесь говорено. Но будь как есть, мне всё равно, Я знаю вашу благосклонность, Не удивит, не тронет вас Мой необдуманный рассказ, Моей мечты неугомонность. Пора мне кончить мой привет И скуку вашего терпенья; Когда в душе чего-то нет, Когда не сладко наслажденье, Когда любимая звезда Для вдохновенного труда Неверно, пасмурно сияет, Певцу и труд надоедает И он без дара пиэрид, Без пиитической отваги Повеся голову сидит И томно смотрит на бумаги. Довольно! Нет, еще мой гений Вас просит, кланяяся вам, Не скоро ждите объяснений Его загадочным словам; Настанет время, после мая, Подробно он расскажет сам, Какая сила роковая, Назло Парнасу и уму, Апрель попортила ему; Еще он просит: бога ради, Без Гарпократа никому Вы не кажите сей тетради.
Государыне великой княгине на рождение
Василий Андреевич Жуковский
Изображу ль души смятенной чувство? Могу ль найти согласный с ним язык? Что лирный глас и что певца искусство?.. Ты слышала сей милый первый крик, Младенческий привет существованью; Ты зрела блеск проглянувших очей И прелесть уст, открывшихся дыханью… О, как дерзну я мыслию моей Приблизиться к сим тайнам наслажденья? Он пролетел, сей грозный час мученья; Его сменил небесный гость Покой И тишина исполненной надежды; И, первым сном сомкнув беспечны вежды, Как ангел спит твой сын перед тобой… О матерь! кто, какой язык земной Изобразит сие очарованье? Что с жизнию прекрасного дано, Что нам сулит в грядущем упованье, Чем прошлое для нас озарено, И темное к безвестному стремленье, И ясное для сердца провиденье, И что душа небесного досель В самой себе неведомо скрывала — То все теперь без слов тебе сказала Священная младенца колыбель. Забуду ль миг, навеки незабвенный?.. Когда шепнул мне тихой вести глас, Что наступил решительный твой час,- Безвестности волнением стесненный, Я ободрить мой смутный дух спешил На ясный день животворящим взглядом. О, как сей взгляд мне душу усмирил! Безоблачны, над пробужденным градом, Как благодать лежали небеса; Их мирный блеск, младой зари краса, Всходящая, как новая надежда; Туманная, как таинство, одежда Над красотой воскреснувшей Москвы; Бесчисленны церквей ее главы, Как алтари, зажженные востоком, И вечный Кремль, протекшим мимо Роком Нетронутый свидетель божества, И всюду глас святого торжества, Как будто глас Москвы преображенной… Все, все душе являло ободренной Божественный спасения залог. И с верою, что близко провиденье, Я устремлял свой взор на тот чертог, Где матери священное мученье Свершалося как жертва в оный час… Как выразить сей час невыразимый, Когда еще сокрыто все для нас, Сей час, когда два ангела незримы, Податели конца иль бытия, Свидетели страдания безвластны, Еще стоят в неведенье, безгласны, И робко ждут, что скажет Судия, Кому из двух невозвратимым словом Иль жизнь, иль смерть велит благовестить?.. О, что в сей час сбывалось там, под кровом Царей, где миг был должен разрешить Нам промысла намерение тайно, Угадывать я мыслью не дерзал; Но сладкий глас мне душу проникал: «Здесь Божий мир; ничто здесь не случайно!» И верила бестрепетно душа. Меж тем, восход спокойно соверша, Как ясный Бог, горело солнце славой; Из храмов глас молений вылетал; И, тишины исполнен величавой, Торжественно державный Кремль стоял… Казалось, все с надеждой ожидало. И в оный час пред мыслию моей Минувшее безмолвно воскресало: Сия река, свидетель давних дней, Протекшая меж стольких поколений, Спокойная меж стольких изменений, Мне славною блистала стариной; И образы великих привидений Над ней, как дым, взлетали предо мной; Мне чудилось: развертывая знамя, На бой и честь скликал полки Донской; Пожарский мчал, сквозь ужасы и пламя, Свободу в Кремль по трупам поляков; Среди дружин, хоругвей и крестов Романов брал могущество державы; Вводил полки бессмертья и Полтавы Чудесный Петр в столицу за собой; И праздновать звала