Жены фараонов
История с печалью говорит О том, как умирали фараоны, Как вместе с ними в сумрак пирамид Живыми замуровывались жены.
О, как жена, наверно, берегла При жизни мужа от любой напасти! Дарила бездну всякого тепла И днем, и ночью окружала счастьем.
Не ела первой (муж пускай поест), Весь век ему понравиться старалась, Предупреждала всякий малый жест И раз по двести за день улыбалась.
Бальзам втирала, чтобы не хворал, Поддакивала, ласками дарила. А чтоб затеять спор или скандал — Ей даже и на ум не приходило!
А хворь случись — любых врачей добудет, Любой настой. Костьми готова лечь. Она ведь точно знала все, что будет, Коль не сумеет мужа уберечь…
Да, были нравы — просто дрожь по коже Но как не улыбнуться по-мужски: Пусть фараоны — варвары, а все же Уж не такие были дураки!
Ведь если к нам вернуться бы могли Каким-то чудом эти вот законы — С какой тогда бы страстью берегли И как бы нас любили наши жены!
Похожие по настроению
Василий Теркин: 18. О любви
Александр Твардовский
Всех, кого взяла война, Каждого солдата Проводила хоть одна Женщина когда-то... Не подарок, так белье Собрала, быть может, И что дольше без нее, То она дороже. И дороже этот час, Памятный, особый, Взгляд последний этих глаз, Что забудь попробуй. Обойдись в пути большом, Глупой славы ради, Без любви, что видел в нем, В том прощальном взгляде. Он у каждого из нас Самый сокровенный И бесценный наш запас, Неприкосновенный. Он про всякий час, друзья, Бережно хранится. И с товарищем нельзя Этим поделиться, Потому — он мой, он весь — Мой, святой и скромный, У тебя он тоже есть, Ты подумай, вспомни. Всех, кого взяла война, Каждого солдата Проводила хоть одна Женщина когда-то... И приходится сказать, Что из всех тех женщин, Как всегда, родную мать Вспоминают меньше. И не принято родной Сетовать напрасно,— В срок иной, в любви иной Мать сама была женой С тем же правом властным. Да, друзья, любовь жены,— Кто не знал — проверьте,— На войне сильней войны И, быть может, смерти. Ты ей только не перечь, Той любви, что вправе Ободрить, предостеречь, Осудить, прославить. Вновь достань листок письма, Перечти сначала, Пусть в землянке полутьма, Ну-ка, где она сама То письмо писала? При каком на этот раз Примостилась свете? То ли спали в этот час, То ль мешали дети. То ль болела голова Тяжко, не впервые, Оттого, брат, что дрова Не горят сырые?.. Впряжена в тот воз одна, Разве не устанет? Да зачем тебе жена Жаловаться станет? Жены думают, любя, Что иное слово Все ж скорей найдет тебя На войне живого. Нынче жены все добры, Беззаветны вдосталь, Даже те, что до поры Были ведьмы просто. Смех — не смех, случалось мне С женами встречаться, От которых на войне Только и спасаться. Чем томиться день за днем С той женою-крошкой, Лучше ползать под огнем Или под бомбежкой. Лучше, пять пройдя атак, Ждать шестую в сутки... Впрочем, это только так, Только ради шутки. Нет, друзья, любовь жены — Сотню раз проверьте,— На войне сильней войны И, быть может, смерти. И одно сказать о ней Вы б могли вначале: Что короче, что длинней — Та любовь, война ли? Но, бестрепетно в лицо Глядя всякой правде, Я замолвил бы словцо За любовь, представьте. Как война на жизнь ни шла, Сколько ни пахала, Но любовь пережила Срок ее немалый. И недаром нету, друг, Письмеца дороже, Что из тех далеких рук, Дорогих усталых рук В трещинках по коже, И не зря взываю я К женам настоящим: — Жены, милые друзья, Вы пишите чаще. Не ленитесь к письмецу Приписать, что надо. Генералу ли, бойцу, Это — как награда. Нет, товарищ, не забудь На войне жестокой: У войны короткий путь, У любви — далекий. И ее большому дню Сроки близки ныне. А к чему я речь клоню? Вот к чему, родные. Всех, кого