Подводная лодка уходит в поход
Подводная лодка уходит в поход в чужие моря и заливы. Ее провожают Кронштадт и Кроншлот и встречи желают счастливой. Последний привет с боевых катеров, и вот уж нельзя разглядеть их, и мы далеко от родных берегов и близко от славы и смерти. Нас мало, мы горсточка русских людей в подводной скорлупке железной. Мы здесь одиноки средь минных полей в коварной и гибельной бездне. Но вот над подлодкой идет караван, груженный оружьем проклятым. Ты врешь! Ни эсминцы твои, ни туман тебя не спасут от расплаты. Пора, торпедисты! И точно в упор вонзаются наши торпеды. Республика, выполнен твой приговор во имя грядущей победы! И с берега видит расправу с врагом, земляк наш, томящийся в рабстве. Мужайся, товарищ,— мы скоро придем, мы помним о долге и братстве. Подводная лодка обратно спешит, балтийское выдержав слово. Ты долго ее не забудешь, фашист, и скоро почувствуешь снова… Заносит команда на мстительный счет пятерку немецких пиратов. И гордо подводная лодка идет в любимые воды Кронштадта.
Похожие по настроению
Уходят безвозвратно ветераны
Андрей Дементьев
Уходят безвозвратно ветераны — Бывалые рубаки и бойцы… Уходят в нашу память, На экраны. На горькие газетные столбцы. Мы скорбно провожаем их в дорогу. И говорим последние слова. И верим, не лукавя перед Богом, Что юность их по-прежнему жива. Она летит в космические дали И на земле выращивает хлеб… На их мундирах светятся медали Такие же, как у идущих вслед.
Мой челнок (Из Пьер-жан Беранже)
Аполлон Григорьев
Витая по широкой Равнине вольных волн, Дыханью бурь и рока Покорен ты, мой челн! Зашевелиться ль снова Наш парус, — смело в путь! Суденышко готово, Не смейте, вихри, дуть! Суденышко готово — Плыви куда-нибудь!Со мною муза песен, Плывем мы да поем, И пусть челнок наш тесен, Нам весело вдвоем… Споем мы; да и снова Пускаемся в наш путь… Суденышко готово, Не смейте, вихри, дуть! Суденышко готово, Плыви куда-нибудь!Пусть никнут под грозою Во прахе и в пыли Могучей головою Могучие земли.. Я в бурю — только снова Успею отдохнуть! Суденышко готово, Не смейте, вихри, дуть! Суденышко готово, Плыви куда-нибудь!Когда любимый Фебом Созреет виноград, Под синим южным небом, В отраду божьих чад… На берегу я снова Напьюсь, и смело в путь… Суденышко готово.. Не смейте, вихри, дуть! Суденышко готово, Плыви куда-нибудь!Вот берега иные: Они меня зовут… На них полунагие Киприду девы чтут.. К устам я свежим снова Устами рад прильнуть… Суденышко готово… Не смейте, вихри, дуть! Суденышко готово, . Плыви куда-нибудь!Далеко за морями Страна, где лавр растет… Играя с парусами, Зефир на брег зовет… Встречает дружба снова… пора и отдохнуть… Пускай судно готово… Ты, вихорь, можешь дуть… Пускай судно готово, Но мне не плыть уж в путь!