Екатерина Румянцева с вождями пред Москвой Ужасный пир Кагула и Эвксина. И, дальние лета перелетев, Я мыслию ко близким устремился. Давно ль, я мнил, горел здесь Божий гнев? Давно ли Кремль разорванный дымился? Что зрели мы?.. Во прахе дом царей; Бесславие разбитых алтарей; Святилища, лишенные святыни; И вся Москва как гроб среди пустыни. И что ж теперь?.. Стою на месте том, Где супостат ругался над Кремлем, Зажженною любуяся Москвою,- И тишина святая надо мною; Москва жива; в Кремле семья царя; Народ, теснясь к ступеням алтаря, На празднике великом воскресенья Смиренно ждет надежды совершенья, Ждет милого пришельца в Божий свет… О, как у всех душа заликовала, Когда молва в громах Москве сказала Исполненный Создателя обет! О, сладкий час, в надежде, в страхе жданный! Гряди в наш мир, младенец, гость желанный! Тебя узрев, коленопреклонен, Младой отец пред матерью спасенной В жару любви рыдает, слов лишен; Перед твоей невинностью смиренной Безмолвная праматерь слезы льет; Уже Москва своим тебя зовет… Но как понять, что в час сей непонятный Сбылось с твоей, младая мать, душой? О, для нее открылся мир иной. Твое дитя, как вестник благодатный, О лучшем ей сказало бытии; Чистейшие зажглись в ней упованья; Не для тебя теперь твои желанья, Не о тебе днесь радости твои; Младенчества обвитый пеленами, Еще без слов, незрящими очами В твоих очах любовь встречает он; Как тишина, его прекрасен сон; И жизни весть к нему не достигала… Но уж Судьба свой суд об нем сказала; Уже в ее святилище стоит Ему испить назначенная чаша. Что скрыто в ней, того надежда наша Во тьме земной для нас не разрешит… Но он рожден в великом граде славы, На высоте воскресшего Кремля; Здесь возмужал орел наш двоеглавый: Кругом него и небо и земля, Питавшие Россию в колыбели; Здесь жизнь отцов великая была; Здесь битвы их за честь и Русь кипели, И здесь их прах могила приняла — Обманет ли сие знаменованье?.. Прекрасное Россия упованье Тебе в твоем младенце отдает. Тебе его младенческие лета! От их пелен ко входу в бури света Пускай тебе вослед он перейдет С душой, на все прекрасное готовой; Наставленный: достойным счастья быть, Великое с величием сносить, Не трепетать, встречая рок суровый, И быть в делах времен своих красой. Лета пройдут, подвижник молодой, Откинувши младенчества забавы, Он полетит в путь опыта и славы… Да встретит он обильный честью век! Да славного участник славный будет! Да на чреде высокой не забудет Святейшего из званий: человек. Жить для веков в величии народном, Для блага всех — свое позабывать, Лишь в голосе отечества свободном С смирением дела свои читать: Вот правила царей великих внуку. С тобой ему начать сию науку. Теперь, едва проснувшийся душой, Пред матерью, как будто пред Судьбой, Беспечно он играет в колыбели, И Радости младые прилетели Ее покой прекрасный оживлять; Житейское от ней еще далеко… Храни ее, заботливая мать; Твоя любовь — всевидящее око; В твоей любви — святая благодать.
Другие стихи этого автора
Всего: 226Памятник
Гавриил Романович Державин
Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный, Металлов тверже он и выше пирамид; Ни вихрь его, ни гром не сломит быстротечный, И времени полет его не сокрушит. Так!— весь я не умру, но часть меня большая, От тлена убежав, по смерти станет жить, И слава возрастет моя, не увядая, Доколь славянов род вселенна будет чтить. Слух пройдет обо мне от Белых вод до Черных, Где Волга, Дон, Нева, с Рифея льет Урал; Всяк будет помнить то в народах неисчетных, Как из безвестности я тем известен стал, Что первый я дерзнул в забавном русском слоге О добродетелях Фелицы возгласить, В сердечной простоте беседовать о Боге И истину царям с улыбкой говорить. О муза! возгордись заслугой справедливой, И презрит кто тебя, сама тех презирай; Непринужденною рукой неторопливой Чело твое зарей бессмертия венчай.