взяла война, Каждого солдата Проводила хоть одна Женщина когда-то... Но хотя и жалко мне, Сам помочь не в силе, Что остался в стороне Теркин мой Василий. Не случилось никого Проводить в дорогу. Полюбите вы его, Девушки, ей-богу! Любят летчиков у нас, Конники в почете. Обратитесь, просим вас, К матушке-пехоте! Пусть тот конник на коне, Летчик в самолете, И, однако, на войне Первый ряд — пехоте. Пусть танкист красив собой И горяч в работе, А ведешь машину в бой — Поклонись пехоте. Пусть форсист артиллерист В боевом расчете, Отстрелялся — не гордись, Дела суть — в пехоте. Обойдите всех подряд, Лучше не найдете: Обратите нежный взгляд, Девушки, к пехоте. Полюбите молодца, Сердце подарите, До победного конца Верно полюбите! Читать [URLEXTERNAL=https://www.culture.ru/poems/51514]полное произведение[/URLEXTERNAL]
При известии о кончине
Александр Востоков
Когда в далекий край из отческого дому Прекрасная текла вслед жениху младому, Не смели мы роптать, что он ее увез; Невесту, трепетной любовию ведому, Сопровождали мы сердечным током слез, Но если б в ту минуту знали, Что не супруг готов, готова алчна смерть К ней хладные свои объятия простреть: Мы тщетных слез бы не роняли, Но грудью б за нее стояли.
Слово к мужчинам
Эдуард Асадов
У нас сегодня было бы смешно Решать вопрос о равноправье женщины, Он, как говорится, «обеспечено» И жизнью всей давно подтверждено. Мы говорим: жена, товарищ, мать. Мы произносим: равенство, свобода, И все-таки природа есть природа, И что-то здесь не надо забывать. Ведь часто милым сами ж до зари Мы шепчем: — Зяблик… Звездочка родная! А через год, от силы через три Все это тихо, напрочь забываем. И вот уже вам просто наплевать, Что «зяблик» ваш, окончив день рабочий, Такие тащит сумки, между прочим. Каких и слон не смог бы приподнять! И почему ж душа у вас не стынет И на себя не разбирает злость, Когда вас в дрему телевизор кинет, А «звездочка» утюг в прихожей чинит Иль в кухне заколачивает гвоздь! А матери, что дарят день-деньской Нас лаской и заботами своими… Они не согласятся на покой, Но и нельзя ж крутиться им порой Почти в каком-то тракторном режиме! Да, никакой их труд не испугает. Все, если надо, смогут и пройдут. Но нас что навряд ли возвышает, И я без колебаний утверждаю: Есть женский труд и есть неженский труд! Не зря же в нашем лексиконе есть Слова или понятие такое. Как «рыцарство», или «мужская честь», Иль попросту «достоинство мужское»! Нет, ведь не скидка женщине нужна, А наша чуткость в счастье и кручине. И если нету рыцарства в мужчине, То, значит, просто грош ему цена! И я к мужчинам обращаю речь: Давайте будем женщину беречь!
К жестокой
Евгений Абрамович Боратынский
Неизвинительной ошибкой, Скажите, долго ль будет вам Внимать с холодною улыбкой Любви укорам и мольбам? Одни победы вам известны; Любовь нечаянно узнав, Каких лишитеся вы прав И меньше ль будете прелестны? Ко мне, примерно, нежной став, Вы наслажденья лишены ли Дурачить пленников других И гордой быть, как прежде были, К толпе соперников моих? Еще же нужно размышленье! Любви простое упоенье Вас не довольствует вполне; Но с упоеньем поклоненье Соединить не трудно мне; И, ваш угодник постоянный, Попеременно я бы мог — Быть с вами запросто в диванной, В гостиной быть у ваших ног.
Дороже всех
Игорь Северянин
Моя жена всех женщин мне дороже Величественною своей душой. Всю мощь, всю власть изведать ей дай Боже Моей любви воистину большой!Дороже всех — и чувства вновь крылаты, И на устах опять счастливый смех… Дороже всех: дороже первой Златы! Моя жена душе дороже всех!Моя жена мудрей всех философий, — Завидная ей участь суждена, И облегчить мне муки на Голгофе Придёт в тоске одна моя жена!