Киты
Евгений Агранович
Киты – неразговорчивые звери, Понятно: при солидности такой. Не принято у них ни в коей мере Надоедать соседям болтовнёй.И только в случае последнем, крайнем, Когда он тяжко болен или ранен, Не в силах всплыть, чтоб воздуху глотнуть, — Кит может кинуть в голубую муть Трёхсложный клич. Нетрудно догадаться, Что это значит: выручайте, братцы!И тут к нему сквозь толщи голубые Летят со свистом на призыв беды Не то чтобы друзья или родные – Чужие, посторонние киты.И тушами литыми подпирая, Несчастного выносят на волну… «Ух, братцы, воздух! Думал, помираю. Ну всё, хорош, теперь не утону».Бионика – наука есть такая, Проникшая в глубокие места, — Язык зверей прекрасно понимая, На плёнку записала крик кита.Гуляет китобоец над волнами. К магнитофону подошёл матрос, И вот под киль прикрученный динамик Пускает в океан китовый SOS.За много миль тревожный крик услышав, Бросает кит кормёжку и детишек, Чтоб вынести собрата на горбу. Торпедою летит… Успел, удача! Ещё кричит, еще не поздно, значит… И в аккурат выходит под гарпун.Мудрец-бионик, было ли с тобою, Чтоб друга на спине ты нёс из боя, От тяжести и жалости дрожа? Была ли на твоём веку минута, Когда бы ты на выручку кому-то, Захлёбываясь воздухом, бежал?Тут все друг друга жрут, я понимаю. Я не с луны, я сам бифштексы жру. Я удочку у вас не отнимаю, Но вот наживка мне не по нутру.По-всякому на этом свете ловят: Щук – на блесну, а птичек – на пшено. Мышей – на сало, а людей – на слове. На доброте ловить – запрещено.Плывите, корабли, дорогой новой За пищей, по которой стонет мир, — За грузом солидарности китовой, Она нужней нам, чем китовый жир.
Привидение Финского залива
Игорь Северянин
«Привиденье Финского залива», Океанский пароход-экспресс, Пятый день в Бостон плывет кичливо, Всем другим судам наперерез. Чудо современного комфорта — Тысячи вмещающий людей — Он таит от швабры до офорта Все в себе, как некий чародей. Ресторан, читальня и бассейны; На стеклянных палубах сады, Где электроветры цветовейны Знойною прохладой резеды. За кувертом строгого брэкфэста Оживленно важен табль-д-от. Едет Эльгра, юная невеста, К лейтенанту Гаррису во флот. А по вечерам в концертозале Тонкий симфонический оркестр, Что бы вы ему ни заказали, Вносит в номеров своих реестр. И еще вчера, кипя как гейзер, Меломанов в море чаровал Скорбью упояющий «Тангейзер», Пламенно наращивая вал. И еще вчера из «Нибелунгов» Вылетал валькирий хоровод, И случайно мимо шедший юнга Каменел, готовый на полет… А сегодня важную персону — Дрезденского мэра — студят льдом, И оркестр играет «Брабансону», Вставши с мест и чувствуя подъем. Побледнела девушка-норвежка И за Джэка Гарриса дрожит, А на палубе и шум, и спешка: Их германский крейсер сторожит! Но среди сумятицы и гама, Голосов взволнованных среди, Слышит Эльгра крик: «Иокагама Показалась близко впереди!..» Точно так: под солнценосным флагом Шел дредноут прямо на врага, Уходящего архипелагом, — Несомненно, немец убегал. Но теряя ценную добычу — Английский громадный пароход — Немец вспомнил подлый свой обычай: Беззащитный умерщвлять народ. К пароходу встав вполоборота, За снарядом выпускал снаряд, А корабль японский отчего-то Промахнулся много раз подряд… Вдруг снаряд двенадцатидюймовый В пароходный грохнулся котел, И взревел гигант, взлететь готовый, Как смертельно раненный орел. Умирали, гибли, погибали Матери, и дети, и мужья, Взвизгивали, выли и стонали В ненасытной жажде бытия… Падали, кусали ближним горла И родных отталкивали в грудь: Ведь на них смотрели пушек жерла! Ведь, поймите, страшно им тонуть! Только б жить! в болезнях, в нищете ли, Без руки, без глаза — только б жить! «Только б жить!» — несчастные хрипели: «Только б как-нибудь еще побыть…» Был из них один самоотвержен; Но, бросая в шлюпку двух детей, И толпою женщин ниц повержен, Озверел и стал душить людей. Женщины, лишенные рассудка, Умоляли взять их пред концом, А мужчины вздрагивали жутко, Били их по лицам кулаком… Что — комфорт! искусства! все изыски Кушаний, науки и идей! — Если люди в постоянном риске, Если вещь бессмертнее людей?!