На птичку (Поймали птичку голосисту)
Гавриил Романович Державин
Поймали птичку голосисту И ну сжимать ее рукой. Пищит бедняжка вместо свисту, А ей твердят: «Пой, птичка, пой!»
Бог
Гавриил Романович Державин
О Ты, пространством бесконечный, Живый в движеньи вещества, Теченьем времени превечный, Без лиц, в трех лицах Божества, Дух всюду сущий и единый, Кому нет места и причины, Кого никто постичь не мог, Кто все Собою наполняет, Объемлет, зиждет, сохраняет, Кого мы нарицаем — Бог! Измерить океан глубокий, Сочесть пески, лучи планет, Хотя и мог бы ум высокий, Тебе числа и меры нет! Не могут Духи просвещенны, От света Твоего рожденны, Исследовать судеб Твоих: Лишь мысль к Тебе взнестись дерзает, В Твоем величьи исчезает, Как в вечности прошедший миг. Хао́са бытность довременну Из бездн Ты вечности воззвал; А вечность, прежде век рожденну, В Себе Самом Ты основал. Себя Собою составляя, Собою из Себя сияя, Ты свет, откуда свет исте́к. Создавый все единым словом, В твореньи простираясь новом, Ты был, Ты есть, Ты будешь ввек. Ты цепь существ в Себе вмещаешь, Ее содержишь и живишь; Конец с началом сопрягаешь И смертию живот даришь. Как искры сыплются, стремятся, Так солнцы от Тебя родятся. Как в мразный, ясный день зимой Пылинки инея сверкают, Вратятся, зыблются, сияют, Так звезды в безднах под Тобой. Светил возженных миллионы В неизмеримости текут; Твои они творят законы, Лучи животворящи льют; Но огненны сии лампады, Иль рдяных кристалей громады, Иль волн златых кипящий сонм, Или горящие эфиры, Иль вкупе все светящи миры, Перед Тобой — как нощь пред днём. Как капля, в море опущенна, Вся твердь перед Тобой сия; Но что мной зримая вселенна, И что перед Тобою я? — В воздушном океане оном, Миры умножа миллионом Стократ других миров, и то, Когда дерзну сравнить с Тобою, Лишь будет точкою одною; А я перед Тобой — ничто. Ничто! — но Ты во мне сияешь Величеством Твоих доброт; Во мне Себя изображаешь, Как солнце в малой капле вод. Ничто! — но жизнь я ощущаю, Несытым некаким летаю Всегда пареньем в высоты. Тебя душа моя быть чает, Вникает, мыслит, рассуждает: Я есмь — конечно, есь и Ты. Ты есь! — Природы чин вещает, Гласит мое мне сердце то, Меня мой разум уверяет; Ты есь — и я уж не ничто! Частица целой я вселенной, Поставлен, мнится мне, в почтенной Средине естества я той, Где кончил тварей Ты телесных, Где начал Ты Духов небесных И цепь существ связал всех мной. Я связь миров, повсюду сущих, Я крайня степень вещества, Я средоточие живущих, Черта начальна Божества. Я телом в прахе истлеваю, Умом громам повелеваю; Я царь, — я раб, — я червь, — я бог! — Но будучи я столь чудесен, Отколь я происшел? — Безвестен; А сам собой я быть не мог. Твое созданье я, Создатель, Твоей премудрости я тварь, Источник жизни, благ Податель, Душа души моей и Царь! Твоей то правде нужно было, Чтоб смертну бездну преходило Мое бессмертно бытие́; Чтоб дух мой в смертность облачился И чтоб чрез смерть я возвратился, Отец! в бессмертие Твое́. Неизъяснимый, непостижный! Я знаю, что души моей Воображении бессильны И тени начертать Твоей. Но если славословить должно, То слабым смертным невозможно Тебя ничем иным почтить, Как им к Тебе лишь возвышаться, В безмерной разности теряться И благодарны слезы лить.