Дивьи жены
Константин Бальмонт
Дивьи жены внушают нам страх. Почему? Вспоминаем ли саван при виде их белых рубах? Пробуждает ли белый тот цвет в нашем сердце безвестную тьму? Или людям встречать неуютно В тенистых лесах Не людей? Человек с человеком, как с птицею птица, мелькают попутно, Все удобно, знакомо, хоть встреть я разбойника между ветвей, Знаю, как поступить: Я слабей — быть убитым, сильнее — убить, Или что-нибудь, как-нибудь, ну, уж я знаю, как быть. Тут принять нам возможно решенье. А вот как поступить, если встретишь ты дивью жену? Чуть посмотришь на белое это виденье, Вдруг тебя, непредвиденно, клонит ко сну, И впадаешь в забвенье. Ты заснул. Просыпаешься — лес уж другой На могилах неведомых ветлы верхушками машут, Словно старой седою иссохшей рукой, — Убеги, мол, скорей, убеги, убеги. Но видения белые пляшут. И лучиной зажженною светят они, И приходят, уходят, и бродят огни. Убежать невозможно Дивьи жены сковали, хотя и не клали цепей Сердце бьется тревожно. Разорвется пожалуй. Беги, убеги поскорей. Убежать невозможно Превратишься в березу, в траву, в можжевельник, в сосну. Если вовремя ты заговор против них не вспомянешь, Так в лесу, меж лесными, в лесной западне и застрянешь. Не смотри, проходя меж деревьев, на дивью жену!
Попытка ревности
Марина Ивановна Цветаева
Как живется вам с другою, — Проще ведь? — Удар весла! — Линией береговою Скоро ль память отошла Обо мне, плавучем острове (По небу — не по водам)! Души, души! — быть вам сестрами, Не любовницами — вам! Как живется вам с простою Женщиною? Без божеств? Государыню с престола Свергши (с оного сошед), Как живется вам — хлопочется — Ежится? Встается — как? С пошлиной бессмертной пошлости Как справляетесь, бедняк? «Судорог да перебоев — Хватит! Дом себе найму». Как живется вам с любою — Избранному моему! Свойственнее и съедобнее — Снедь? Приестся — не пеняй… Как живется вам с подобием — Вам, поправшему Синай! Как живется вам с чужою, Здешнею? Ребром — люба? Стыд Зевесовой вожжою Не охлестывает лба? Как живется вам — здоровится — Можется? Поется — как? С язвою бессмертной совести Как справляетесь, бедняк? Как живется вам с товаром Рыночным? Оброк — крутой? После мраморов Каррары Как живется вам с трухой Гипсовой? (Из глыбы высечен Бог — и начисто разбит!) Как живется вам с сто-тысячной — Вам, познавшему Лилит! Рыночною новизною Сыты ли? К волшбам остыв, Как живется вам с земною Женщиною, без шестых Чувств?.. Ну, за голову: счастливы? Нет? В провале без глубин — Как живется, милый? Тяжче ли, Так же ли, как мне с другим?