Добрая ночь
Иван Козлов
«Прости, прости, мой край родной! Уж скрылся ты в волнах; Касатка вьется, ветр ночной Играет в парусах. Уж тонут огненны лучи В бездонной синеве… Мой край родной, прости, прости! Ночь добрая тебе! Проснется день; его краса Утешит божий свет; Увижу море, небеса, — А родины уж нет! Отцовский дом покинул я; Травой он зарастет; Собака верная моя Выть станет у ворот. Ко мне, ко мне, мой паж младой! Но ты дрожишь как лист? Иль страшен рев волны морокой? Иль ветра — буйный свист? Не плачь: корабль мой нов; плыву Уж я не в первый раз; И быстрый сокол на лету Не перегонит нас». — *«Не буйный ветр страшит меня, Не шум угрюмых волн; Но не дивись, сир Чальд, что я Тоски сердечной полн: Прощаться грустно было мне С родимою, с отцом; Теперь надежда вся в тебе И в друге… неземном. Не скрыл отец тоски своей, Как стал благословлять; Но доля матери моей — День плакать, ночь не спать». — *«Ты прав, ты прав, мой паж младой! Как сметь винить тебя? С твоей невинной простотой, Ах, плакал бы и я! Но вот и кормщик мой сидит, Весь полон черных дум. Иль буйный ветр тебя страшит? Иль моря грозный шум?» — *«Сир Чальд, не робок я душой, Не умереть боюсь; Но я с детьми, но я с женой Впервые расстаюсь! Проснутся завтра на заре И дети и жена; Малютки спросят обо мне, И всплачется она!» — *«Ты прав, ты прав! И как пенять, Мой добрый удалец! Тебе нельзя не горевать: И муж ты и отец! Но я… Ах, трудно верить мне Слезам прелестных глаз! Любовью новою оне Осушатся без нас. Лишь тем одним терзаюсь я, Не в силах то забыть, Что нет на свете у меня, О ком бы потужить! И вот на темных я волнах Один, один с тоской!.. И кто же, кто по мне в слезах Теперь в стране родной? Что ж рваться мне, жалеть кого? Я сердцем опустел, И без надежд, и без всего, Что помнить я хотел. О мой корабль! с тобой я рад Носиться по волнам; Лишь не плыви со мной назад К родимым берегам! Далеко на скалах, в степи Приют сыщу себе; А ты, о родина, прости! Ночь добрая тебе!»
Друзья, садитесь в мои челнок
Константин Аксаков
Друзья, садитесь в мои челнок, И вместе поплывем мы дружно. Стрелою пас помчит поток, Весла и паруса не нужно.Вы видите вдали валы, Седые водные громады; Там скрыты острые скалы — То моря грозного засады.Друзья, нам должно здесь проплыть; Кто сердцем смел — садись со мною: Чрез волны, чрез скалы стрелою Он бодро к брегу полетит.Друзья, прочь страх! Давайте руки! И сядем на челне одном, И веселее без разлуки Мы море жизни проплывем.
Отпускное
Николай Михайлович Рубцов
Над вокзалом — ранних звезд мерцанье. В сердце — чувств невысказанных рой. До свиданья, Север! До свиданья, Край снегов и славы боевой! До свиданья, шторма вой и скрежет И ночные вахты моряков Возле каменистых побережий С путеводным светом маяков… Еду, еду в отпуск в Подмосковье! И в родном селении опять Скоро, переполненный любовью, Обниму взволнованную мать. В каждом доме, с радостью встречая, Вновь соседи будут за столом Угощать меня домашним чаем И большим семейным пирогом. И с законной гордостью во взоре, Вспомнив схватки с морем штормовым, О друзьях, оставшихся в дозоре, Расскажу я близким и родным, Что в краю, не знающем печали, Где плывут поля во все концы, Нам охрану счастья доверяли Наши сестры, матери, отцы.