Пикники
Гавриил Романович Державин
Оставя беспокойство в граде И всё, смущает что умы, В простой приятельской прохладе Свое проводим время мы.Невинны красоты природы По холмам, рощам, островам, Кустарники, луга и воды — Приятная забава нам.Мы положили меж друзьями Законы равенства хранить; Богатством, властью и чинами Себя отнюдь не возносить.Но если весел кто, забавен, Любезнее других тот нам; А если скромен, благонравен, Мы чтим того не по чинам,Нас не касаются раздоры, Обидам места не даем; Но, души всех, сердца и взоры Совокупя, веселье пьем.У нас не стыдно и герою Повиноваться красотам; Всегда одной дышать войною Прилично варварам, не нам.У нас лишь для того собранье, Чтоб в жизни сладость почерпать; Любви и дружества желанье — Между собой цветы срывать.Кто ищет общества, согласья, Приди повеселись у нас; И то для человека счастье, Когда один приятен час.
Параше
Гавриил Романович Державин
Белокурая Параша, Сребророзова лицом, Коей мало в свете краше Взором, сердцем и умом.Ты, которой повторяет Звучну арфу нежный глас, Как Палаша ударяет В струны, утешая нас.Встань, пойдем на луг широкой, Мягкий, скатистый, к прудам; Там под сенью древ далекой Сядем, взглянем по струям:Как, скользя по ним, сверкает Луч от царских теремов, Звезды, солнцы рассыпает По теням между кустов.Как за сребряной плотицей Линь златой по дну бежит; За прекрасною девицей, За тобой, Амур летит.
Павлин
Гавриил Романович Державин
Какое гордое творенье, Хвост пышно расширяя свой, Черно-зелены в искрах перья Со рассыпною бахромой Позадь чешуйной груди кажет, Как некий круглый, дивный щит? Лазурно-сизы-бирюзовы На каждого конце пера, Тенисты круги, волны новы Струиста злата и сребра: Наклонит — изумруды блещут! Повернет — яхонты горят! Не то ли славный царь пернатый? Не то ли райска птица Жар, Которой столь убор богатый Приводит в удивленье тварь? Где ступит — радуги играют! Где станет — там лучи вокруг! Конечно, сила и паренье Орлиные в ее крылах, Глас трубный, лебедино пенье В ее пресладостных устах; А пеликана добродетель В ее и сердце и душе! Но что за чудное явленье? Я слышу некий странный визг! Сей Феникс опустил вдруг перья, Увидя гнусность ног своих.— О пышность! как ты ослепляешь! И барин без ума — павлин.
Объявление любви
Гавриил Романович Державин
Хоть вся теперь природа дремлет, Одна моя любовь не спит; Твои движенья, вздохи внемлет И только на тебя глядит. Приметь мои ты разговоры, Помысль о мне наедине; Брось на меня приятны взоры И нежностью ответствуй мне. Единым отвечай воззреньем И мысль свою мне сообщи: Что с тем сравнится восхищеньем, Как две сольются в нас души? Представь в уме сие блаженство И ускоряй его вкусить: Любовь лишь с божеством равенство Нам может в жизни сей дарить.
Нине
Гавриил Романович Державин
Не лобызай меня так страстно, Так часто, нежный, милый друг! И не нашептывай всечасно Любовных ласк своих мне в слух; Не падай мне на грудь в восторгах, Обняв меня, не обмирай. Нежнейшей страсти пламя скромно; А ежели чрез меру жжет, И удовольствий чувство полно, — Погаснет скоро и пройдет. И, ах! тогда придет вмиг скука, Остуда, отвращенье к нам. Желаю ль целовать стократно, Но ты целуй меня лишь раз, И то пристойно, так, бесстрастно, Без всяких сладостных зараз, Как брат сестру свою целует: То будет вечен наш союз.