Послание к женщинам
Николай Михайлович Карамзин
I]The gen’rous God, who wit and gold refines,* And ripens spirits as he ripens minds, To you gave sense, good humour and… a Poet. Pope*[/I] О вы, которых мне любезна благосклонность Любезнее всего! которым с юных лет Я в жертву приносил, чего дороже нет: Спокойствие и вольность; Которых милые глаза, Улыбка и слеза Закон в душе моей писали И мною так играли, Как резвый ветерок пером, Тогда еще, как я гонялся За пестрым мотыльком, Считал себя богатырем, Когда на дерево взбирался За пташкиным гнездом… (И всё лишь для того, чтоб милой, нежной Розе, Красотке нашего села, Подобной в самом деле розе, Подарком угодить; чтоб Роза мне была Обязана своей забавой)… О вы, для коих я хотел врагов разить,* Не сделавших мне зла! хотел воинской славой Почтение людей, отличность заслужить, Чтоб с лавром на главе пред вашими очами Явиться и сказать: «Для вас, для вас и вами! Возьмите лавр, а мне в награду… поцелуй!» Для коих после я, в войне добра не видя, В чиновных гордецах чины возненавидя, Вложил свой меч в ножны («Россия, торжествуй, — Сказал я, — без меня!»)… и, вместо острой шпаги, Взял в руки лист бумаги, Чернильницу с пером, Чтоб быть писателем, творцом, Для вас, красавицы, приятным; Чтоб слогом чистым, сердцу внятным, Оттенки вам изображать Страстей счастливых и несчастных, То кротких, то ужасных; Чтоб вы могли сказать: «Он, право, мил и верно переводит Всё темное в сердцах на ясный нам язык; Слова для тонких чувств находит!» — О вы, в которых я привык Любить себя, Природу И всё, что смертных роду В предмет любви дано! Я к вам хочу писать послание стихами. Дам волю сердцу: пусть оно С своими милыми друзьями Что хочет говорит! Не нужно думать мне: слова текут рекою В беседе с тем, кого мы любим всей душою. Любовь стихи животворит И старому дает вид новый. Скажу вам, милые, — и чем другим начать? — Что вы родитесь свет подлунный украшать, Который бы без вас в угрюмости суровой Был самый мрачный свет. Несчастный Мизогин* в Сибири ввек живет: Напрасно Феб над ним в величии сияет — Душа его от хлада умирает. К сердцам и к счастию судьбой вам отдан ключ; У вас в очах блестит небесный, тихий луч, Который показать нам должен путь к блаженству, Добру и совершенству; Другим путем к тому вовеки не дойдем. Три страсти правят светом: Одна имеет честь предметом, Другая золото, а третьею живем Для ваших милых глаз. Ах! первая доводит Людей до страшных бед, злодеев производит, Жестоких, мрачных Силл И яростных Аттил. Там льется кровь рекой, здесь град в огне пылает — Начто? .. Герой* желает Сказать: «Я победил И честь бессмертия геройством заслужил!» Но дни победами считая, Пусть скажет, много ли минут блаженных счел Он в жизни для себя? и, лавром осеняя Надменное чело, не часто ли хотел Укрыться в сень лесов, чтоб жертв, его рукою Сраженных, не видать, Их вопля не слыхать? Путь славы не ведет к сердечному покою; Мы зрим на нем довольно роз, Но больше терний, больше слез. Ах! счастье любит мир, от шума убегает — Таков небес устав! Кто ж в злате душу полагает, Тот, все сокровища собрав, Еще души не обретает Ни в злате, ни… в самом себе! Всегда, как червь, ползет во прахе; Всегда живет в ужасном страхе, Чтоб вдруг не вздумалось судьбе Лишить его сокровищ милых; Таится, как сова, в тени ночей унылых, Бояся, чтобы Феб его не осветил И золота в мешках лучом не растопил. Трепещет лист, и сердце в нем трепещет… «Конечно, вор ко мне идет!..» Где искра в воздухе сверкнет, Там, кажется ему, кинжал убийцы блещет — И сей безумный человек С тоскою на часах проводит весь свой век. Но кто пленится вами, Любезные мои, как мил бывает тот, Как нежен сердцем, добр делами! Природа для него есть зрелище красот. Не ищет рая он в пределах, нам безвестных, — Вверху, за солнцем, выше звезд; Он рай нашел в глазах прелестных Любовницы своей; и тех священных мест, Где милая гуляет, Где, сидя над ручьем, о друге помышляет, Не променяет он на вечную весну Полей блаженных, Елисейских. Он умер — для сует житейских; Живет — лишь для любви, и зрит любовь одну Во всем