За границу
Значит, снова мы уходим в море, Снова за границу поплывем, Снова зимние сырые зори Проплывут пред нашим кораблем. Полон трюм, работает машина, Растекается по волнам дым. Видит вахтенный: вода пустынна, Гул выходит из утробной тьмы. Кочегар подбрасывает уголь, Даль нащупывает капитан. И под судно прыгает упруго Злая черноморская волна. Знаем мы, что скоро, очень скоро Из тумана, из летящих вьюг Освещенные врата Босфора Перед нами распахнутся вдруг. Мимо, мимо. Нас встречают зори, Нас в ночи приветствует маяк, Полыхает в Средиземном море Красным пламенем Советский флаг. Дни идут, взволнованные пеньем, За винтом бунтуется вода. Первой ласточкой освобожденья Наш корабль врывается сюда. Новый мир ему встает навстречу, Ветры новые ему поют. Флаг завидев, разминает плечи Подневольный, заскорузлый люд. Долог путь, затянутый туманом, Но несут советские суда По морям, по шумным океанам Весть освобождения труда.
Похожие по настроению
Чужбина-Родина
Дмитрий Мережковский
Нам и родина — чужбина, Всюду путь и всюду цель. Нам безвестная долина — Как родная колыбель. Шепчут горы, лаской полны: «Спи спокойно, кончен путь!» Шепчут медленные волны: «Отдохни и позабудь!»Рад забыть, да не забуду; Рад уснуть, да не усну. Не любя, любить я буду И, прокляв, не прокляну: Эти бледные берёзы, И дождя ночные слёзы, И унылые поля… О, проклятая, святая, О, чужая и родная Мать и мачеха земля!
Голубизна чужого моря
Георгий Иванов
Голубизна чужого моря, Блаженный вздох весны чужой Для нас скорей эмблема горя, Чем символ прелести земной. Фитиль, любитель керосина, Затрепетал, вздохнул, потух — И внемлет арфе Серафима В священном ужасе петух.
Вздохи из чужбины
Илья Эренбург
Значит, снова мечты о России — Лишь напрасно приснившийся сон; Значит, снова дороги чужие, И по ним я идти обречен! И бродить у Вандомской колонны Или в плоских садах Тюльери, Где над лужами вечер влюбленный Рассыпает, дрожа, фонари, Где, как будто веселые птицы, Выбегают в двенадцать часов Из раскрытых домов мастерицы, И у каждой букетик цветов. О, бродить и вздыхать о Плющихе, Где, разбуженный лаем собак, Одинокий, печальный и тихий Из сирени глядит особняк, Где, кочуя по хилым березкам, Воробьи затевают балы И где пахнут натертые воском И нагретые солнцем полы…Уж слеза за слезою Пробирается с крыш, И неловкой ногою По дорожке скользишь. И милей и коварней Пооттаявший лед, И фабричные парни Задевают народ. И пойдешь от гуляний — Вдалеке монастырь, И извощичьи сани Улетают в пустырь. Скоро снег этот слабый И отсюда уйдет И веселые бабы Налетят в огород. И от бабьего гама, И от крика грачей, И от греющих прямо Подобревших лучей Станет нежно-зеленым Этот снежный пустырь, И откликнется звоном, Загудит монастырь.
У шумной набережной вспугнутой реки
Илья Зданевич
У шумной набережной вспугнутой реки Четвертый день со смехом чинят лодки, Болтают топоры. Горят бутылки водки. На поживших бортах танцуют молотки. Вспененная вода расплавила тюрьму. Зашейте паруса. Пора визжать рубанку. Облезлый нос покроем ярь-медянкой, белилам отдадим высокую корму. Но едкой копотью закрылись берега, короткая пила рыдает слишком резко, из рук выскальзывает мокрая стамеска, дрожат обтертые немые обшлага. Над головой черно нормандское окно, Поодаль празднество большого ледохода. Но вижу в празднестве плакучие невзгоды, тропу на затхлое бессолнечное дно.