Невесте
Гавриил Романович Державин
Хотел бы похвалить, но чем начать, не знаю: Как роза, ты нежна; как ангел, хороша; Приятна, как Любовь; любезна, как Душа; Ты лучше всех похвал, — тебя я обожаю. Нарядом мнят придать красавице приятство. Но льзя ль алмазами милей быть дурноте? Прелестнее ты всех в невинной простоте: Теряет на тебе сияние богатство. Лилеи на холмах груди твоей блистают, Зефиры кроткие во нрав тебе даны, Долинки на щеках — улыбки зарь, весны; На розах уст твоих — соты благоухают. Как по челу власы ты рассыпаешь черны, Румяная заря глядит из темных туч; И понт как голубый пронзает звездный луч, Так сердца глубину провидит взгляд твой скромный. Но я ль, описывать красы твои дерзая, Все прелести твои изобразить хочу? Чем больше я прельщен, тем больше я молчу: Собор в тебе утех, блаженство вижу рая! Как счастлив смертный, кто с тобой проводит время! Счастливее того, кто нравится тебе. В благополучии кого сравню себе, Когда златых оков твоих несть буду бремя?
На счастие
Гавриил Романович Державин
Всегда прехвально, препочтенно, Во всей вселенной обоженно И вожделенное от всех, О ты, великомощно счастье! Источник наших бед, утех, Кому и в ведро и в ненастье Мавр, лопарь, пастыри, цари, Моляся в кущах и на троне, В воскликновениях и стоне, В сердцах их зиждут алтари! Сын время, случая, судьбины Иль недоведомой причины, Бог сильный, резвый, добрый, злой! На шаровидной колеснице, Хрустальной, скользкой, роковой, Вослед блистающей деннице, Чрез горы, степь, моря, леса, Вседневно ты по свету скачешь, Волшебною ширинкой машешь И производишь чудеса. Куда хребет свой обращаешь, Там в пепел грады претворяешь, Приводишь в страх богатырей Султанов заключаешь в клетку, На казнь выводишь королей Но если ты ж, хотя в издевку, Осклабишь взор свой на кого – Раба творишь владыкой миру, Наместо рубища порфиру Ты возлагаешь на него. В те дни людского просвещенья, Как нет кикиморов явленья, Как ты лишь всем чудотворишь: Девиц и дам магнизируешь, Из камней золото варишь, В глаза патриотизма плюешь, Катаешь кубарем весь мир Как резвости твоей примеров Полна земля вся кавалеров И целый свет стал бригадир. В те дни, как всюду скороходом Пред русским ты бежишь народом И лавры рвешь ему зимой, Стамбулу бороду ерошишь, На Тавре едешь чехардой Задать Стокгольму перцу хочешь, Берлину фабришь ты усы А Темзу в фижмы наряжаешь, Хохол Варшаве раздуваешь, Коптишь голландцам колбасы. В те дни, как Вену ободряешь, Парижу пукли разбиваешь, Мадриту поднимаешь нос, На Копенгаген иней сеешь, Пучок подносишь Гданску роз Венецьи, Мальте не радеешь, А Греции велишь зевать И Риму, ноги чтоб не пухли, Святые оставляя туфли, Царям претишь их целовать. В те дни, как всё везде в разгулье: Политика и правосудье, Ум, совесть, и закон святой, И логика пиры пируют, На карты ставят век златой, Судьбами смертных пунтируют, Вселенну в трантелево гнут Как полюсы, меридианы, Науки, музы, боги – пьяны, Все скачут, пляшут и поют. В те дни, как всюду ерихонцы Не сеют, но лишь жнут червонцы, Их денег куры не клюют Как вкус и нравы распестрились, Весь мир стал полосатый шут Мартышки в воздухе явились, По свету светят фонари, Витийствуют уранги в школах На пышных карточных престолах Сидят мишурные цари. В те дни, как мудрость среди тронов Одна не месит макаронов, Не ходит в кузницу ковать А разве временем лишь скучным Изволит муз к себе пускать И перышком своим искусным, Ни ссоряся никак, ни с кем, Для общей и своей забавы, Комедьи пишет, чистит нравы, И припевает хем, хем, хем. В те дни, ни