творении обширном; Бежит от скуки городской, Чтоб в сельском крове мирном Питать в груди своей чувствительность, покой. Где тихо горлицы воркуют, Друг друга с нежностью милуют И гнездышко себе на юных миртах вьют; Где две малиновки поют; Где все богатства Флоры Сияют на лугах, Как пурпур, золото Авроры В час утренний блестят на тонких облаках, — Там он, под сенью древ душистых, Там он, под шумом вод сребристых, С любезною своей в восторге дни ведет, И только лишь от нежных чувств вздыхает, И только лишь от счастья слезы льет. Вкушая радости, он радость сообщает Всему вокруг себя: приближится ль к нему Печальный во слезах — он слезы осушает; Убогий ли придет — он всё дает ему, Желая, чтоб весь мир с ним вместе наслаждался, Любился, восхищался… Велите мне избрать подсолнечной царя: Кого я изберу, усердием горя Ко счастию людей? Того, кто всех нежнее, Того, кто всех страстнее Умеет вас любить, — и свет бы счастлив был! Ах! самый лютый воин, Который ввек на ратном поле жил (И жизни был едва ль достоин!), Смягчается душой, восчувствовав любовь; Услышав имя той, которою пылает, Щадит врагов сраженных кровь И меч подъятый… опускает. Нередко и скупец, чтоб милой угодить, Приятный взор ее, улыбку заслужить, Бывает сирых друг и нищих благодетель. Вот действие любви — вот ваша добродетель! Пусть строгий муж Зенон в угрюмости своей Кричит, что должно жить нам в свете без страстей, Людьми лишь называться, Но камнем в сердце быть, — Учению сему в архивах оставаться, В сердца ж вовеки не входить; Природа, истина его не освятили Печатию своей. Сей разум, коим нас Судьбы благие одарили, О коем мудрецы твердят нам всякий час, Не есть ли тщетный дар без склонностей сердечных? Они то движут нас; без них и ум молчит. Погибель ждет пловцов беспечных, Когда их кормщик в бурю спит; Но кормщику не можно Без ветра морем плыть. Уму лишь править должно Кормилом жизни сей: Нас по морю несет шумящий ветр страстей… Блажен, кто с веющим зефиром, С любовью в сердце и в очах Летит на парусных крылах К счастливой пристани, где с миром Нас гений тихой смерти ждет! «Но часто страсть любви нас к горестям ведет!» Не часто — иногда: так тихая лампада, Во тьме для мудрого отрада, Бывает пагубна для резвых мотыльков, — Ужели для того во мраке вечеров Сидеть нам без огня? О бабочке вздыхаю, Но свечку снова зажигаю. Злосчастный Вертер не закон; Там гроб его: глаза рукою закрываю… Но здесь цветами осыпаю Тьму брачных алтарей, где резвый Купидон И скромный Гименей навек соединяют Любовников сердца И чашу жизни их блаженством наполняют. Но за одну ли страсть достойны вы венца? Вам юная душа поручена судьбою; Младенец с первою слезою Вам, милые, себя в науку отдает; С улыбкой, чувством оживленной, От вас он первых мыслей ждет. Сей цвет одушевленный Лишь вашею рукой быть может возращен, От хлада, бури сохранен. С любовью матери он мило расцветает; Из глаз ее в себя луч кротости впивает И зреет нежною душой. Ах, я не знал тебя!.. ты, дав мне жизнь, сокрылась! Среди весенних ясных дней В жилище мрака преселилась! Я в первый жизни час наказан был судьбой! Не мог тебя ласкать, ласкаем быть тобой! Другие на коленях Любезных матерей в веселии цвели, А я в печальных тенях Рекою слезы лил на мох сырой земли, На мох твоей могилы!.. Но образ твой священный, милый В груди моей напечатлен И с чувством в ней соединен! Твой тихий нрав остался мне в наследство Твой дух всегда со мной. Невидимой рукой Хранила ты мое безопытное детство; Ты в летах юности меня к добру влекла И совестью моей в час слабостей была. Я часто тень твою с любовью обнимаю И в вечности тебя узнаю!.. Простите мне, что я о мертвой вспомянул И с горестью вздохнул! Подобно как в саду, где роза с нежным крином, Нарцисс и анемон, аврикула с ясмином И тысячи цветов Пестреют на брегу кристальных ручейков, Не знаешь, что хвалить, над чем остановиться, На что смотреть, чему дивиться, — Так я теряюсь в красотах Прелестных ваших душ. Хвалить ли в вас то чувство, Которым истину находите в вещах* Скорее всех мужчин? Нам надобно искусство, Трудиться разумом, работать, размышлять, Чтоб