Снова над бездной, опять на просторе
Каролина Павлова
Снова над бездной, опять на просторе, — Дальше и дальше от тесных земель! В широкошумном качается море Снова со мной корабля колыбель.Сильно качается; ветры востока Веют навстречу нам буйный привет; Зыбь разблажилась и воет глубоко, Дерзко клокочет машина в ответ.Рвутся и бьются, с досадою явной, Силятся волны отбросить нас вспять. Странно тебе, океан своенравный, Воле и мысли людской уступать.Громче все носится ропот подводный, Бурных валов все сердитее взрыв; Весело видеть их бой сумасбродный, Радужный их перекатный отлив.Так бы нестись, обо всем забывая, В споре с насилием вьюги и вод, Вечно к брегам небывалого края, С вечною верой, вперед и вперед!
Возвращение из Кронштадта
Козьма Прутков
Еду я на пароходе, Пароходе винтовом; Тихо, тихо все в природе, Тихо, тихо все кругом. И, поверхность разрезая Темно-синей массы вод, Мерно крыльями махая, Быстро мчится пароход, Солнце знойно, солнце ярко; Море смирно, море спит; Пар, густою черной аркой, К небу чистому бежит…На носу опять стою я, И стою я, как утес, Песни солнцу в честь пою я, И пою я не без слез!С крыльев* влага золотая Льется шумно, как каскад, Брызги, в воду упадая, Образуют водопад,-И кладут подчас далеко Много по морю следов И премного и премного Струек, змеек и кругов.Ах! не так ли в этой жизни, В этой юдоли забот, В этом море, в этой призме Наших суетных хлопот, Мы — питомцы вдохновенья — Мещем в свет свой громкий стих И кладем в одно мгновенье След во всех сердцах людских?!.Так я думал, с парохода Быстро на берег сходя; И пошел среди народа, Смело в очи всем глядя. Необразованному читателю родительски объясню, что крыльями называются в пароходе лопасти колеса или двигательного винта.
Поезжай за моря-океаны…
Михаил Исаковский
Поезжай за моря-океаны, Надо всею землей пролети: Есть на свете различные страны, Но такой, как у нас, не найти. Глубоки наши светлые воды, Широка и привольна земля. И гремят, не смолкая, заводы, И шумят, расцветая, поля. Каждый день — как подарок нежданный Каждый день — и хорош и пригож... Поезжай за моря-океаны, Но богаче страны не найдешь. Чутким сердцем и мудрой рукою Нам великая дружба дана. И живут неразрывной семьею Все народы и все племена. Все они, словно братья, желанны, Всем просторно расти и цвести... Поезжай за моря-океаны, Но дружнее страны не найти. Знамя наших побед боевое Люди славят на всех языках, Солнце нашей страны золотое Светит-греет во всех уголках. Наши звезды сквозь ночь и туманы На земле отовсюду видны... Поезжай за моря-океаны, Но светлее не сыщешь страны. Пусть же враг у границы не бродит, Он по нашей земле не пройдет — Ни оттуда, где солнце заходит, Ни оттуда, где солнце встает. Для защиты ее, для охраны Соберется несметная рать... Поезжай за моря-океаны, Но сильнее страны не сыскать.
Господа-товарищи
Наталья Горбаневская
Господа-товарищи, эй, на корабле! Берег отплывающий отошел к земле. Мы тут без имущества, голые средь вод, только соли гущица в нёбе отдает, только соли ложечка в океан-стакан, выпьем понемножечку, выпьем по сто грамм, выпьем под занюханный латаный рукав, от Святого Духа нам дан сей пироскаф.
В дальний путь идут корабли
Василий Лебедев-Кумач
В дальний путь идут корабли И летят самолеты… Уходя от милой земли, Крепче любишь ее ты.Много стран на свете большом,— Но своя нам милее, Много звезд на небе чужом,— Только наши светлее!Нет таких друзей и подруг, Как на родине нашей,— Вся страна миллионами рук Нам приветливо машет!Словно мать, в бою нас хранит, Ободряет и греет. «В добрый час!— она говорит.— Возвращайтесь скорее!»Кровь свою мы рады отдать За родных и любимых. Всех врагов сумеем прогнать И в бою победим их.Помним мы родимой земли И любовь и заботы… В дальний путь идут корабли И летят самолеты!