Песня о «Ване-коммунисте»
Ольга Берггольц
Памяти Всеволода Вишневского, служившего пулемётчиком на «Ване-коммунисте» в 1918 году Был он складный волжский пароходик, рядовой царицынский бурлак. В ураган семнадцатого года зразу поднял большевистский флаг. И когда на волжские откосы Защищать новорожденный мир прибыли кронштадтские матросы— приглянулся им лихой буксир. И проходит срок совсем недолгий,— тот буксир — храбрей команды нет!— флагманом флотилии на Волге назначает Реввоенсовет. Выбирали флагману названье,— дважды гимн исполнил гармонист. Дали имя ласковое — Ваня, уточнив партийность: коммунист. «Ваня» был во всем слуга народа, свято Революции служил. «Ваня» в легендарные походы волжскую флотилию водил. А страна истерзана врагами… И пришел, пришел момент такой — у деревни Пьяный Бор на Каме флагман в одиночку принял бой… Ой ты, красное, родное знамя, над рекой на миг один склонись: у деревни Пьяный Бор на Каме тонет, тонет «Ваня-коммунист». Он лежал на дне четыре года, но когда оправилась страна, «Ваня-коммунист», слуга народа, поднят был торжественно со дна. Дышит Родина трудом и миром, и по милой Волге вверх и вниз девятнадцать лет простым буксиром ходит, ходит «Ваня-коммунист». Тянет грузы—все, что поручают, работящ, прилежен, голосист… Люди понемножку забывают, чем он славен — «Ваня-коммунист». Только взглянут—что за пароходик, с виду старомоден, неказист? Точно все еще в кожанке ходит бывший флагман «Ваня-коммунист». Он живёт — не тужит, воду роет, многих непрославленных скромней,— вплоть до августа сорок второго, плоть до грозных сталинградских дней. Дни огня, страдания и славы, ливни бомб, и скрежет их, и свист… И становится на переправу старый флагман — «Ваня-коммунист». Из пылающего Сталинграда он вывозит женщин и ребят, а гранаты, мины и снаряды тащит из-за Волги в Сталинград. Так он ходит, ветеран «гражданки», точно не был никогда убит, в комиссарской старенькой кожанке, лентой пулеметною обвит. Так при выполнении заданья, беззаветен, всей душою чист, ночью от прямого попаданья погибает «Ваня-коммунист». Тонет, тонет вновь — теперь навеки,— обе жизни вспомнив заодно, торжествуя, что родные реки перейти врагам не суждено… …Друг, не предавайся грустной думе! Ты вздохни над песней и скажи: «Ничего, что «Ваня» дважды умер. Очень хорошо, что дважды жил!»
Идёт прогулочный баркас
Валентин Берестов
Идёт прогулочный баркас Вдоль голубого мыса. Семь чаек вьются за кормой И две над головой. А с берега глядят на нас Дворцы и кипарисы. А с горизонта мчится вал К черте береговой.Одни забыли об игре, Другие – о потерях. На взрослых лицах – озорство, На детских лицах – грусть. Все дети на море глядят, Все взрослые – на берег. А я на лица тех и тех Гляжу – не нагляжусь!
Скользкий камень, а не пески
Всеволод Рождественский
Скользкий камень, а не пески. В зыбких рощах огни встают. Осторожные плавники Задевают щеки мои.Подожди… Дай припомнить… Так! Это снится уже давно: Завернули в широкий флаг, И с ядром я пошел на дно.Никогда еще ураган Не крутил этих мертвых мест,- Сквозь зеленый полутуман Расплывается Южный Крест.И, как рыба ночных морей, Как невиданный черный скат, Весь замотан в клубок снастей, Накрененный висит фрегат.
Другие стихи этого автора
Всего: 213Я говорю
Ольга Берггольц
Я говорю: нас, граждан Ленинграда, не поколеблет грохот канонад, и если завтра будут баррикады- мы не покинем наших баррикад… И женщины с бойцами встанут рядом, и дети нам патроны поднесут, и надо всеми нами зацветут старинные знамена Петрограда.