с кем как несравненна, Она с тобою сопряженна, Нельзя ни в сказках рассказать, Ни написать пером красиво, Как милость любит проливать, Как царствует она правдиво, Не жжет, не рубит без суда А разве кое-как вельможи И так и сяк, нахмуря рожи, Тузят иного иногда. В те дни, как мещет всюду взоры Она вселенной на рессоры И весит скипетры царей, Следы орлов парящих видит И пресмыкающихся змей Разя врагов, не ненавидит, А только пресекает зло Без лат богатырям и в латах Претит давить лимоны в лапах, А хочет, чтобы все цвело. В те дни, как скипетром любезным Она перун к странам железным И гром за тридевять земель Несет на лунно государство, И бомбы сыплет, будто хмель Свое же ублажая царство, Покоит, греет и живит В мороз камины возжигает, Дрова и сено запасает, Бояр и чернь благотворит. В те дни и времена чудесны Твой взор и на меня всеместный Простри, о над царями царь! Простри и удостой усмешкой Презренную тобою тварь И если я не создан пешкой, Валяться не рожден в пыли, Прошу тебя моим быть другом Песчинка может быть жемчугом, Погладь меня и потрепли. Бывало, ты меня к боярам В любовь введешь: беру всё даром, На вексель, в долг без платежа Судьи, дьяки и прокуроры, В передней про себя брюзжа, Умильные мне мещут взоры И жаждут слова моего, А я всех мимо по паркету Бегу, нос вздернув, к кабинету И в грош не ставлю никого. Бывало, под чужим нарядом С красоткой чернобровой рядом Иль с беленькой, сидя со мной, Ты в шашки, то в картеж играешь Прекрасною твоей рукой Туза червонного вскрываешь, Сердечный твой тем кажешь взгляд Я к крале короля бросаю, И ферзь к ладье я придвигаю, Даю марьяж иль шах и мат. Бывало, милые науки И музы, простирая руки, Позавтракать ко мне придут И всё мое усядут ложе А я, свирель настроя тут, С их каждой лирой то же, то же Играю, что вчерась играл. Согласна трель! взаимны тоны! Восторг всех чувств! За вас короны Тогда бы взять не пожелал. А ныне пятьдесят мне било Полет свой счастье пременило, Без лат я горе-богатырь Прекрасный пол меня лишь бесит, Амур без перьев – нетопырь, Едва вспорхнет, и нос повесит. Сокрылся и в игре мой клад Не страстны мной, как прежде, музы Бояра понадули пузы, И я у всех стал виноват. Услышь, услышь меня, о Счастье! И, солнце как сквозь бурь, ненастье, Так на меня и ты взгляни Прошу, молю тебя умильно, Мою ты участь премени Ведь всемогуще ты и сильно Творить добро из самых зол От божеской твоей десницы Гудок гудит на тон скрыпицы И вьется локоном хохол. Но, ах! как некая ты сфера Иль легкий шар Монгольфиера, Блистая в воздухе, летишь Вселенна длани простирает, Зовет тебя,– ты не глядишь, Но шар твой часто упадает По прихоти одной твоей На пни, на кочки, на колоды, На грязь и на гнилые воды А редко, редко – на людей. Слети ко мне, мое драгое, Серебряное, золотое Сокровище и божество! Слети, причти к твоим любимцам! Я храм тебе и торжество Устрою, и везде по крыльцам Твоим рассыплю я цветы Возжгу куреньи благовонны, И буду ездить на поклоны, Где только обитаешь ты. Жить буду в тереме богатом, Возвышусь в чин, и знатным браком Горацию в родню причтусь Пером моим славно-школярным Рассудка выше вознесусь И, став тебе неблагодарным, – Беатус! брат мой, на волах Собою сам поля орющий Или стада свои пасущий! – Я буду восклицать в пирах. Увы! еще ты не внимаешь, О Счастие! моей мольбе, Мои обеты презираешь – Знать, неугоден я тебе. Но на софах ли ты пуховых, В тенях ли миртовых, лавровых, Иль в золотой живешь стране – Внемли, шепни твоим любимцам, Вельможам, королям и принцам: Спокойствие мое во мне!