Еду я дорогой длинной
Вероника Тушнова
Еду я дорогой длинной… Незнакомые места. За плечами сумрак дымный замыкает ворота. Ельник сгорбленный, сивый спит в сугробах по грудь. Я возницу не спросила — далеко ль держим путь? Ни о чем пытать не стала,— все равно, все равно, пограничную заставу миновали давно. Позади пора неверья, горя, суеты людской. Спят деревни, деревья в тишине колдовской. В беспредельном хвойном море беглеца угляди… Было горе — нету горя,— позади! Позади! Русь лесная ликом древним светит мне там и тут, в тишину по снежным гребням сани валко плывут. Будто в зыбке я качаюсь, засыпаю без снов… Возвращаюсь, возвращаюсь под родимый кров.
Другие стихи этого автора
Всего: 104Ночь
Эдуард Багрицкий
Уже окончился день, и ночь Надвигается из-за крыш… Сапожник откладывает башмак, Вколотив последний гвоздь. Неизвестные пьяницы в пивных Проклинают, поют, хрипят, Склерозными раками, желчью пивной Заканчивая день… Торговец, расталкивая жену, Окунается в душный пух, Свой символ веры — ночной горшок Задвигая под кровать… Москва встречает десятый час Перезваниванием проводов, Свиданьями кошек за трубой, Началом ночной возни… И вот, надвинув кепи на лоб И фотогеничный рот Дырявым шарфом обмотав, Идет на промысел вор… И, ундервудов траурный марш Покинув до утра, Конфетные барышни спешат Встречать героев кино. Антенны подрагивают в ночи От холода чуждых слов; На циферблате десятый час Отмечен косым углом… Над столом вождя — телефон иссяк, И зеленое сукно, Как болото, всасывает в себя Пресспапье и карандаши… И только мне десятый час Ничего не приносит в дар: Ни чая, пахнущего женой, Ни пачки папирос. И только мне в десятом часу Не назначено нигде — Во тьме подворотни, под фонарем — Заслышать милый каблук… А сон обволакивает лицо Оренбургским густым платком; А ночь насыпает в мои глаза Голубиных созвездии пух. И прямо из прорвы плывет, плывет Витрин воспаленный строй: Чудовищной пищей пылает ночь, Стеклянной наледью блюд… Там всходит огромная ветчина, Пунцовая, как закат, И перистым облаком влажный жир Ее обволок вокруг. Там яблок румяные кулаки Вылазят вон из корзин; Там ядра апельсинов полны Взрывчатой кислотой. Там рыб чешуйчатые мечи Пылают: «Не заплати! Мы голову — прочь, мы руки — долой! И кинем голодным псам!» Там круглые торты стоят Москвой В кремлях леденцов и слив; Там тысячу тысяч пирожков, Румяных, как детский сад, Осыпала сахарная пурга, Истыкал цукатный дождь… А в дверь ненароком: стоит атлет Средь сине-багровых туш! Погибшая кровь быков и телят Цветет на его щеках… Он вытянет руку — весы не в лад Качнутся под тягой гирь, И нож, разрезающий сала пласт, Летит павлиньим пером. И пылкие буквы МСПО Расцветают сами собой Над этой оголтелой жратвой (Рычи, желудочный сок!)… И голод сжимает скулы мои, И зудом поет в зубах, И мыльною мышью по горлу вниз Падает в пищевод… И я содрогаюсь от скрипа когтей, От мышьей возни хвоста, От медного запаха слюны, Заливающего гортань… И в мире остались — одни, одни, Одни, как поход планет, Ворота и обручи медных букв, Начищенные огнем! Четыре буквы: МСПО, Четыре куска огня: Это — Мир Страстей, Полыхай Огнем! Это- Музыка Сфер, Паря Откровением новым! Это — Мечта, Сладострастье, Покои, Обман! И на что мне язык, умевший слова Ощущать, как плодовый сок? И на что мне глаза, которым дано Удивляться каждой звезде? И на что мне божественный слух совы, Различающий крови звон? И на что мне сердце, стучащее в лад Шагам и стихам моим?! Лишь поет нищета у моих дверей, Лишь в печурке юлит огонь, Лишь иссякла свеча, и луна плывет В замерзающем стекле…