Здравствуй
Ольга Берггольц
Сердцем, совестью, дыханьем, Всею жизнью говорю тебе: «Здравствуй, здравствуй. Пробил час свиданья, Светозарный час в людской судьбе. Я четыре года самой гордой — Русской верой — верила, любя, Что дождусь — Живою или мертвой, Все равно, — Но я дождусь тебя. Пусть же твой огонь неугасимый В каждом сердце светит и живет Ради счастья Родины любимой, Ради гордости твоей, Народ.**
Я сердце свое никогда не щадила…
Ольга Берггольц
Я сердце свое никогда не щадила: ни в песне, ни в дружбе, ни в горе, ни в страсти… Прости меня, милый. Что было, то было Мне горько. И все-таки всё это — счастье. И то, что я страстно, горюче тоскую, и то, что, страшась небывалой напасти, на призрак, на малую тень негодую. Мне страшно… И все-таки всё это — счастье. Пускай эти слезы и это удушье, пусть хлещут упреки, как ветки в ненастье. Страшней — всепрощенье. Страшней — равнодушье. Любовь не прощает. И всё это — счастье. Я знаю теперь, что она убивает, не ждет состраданья, не делится властью. Покуда прекрасна, покуда живая, покуда она не утеха, а — счастье.
К сердцу Родины руку тянет
Ольга Берггольц
К сердцу Родины руку тянет трижды прбклятый миром враг. На огромнейшем поле брани кровь отметила каждый шаг. О, любовь моя, жизнь и радость, дорогая моя земля! Из отрезанного Ленинграда вижу свет твоего Кремля. Пятикрылые вижу звезды, точно стали еще алей. Сквозь дремучий, кровавый воздух вижу Ленинский Мавзолей. И зарю над стеною старой, и зубцы ее, как мечи. И нетленный прах коммунаров снова в сердце мое стучит. Наше прошлое, наше дерзанье, все, что свято нам навсегда,— на разгром и на поруганье мы не смеем врагу отдать. Если это придется взять им, опозорить свистом плетей, пусть ложится на нас проклятье наших внуков и их детей! Даже клятвы сегодня мало. Мы во всем земле поклялись. Время смертных боев настало — будь неистов. Будь молчалив. Всем, что есть у тебя живого, чем страшна и прекрасна жизнь кровью, пламенем, сталью, словом,— задержи врага. Задержи!
Разговор с соседкой
Ольга Берггольц
Дарья Власьевна, соседка по квартире, сядем, побеседуем вдвоем. Знаешь, будем говорить о мире, о желанном мире, о своем. Вот мы прожили почти полгода, полтораста суток длится бой. Тяжелы страдания народа — наши, Дарья Власьевна, с тобой. О, ночное воющее небо, дрожь земли, обвал невдалеке, бедный ленинградский ломтик хлеба — он почти не весит на руке… Для того чтоб жить в кольце блокады, ежедневно смертный слышать свист — сколько силы нам, соседка, надо, сколько ненависти и любви… Столько, что минутами в смятенье ты сама себя не узнаешь: «Вынесу ли? Хватит ли терпенья? — «Вынесешь. Дотерпишь. Доживешь». Дарья Власьевна, еще немного, день придет — над нашей головой пролетит последняя тревога и последний прозвучит отбой. И какой далекой, давней-давней нам с тобой покажется война в миг, когда толкнем рукою ставни, сдернем шторы черные с окна. Пусть жилище светится и дышит, полнится покоем и весной… Плачьте тише, смейтесь тише, тише, будем наслаждаться тишиной. Будем свежий хлеб ломать руками, темно-золотистый и ржаной. Медленными, крупными глотками будем пить румяное вино. А тебе — да ведь тебе ж поставят памятник на площади большой. Нержавеющей, бессмертной сталью облик твой запечатлят простой. Вот такой же: исхудавшей, смелой, в наскоро повязанном платке, вот такой, когда под артобстрелом ты идешь с кошелкою в руке. Дарья Власьевна, твоею силой будет вся земля обновлена. Этой силе имя есть — Россия Стой же и мужайся, как она!
Родине
Ольга Берггольц
1 Все, что пошлешь: нежданную беду, свирепый искус, пламенное счастье, - все вынесу и через все пройду. Но не лишай доверья и участья. Как будто вновь забьют тогда окно щитом железным, сумрачным и ржавым… Вдруг в этом отчуждении неправом наступит смерть — вдруг станет все равно. 2 Не искушай доверья моего. Я сквозь темницу пронесла его. Сквозь жалкое предательство друзей. Сквозь смерть моих возлюбленных детей. Ни помыслом, ни делом не солгу. Не искушай — я больше не могу… 3 Изранила и душу опалила, лишила сна, почти свела с ума… Не отнимай хоть песенную силу, - не отнимай, — раскаешься сама! Не отнимай, чтоб горестный и славный твой путь воспеть. Чтоб хоть в немой строке мне говорить с тобой, как равной с равной, - на вольном и жестоком языке!