Благодарность Фелице
Гавриил Романович Державин
Предшественница дня златого, Весення утрення заря, Когда из понта голубого Ведет к нам звездного царя, Румяный взор свой осклабляет На чела гор, на лоно вод, Багряным златом покрывает Поля, леса и неба свод. Крылаты кони по эфиру Летят и рассекают мрак, Любезное светило миру Пресветлый свой возносит зрак; Бегут толпами тени черны. Какое зрелище очам! Там блещет брег в реке зеленый, Там светят перлы по лугам. Там степи, как моря, струятся, Седым волнуясь ковылем; Там тучи журавлей стадятся, Волторн с высот пуская гром; Там небо всюду лучезарно Янтарным пламенем блестит,- Мое так сердце благодарно К тебе усердием горит. К тебе усердием, Фелица, О кроткий ангел во плоти! Которой разум и десница Нам кажут к счастию пути. Когда тебе в нелицемерном Угодна слоге простота, Внемли,- но в чувствии безмерном Мои безмолвствуют уста. Когда поверх струистой влаги Благоприятный дунет ветр, Попутны вострепещут флаги И ляжет между водных недр За кораблем сребро грядою,- Тогда испустят глас пловцы И с восхищенною душою Вселенной полетят в концы. Когда небесный возгорится В пиите огнь, он будет петь; Когда от бремя дел случится И мне свободный час иметь, Я праздности оставлю узы, Игры, беседы, суеты, Тогда ко мне приидут музы, И лирой возгласишься ты.
На смерть графини Румянцевой
Гавриил Романович Державин
Не беспрестанно дождь стремится На класы с черных облаков, И море не всегда струится От пременяемых ветров; Не круглый год во льду спят воды, Не всякий день бурь слышен свист, И с скучной не всегда природы Падет на землю желтый лист. Подобно и тебе крушиться Не должно, Дашкова, всегда, Готово ль солнце в бездну скрыться, Иль паки утру быть чреда; Ты жизнь свою в тоске проводишь, По англинским твоим коврам, Уединясь, в смущеньи ходишь И волю течь даешь слезам. Престань! и равнодушным оком Воззри на оный кипарис, Который на брегу высоком На невские струи навис И мрачной тени под покровом, Во дремлющих своих ветвях, Сокрыл недавно в гробе новом Румянцевой почтенный прах. Румянцевой!— Она блистала Умом, породой, красотой, И в старости любовь снискала У всех любезною душой; Она со твердостью смежила Супружний взор, друзей, детей; Монархам семерым служила, Носила знаки их честей. И зрела в торжестве и славе И в лаврах сына своего; Не изменялась в сердце, нраве Ни для кого, ни для чего, А доброе и злое купно Собою испытала всё, И как вертится всеминутно Людской фортуны колесо. Воззри на памятник сей вечный Ты современницы твоей, В отраду горести сердечной, К спокойствию души своей, Прочти: «Сия гробница скрыла Затмившего мать лунный свет; Смерть добродетели щадила, Она жила почти сто лет». Как солнце тускло ниспущает Последние свои лучи, По небу, по водам блистает Румяною зарей в ночи,— Так с тихим вздохом, взором ясным Она оставила сей свет; Но именем своим прекрасным Еще, еще она живет. И ты, коль победила страсти, Которы трудно победить; Когда не ищешь вышней власти И первою в вельможах быть; Когда не мстишь, и совесть права, Не алчешь злата и сребра,— Какого же, коль телом здрава, Еще желаешь ты добра? Одно лишь в нас добро прямое, А прочее всё в свете тлен; Почиет чья душа в покое, Поистине тот есть блажен. Престань же ты умом крылатым По треволнению летать; С убогим грузом иль богатым, Всяк должен к вечности пристать. Пожди,— и сын твой с страшна бою Иль на щите, иль со щитом, С победой, с славою, с женою, С трофеями приедет в дом; И если знатности и злата Невестка в дар не принесет, Благими нравами богата, Прекрасных внучат приведет. Утешься, и в объятьи нежном Облобызай своих ты чад; В семействе тихом, безмятежном, Фессальский насаждая сад, Живи и распложай науки; Живи и обессмертвь себя, Да громогласной лиры звуки И музы воспоют тебя. Седый собор Ареопага, На истину смотря в очки, Насчет общественного блага Нередко ей давал щелчки; Но в век тот Аристиды жили, Сносили ссылки, казни, смерть; Когда судьбы благоволили, Не должно ли и нам терпеть? Терпи!— Самсон сотрет льву зубы, А Навин потемнил луну; Румянцев молньи дхнет сугубы, Екатерина тишину. Меня ж ничто вредить не может, Я злобу твердостью сотру; Врагов моих червь кости сгложет, А я пиит — и не умру.