Встреча
Эдуард Багрицкий
Меня еда арканом окружила, Она встает эпической угрозой, И круг ее неразрушим и страшен, Испарина подернула ее… И в этот день в Одессе на базаре Я заблудился в грудах помидоров, Я средь арбузов не нашел дороги, Черешни завели меня в тупик, Меня стена творожная обстала, Стекая сывороткой на булыжник, И ноздреватые обрывы сыра Грозят меня обвалом раздавить. Еще — на градус выше — и ударит Из бочек масло раскаленной жижей И, набухая желтыми прыщами, Обдаст каменья — и зальет меня. И синемордая тупая брюква, И крысья, узкорылая морковь, Капуста в буклях, репа, над которой Султаном подымается ботва, Вокруг меня, кругом, неумолимо Навалены в корзины и телеги, Раскиданы по грязи и мешкам. И как вожди съедобных батальонов, Как памятники пьянству и обжорству, Обмазанные сукровицей солнца, Поставлены хозяева еды. И я один среди враждебной стаи Людей, забронированных едою, Потеющих под солнцем Хаджи-бея Чистейшим жиром, жарким, как смола. И я мечусь средь животов огромных, Среди грудей, округлых, как бочонки, Среди зрачков, в которых отразились Капуста, брюква, репа и морковь. Я одинок. Одесское, густое, Большое солнце надо мною встало, Вгоняя в землю, в травы и телеги Колючие отвесные лучи. И я свищу в отчаянье, и песня В три россыпи и в два удара вьется Бездомным жаворонком над толпой. И вдруг петух, неистовый и звонкий, Мне отвечает из-за груды пищи, Петух — неисправимый горлопан, Орущий в дни восстаний и сражений. Оглядываюсь — это он, конечно, Мой старый друг, мой Ламме, мой товарищ, Он здесь, он выведет меня отсюда К моим давно потерянным друзьям! Он толще всех, он больше всех потеет; Промокла полосатая рубаха, И брюхо, выпирающее грозно, Колышется над пыльной мостовой. Его лицо багровое, как солнце, Расцвечено румянами духовки, И молодость древнейшая играет На неумело выбритых щеках. Мой старый друг, мой неуклюжий Ламме, Ты так же толст и так же беззаботен, И тот же подбородок четверной Твое лицо, как прежде, украшает. Мы переходим рыночную площадь, Мы огибаем рыбные ряды, Мы к погребу идем, где на дверях Отбита надпись кистью и линейкой: «Пивная госзаводов Пищетрест». Так мы сидим над мраморным квадратом, Над пивом и над раками — и каждый Пунцовый рак, как рыцарь в красных латах, Как Дон-Кихот, бессилен и усат. Я говорю, я жалуюсь. А Ламме Качает головой, выламывает Клешни у рака, чмокает губами, Прихлебывает пиво и глядит В окно, где проплывает по стеклу Одесское просоленное солнце, И ветер с моря подымает мусор И столбики кружит по мостовой. Все выпито, все съедено. На блюде Лежит опустошенная броня И кардинальская тиара рака. И Ламме говорит: «Давно пора С тобой потолковать! Ты ослабел, И желчь твоя разлилась от безделья, И взгляд твой мрачен, и язык остер. Ты ищешь нас,- а мы везде и всюду, Нас множество, мы бродим по лесам, Мы направляем лошадь селянина, Мы раздуваем в кузницах горнило, Мы с школярами заодно зубрим. Нас много, мы раскиданы повсюду, И если не певцу, кому ж еще Рассказывать о радости минувшей И к радости грядущей призывать? Пока плывет над этой мостовой Тяжелое просоленное солнце, Пока вода прохладна по утрам, И кровь свежа, и птицы не умолкли,- Тиль Уленшпигель бродит по земле». И вдруг за дверью раздается свист И россыпь жаворонка полевого. И Ламме опрокидывает стол, Вытягивает шею — и протяжно Выкрикивает песню петуха. И дверь приотворяется слегка, Лицо выглядывает молодое, Покрытое веснушками, и губы В улыбку раздвигаются, и нас Оглядывают с хитрою усмешкой Лукавые и ясные глаза. . . . . . . . . . . . . . . Я Тиля Уленшпигеля пою!