Взял неласковую, угрюмую
Ольга Берггольц
Взял неласковую, угрюмую, с бредом каторжным, с темной думою, с незажившей тоскою вдовьей, с непрошедшей старой любовью, не на радость взял за себя, не по воле взял, а любя.
Чуж-чуженин, вечерний прохожий
Ольга Берггольц
Чуж-чуженин, вечерний прохожий, хочешь — зайди, попроси вина. Вечер, как яблоко, — свежий, пригожий, теплая пыль остывать должна… Кружева занавесей бросают на подоконник странный узор… Слежу по нему, как угасает солнце мое меж дальних гор… Чуж-чуженин, заходи, потолкуем. Русый хлеб ждет твоих рук. А я все время тоскую, тоскую — смыкается молодость в тесный круг. Расскажи о людях, на меня не похожих, о землях далеких, как отрада моя… Быть может, ты не чужой, не прохожий, быть может, близкий, такой же, как я? Томится сердце, а что — не знаю. Всё кажется — каждый лучше меня; всё мнится — завиднее доля чужая, и все чужие дороги манят… Зайди, присядь, обопрись локтями о стол умытый — рассказывай мне. Я хлеб нарежу большими ломтями и занавесь опущу на окне…
Феодосия
Ольга Берггольц
Юрию Герману Когда я в мертвом городе искала ту улицу, где были мы с тобой, когда нашла — и всё же не узнала А сизый прах и ржавчина вокзала!… Но был когда-то синий-синий день, и душно пахло нефтью, и дрожала седых акаций вычурная тень… От шпал струился зной — стеклянный, зримый, — дышало море близкое, а друг, уже чужой, но всё еще любимый, не выпускал моих холодных рук. Я знала: всё. Уже ни слов, ни споров, ни милых встреч… И всё же будет год: один из нас приедет в этот город и всё, что было, вновь переживет. Обдаст лицо блаженный воздух юга, подкатит к горлу незабытый зной, на берегу проступит облик друга — неистребимой радости земной. О, если б кто-то, вставший с нами рядом, шепнул, какие движутся года! Ведь лишь теперь, на эти камни глядя, я поняла, что значит — «никогда», что прошлого — и то на свете нет, что нет твоих свидетелей отныне, что к самому себе потерян след для всех, прошедших зоною пустыни…
Ты в пустыню меня послала
Ольга Берггольц
Ты в пустыню меня послала,- никаких путей впереди. Ты оставила и сказала: — Проверяю тебя. Иди. Что ж, я шла… Я шла как умела. Выло страшно и горько,- прости! Оборвалась и обгорела, истомилась к концу пути. Я не знала, зачем ты это испытание мне дала. Я не спрашивала ответа: задыхалась, мужала, шла. Вот стою пред тобою снова — прямо в сердце мое гляди. Повтори дорогое слово: — Доверяю тебе. Иди.
Ты будешь ждать
Ольга Берггольц
Ты будешь ждать, пока уснут, окостенеют окна дома, и бледных вишен тишину нарушит голос мой знакомый. Я прибегу в большом платке, с такими жаркими руками, чтоб нашей радостной тоске кипеть вишневыми цветами…
Ты у жизни мною добыт
Ольга Берггольц
Ты у жизни мною добыт, словно искра из кремня, чтобы не расстаться, чтобы ты всегда любил меня. Ты прости, что я такая, что который год подряд то влюбляюсь, то скитаюсь, только люди говорят… Друг мой верный, в час тревоги, в час раздумья о судьбе все пути мои, дороги приведут меня к тебе, все пути мои, дороги на твоем сошлись пороге… Я ж сильней всего скучаю, коль в глазах твоих порой ласковой не замечаю искры темно-золотой, дорогой усмешки той — искры темно-золотой. Не ее ли я искала, в очи каждому взглянув, не ее ли высекала в ту холодную весну?..