Знаки
Эдуард Багрицкий
Шумели и текли народы, Вскипела и прошла волна — И ветер Славы и Свободы Вздувал над войском знамена… И в каждой битве знак особый Дела героев освещал И страшным блеском покрывал Земле не преданные гробы… Была пора: жесток и горд, Безумно предводя бойцами, С железным топотом когорт Шел Цезарь галльскими полями… И над потоком желтой мглы И к облакам взметенной пыли Полет торжественный кружили Квирита медные орлы… И одноок, неукротимо, Сквозь пыль дорог и сумрак скал, Шел к золотым воротам Рима Под рев слоновий Ганнибал… Текли века потоком гулким, И новая легла тропа, Как по парижским переулкам Впервые ринулась толпа, — Чтоб, как взволнованная пена, Сметая золото палат, Зеленой веткой Демулена Украсить стогны баррикад… И вот, возвышенно и юно, Посланницей высоких благ, — Взнесла Парижская Коммуна В деснице нищей красный флаг… И знак особый выбирая У всех народов и времен, Остановились мы, не зная, Какой из них нам присужден… Мы не узнали… И над нами В туманах вспыхнула тогда, Сияя красными огнями, Пятиконечная звезда!..
Здесь гулок шаг. В пакгаузах пустых…
Эдуард Багрицкий
Здесь гулок шаг. В пакгаузах пустых Нет пищи крысам. Только паутина Подернула углы. И голубиной Не видно стаи в улицах немых. Крик грузчиков на площадях затих. Нет кораблей… И только на старинной Высокой башне бьют часы. Пустынно И скучно здесь, среди домов сырых. Взгляни, матрос! Твое настало время, Чтоб в порт, покинутый и обойденный всеми, Из дальних стран пришли опять суда. И красный флаг над грузною таможней Нам возвестил о правде непреложной, О вольном крае силы и труда.
Гимн Маяковскому
Эдуард Багрицкий
Озверевший зубр в блестящем цилиндре я Ты медленно поводишь остеклевшими глазами На трубы, ловящие, как руки, облака, На грязную мостовую, залитую нечистотами. Вселенский спортсмен в оранжевом костюме, Ты ударил землю кованым каблуком, И она взлетела в огневые пространства И несется быстрее, быстрее, быстрей… Божественный сибарит с бронзовым телом, Следящий, как в изумрудной чаше Земли, Подвешенной над кострами веков, Вздуваются и лопаются народы. О Полководец Городов, бешено лающих на Солнце, Когда ты гордо проходишь по улице, Дома вытягиваются во фронт, Поворачивая крыши направо. Я, изнеженный на пуховиках столетий, Протягиваю тебе свою выхоленную руку, И ты пожимаешь ее уверенной ладонью, Так что на белой коже остаются синие следы. Я, ненавидящий Современность, Ищущий забвения в математике и истории, Ясно вижу своими всё же вдохновенными глазами, Что скоро, скоро мы сгинем, как дымы. И, почтительно сторонясь, я говорю: «Привет тебе, Маяковский!»
Враг
Эдуард Багрицкий
Сжимает разбитую ногу Гвоздями подбитый сапог, Он молится грустному богу: Молитвы услышит ли бог? Промечут холодные зори В поля золотые огни… Шумят на багряном просторе Зеленые вязы одни. Лишь ветер, сорвавшийся с кручи, Взвихрит серебристую пыль, Да пляшет татарник колючий, Да никнет безмолвно ковыль. А ночью покроет дороги Пропитанный слизью туман, Протопчут усталые ноги, Тревогу пробьет барабан. Идет, под котомкой сгибаясь, В дыму погибающих сел, Беззвучно кричит, задыхаясь, На знамени черный орел. Протопчет, как дикая пляска, Коней ошалелый галоп… Опускается медная каска На влажный запыленный лоб. Поблекли засохшие губы, Ружье задрожало в руке; Запели дозорные трубы В деревне на ближней реке… Сейчас над сырыми полями Свой веер раскроет восток… Стучит тяжело сапогами И взводит упругий курок…
Ленин с нами
Эдуард Багрицкий
По степям, где снега осели, В черных дебрях, В тяжелом шуме, Провода над страной звенели: «Нету Ленина, Ленин умер». Над землей, В снеговом тумане, Весть неслась, Как весною воды; До гранитного основания Задрожали в тот день заводы. Но рабочей стране неведом Скудный отдых И лень глухая, Труден путь. Но идет к победам Крепь, веселая, молодая… Вольный труд закипает снова: Тот кует, Этот землю пашет; Каждой мыслью И каждым словом Ленин врезался в сердце наше. Неизбывен и вдохновенен Дух приволья, Труда и силы; Сердце в лад повторяет: «Ленин». Сердце кровь прогоняет в жилы. И по жилам бежит волнами Эта кровь и поет, играя: «Братья, слушайте, Ленин с нами. Стройся, армия трудовая!» И гудит, как весною воды, Гул, вскипающий неустанно… «Ленин с нами», — Поют заводы, В скрипе балок, Трансмиссий, Кранов… И летит, И поет в тумане Этот голос От края к краю. «Ленин с нами», — Твердят крестьяне, Землю тракторами взрывая… Над полями и городами Гул идет, В темноту стекая: «Братья, слушайте: Ленин с нами! Стройся, армия трудовая!»
Нарушение гармонии
Эдуард Багрицкий
Ультрамариновое небо, От бурь вспотевшая земля, И развернулись желчью хлеба Шахматною доской поля. Кто, вышедший из темной дали, Впитавший мощь подземных сил, В простор земли печатью стали Прямоугольники вонзил. Кто, в даль впиваясь мутным взором, Нажатьем медленной руки Геодезическим прибором Рвет молча землю на куски. О Землемер, во сне усталом Ты видишь тот далекий скат, Где треугольник острым жалом Впился в очерченный квадрат. И циркуль круг чертит размерно, И линия проведена. Но всё ж поет, клонясь неверно, Отвеса медного струна: О том, что площади покаты Под землемерною трубой, Что изумрудные квадраты Кривой рассечены межой; Что, пыльной мглою опьяненный, Заняв квадратом ближний скат, Углом в окружность заключенный, Шуршит ветвями старый сад; Что только памятник, бессилен, Застыл над кровью поздних роз, Что в медь надтреснутых извилин Впился зеленый купорос.
О Пушкине
Эдуард Багрицкий
..И Пушкин падает в голубоватый Колючий снег. Он знает — здесь конец… Недаром в кровь его влетел крылатый, Безжалостный и жалящий свинец. Кровь на рубахе… Полость меховая Откинута. Полозья дребезжат. Леса и снег и скука путевая, Возок уносится назад, назад… Он дремлет, Пушкин. Вспоминает снова То, что влюбленному забыть нельзя,- Рассыпанные кудри Гончаровой И тихие медовые глаза. Случайный ветер не разгонит скуку, В пустынной хвое замирает край… …Наемника безжалостную руку Наводит на поэта Николай! Он здесь, жандарм! Он из-за хвои леса Следит — упорно, взведены ль курки, Глядят на узкий пистолет Дантеса Его тупые, скользкие зрачки… И мне ли, выученному, как надо Писать стихи и из винтовки бить, Певца убийцам не найти награду, За кровь пролитую не отомстить? Я мстил за Пушкина под Перекопом, Я Пушкина через Урал пронес, Я с Пушкиным шатался по окопам, Покрытый вшами, голоден и бос. И сердце колотилось безотчетно, И вольный пламень в сердце закипал И в свисте пуль за песней пулеметной Я вдохновенно Пушкина читал! Идут года дорогой неуклонной, Клокочет в сердце песенный порыв… …Цветет весна — и Пушкин отомщенный Все так же сладостно-вольнолюбив.
Осень (Литавры лебедей замолкли вдалеке…)
Эдуард Багрицкий
Литавры лебедей замолкли вдалеке, Затихли журавли за топкими лугами, Лишь ястреба кружат над рыжими стогами, Да осень шелестит в прибрежном тростнике. На сломанных плетнях завился гибкий хмель, И никнет яблоня, и утром пахнет слива, В веселых кабачках разлито в бочки пиво, И в тихой мгле полей, дрожа, звучит свирель. Над прудом облака жемчужны и легки, На западе огни прозрачны и лиловы. Запрятавшись в кусты, мальчишки-птицеловы В тени зеленых хвой расставили силки. Из золотых полей, где синий дым встает, Проходят девушки за грузными возами, Их бедра зыблются под тонкими холстами, На их щеках загар как золотистый мед. В осенние луга, в безудержный простор Спешат охотники под кружевом тумана. И в зыбкой сырости пронзительно и странно Звучит дрожащий лай нашедших зверя свор. И Осень пьяная бредет из темных чащ, Натянут темный лук холодными руками, И в Лето целится и пляшет над лугами, На смуглое плечо накинув желтый плащ. И поздняя заря на алтарях лесов Сжигает темный нард и брызжет алой кровью, И к дерну летнему, к сырому изголовью Летит холодный шум спадающих плодов.
Осень
Эдуард Багрицкий
По жнитвам, по дачам, по берегам Проходит осенний зной. Уже необычнее по ночам За хатами псиный вой. Да здравствует осень! Сады и степь, Горючий морской песок — Пропитаны ею, как черствый хлеб, Который в спирту размок. Я знаю, как тропами мрак прошит, И полночь пуста, как гроб; Там дичь и туман В травяной глуши, Там прыгает ветер в лоб! Охотничьей ночью я стану там, На пыльном кресте путей, Чтоб слушать размашистый плеск и гам Гонимых на юг гусей! Я на берег выйду: Густой, густой Туман от соленых вод Клубится и тянется над водой, Где рыбий косяк плывет. И ухо мое принимает звук, Гудя, как пустой сосуд; И я различаю: На юг, на юг Осетры плывут, плывут! Шипенье подводного песка, Неловкого краба ход, И чаек полет, и пробег бычка, И круглой медузы лед. Я утра дождусь… А потом, потом, Когда распахнется мрак, Я на гору выйду… В родимый дом Направлю спокойный шаг. Я слышал осеннее бытие, Я море узнал и степь; Я свистну собаку, возьму ружье И в сумку засуну хлеб.. . Опять упадает осенний зной, Густой, как цветочный мед,- И вот над садами и над водой Охотничий день встает…
Освобождение
Эдуард Багрицкий
За топотом шагов неведом Случайной конницы налет, За мглой и пылью — Следом, следом — Уже стрекочет пулемет. Где стрекозиную повадку Он, разгулявшийся, нашел? Осенний день, Сырой и краткий, По улицам идет, как вол… Осенний день Тропой заклятой Медлительно бредет туда, Где под защитою Кронштадта Дымят военные суда. Матрос не встанет, как бывало, И не возьмет под козырек. На блузе бант пылает алый, Напруженный взведен курок. И силою пятизарядной Оттуда вырвется удар, Оттуда, яростный и жадный, На город ринется пожар. Матрос подымет руку к глазу (Прицел ему упорный дан), Нажмет курок — И сразу, сразу Зальется тенором наган. А на плацдармах — Дождь и ветер, Колеса, пушки и штыки, Здесь собрались на рассвете К огню готовые полки. Здесь: Галуны кавалериста, Папаха и казачий кант, Сюда идут дорогой мглистой Сапер, Матрос и музыкант. Сюда путиловцы с работы Спешат с винтовками в руках, Здесь притаились пулеметы На затуманенных углах. Октябрь! Взнесен удар упорный И ждет падения руки. Готово все: И сумрак черный, И телефоны, и полки. Все ждет его: Деревьев тени, Дрожанье звезд и волн разбег, А там, под Гатчиной осенней, Худой и бритый человек. Октябрь! Ночные гаснут звуки. Но Смольный пламенем одет, Оттуда в мир скорбей и скуки Шарахнет пушкою декрет. А в небе над толпой военной, С высокой крыши, В дождь и мрак, Простой и необыкновенный, Летит и вьется красный флаг.