истину сыскать; Для нас она живет в лесах, в вертепах темных И в кладезях подземных, — Для вас же птичкою летает на лугах; Махнете ей — и вдруг она у вас в руках… Скажите, отчего мудрец Сократ милее Всех прочих мудрецов? учение его Приятнее других, приятнее, сильнее Нас к мудрости влечет? Я знаю — оттого, Что граций он любил, с Аспазией был дружен. Философу совет ваш нужен, Чтоб ум людей пленить, подобно как сердца Умеете пленять. Любезность мудреца Должна быть истине приправой; Иначе скучен нам и самый разум здравый — Любезность же сия есть ваш бесценный дар. Хвалить ли в вас тот жар, С которым вы всегда добро творить готовы? Вам милы бедных кровы; Для вас они священный храм, Где добродетели небесной Рукою вашею прелестной Курится фимиам. У вас учиться должно нам, Как ближнему служить. Я видел жен прекрасных, Которых юный век тому лишь посвящен, Чтоб муки утолять несчастных;* Всечасно взор их устремлен На то, что душу возмущает: На скорбь, страдание и смерть! С какою кротостью их голос увещает Болящих не роптать на бога, но терпеть! Колена преклонив, одна у неба просит Им здравия или… спокойного конца; Другая питие целебное разносит И ласкою живит тоскующих сердца. Своею красотою Могли б они царей пленять; Но им милее быть с болезнью, нищетою, Чтоб бремя их сколь можно облегчать! Я был тому свидетель И слезной, пламенной рекой Излил восторг души. Ах! благость, добродетель Священнее всего являют образ свой В лице красавицы любезной! Хвалить ли вас, друзья мои, за дар полезный Мужчин развеселять Одним приятным взором? Без вас что делать нам? Друг друга усыплять Холодным, скучным разговором? Явитесь в обществе с усмешкой на устах, И вдруг во всех очах Веселья луч сверкнет; наш разум оживится; Чтоб милым полюбиться, Мужчина сам бывает мил… Но кто б исчислил всё, чем свету вы полезны, Чем сердцу вы любезны, Тот Эйлер бы другой в науке числить был. Довольно, что вы нас во всем, во всем добрее, Почти во всем умнее, И будете всегда нам в нежности пример. Пусть вас злословит лицемер, Который для того красавиц порицает, Что средства нравиться красавицам не знает! Скажите, что любезен он — И страшный Мизогин вдруг будет… Селадон! Положим, что найти в вас слабости возможно; Но разве от того луна уж не светла, Что видим пятна в ней? Ах, нет! она мила, И кроткий свет ее поэтам славить должно. Луна есть образ ваш: ее сребристый луч Тьму ночи озаряет, А прелесть ваша нам отраду в грудь вливает Среди печальных жизни туч. Где только люди просветились, Жить, мыслить научились, Мужчины обожают вас. Где разум, чувство в усыпленьи; Где смертных род во тьме невежества погряз; Где сан, права людей в презреньи, Там презрены и вы. О Азия, раба Насильств, предрассуждений! Когда всемощная судьба В тебе рассеет мрак несчастных заблуждений И нежный пол от уз освободит? Когда познаешь ты приятность вольной страсти? Когда в тебе любовь сердца соединит, Не тяжкая рука жестокой, лютой власти? Когда не гнусный страж, не крепость мрачных стен, Но верность красоте хранительницей будет? Когда в любви тиран мужчина позабудет, Что больше женщины он силой наделен? Когда? Когда?.. Уже дщерь неба, друг судьбины, Воззрела на тебя — орлы Екатерины К твоим странам летят И человечества любезной половине Там вольность возвестят!.. Хор женщин загремит: хвала и честь богине! Цвети, о нежный пол! и сыпь на нас цветы! Исчезли для меня прелестные мечты — Уже я не могу пленять вас красотою, Ни юностью своей: весна моя прошла; Зрю осень пред собою, А осень, говорят, скучна и не мила! Но всё еще ваш взор бывает мне отрадой И сладкою наградой За то, что в жизни я от злых мужчин терплю; Но всё, но всё еще люблю В апреле рвать фиалки с вами, В жар летний отдыхать в тени над ручейками, В печальном октябре грустить и тосковать, Зимой перед огнем романы сочинять, Вас тешить и стращать! Сказав любви: прости! я дружбою святою Живу и жить хочу. Мне резвый Купидон Отставку подписал — любовник с сединою Не может счастлив быть; таков судьбы закон, — Но истинных друзей я в вас же обретаю. Нанина! десять лет тот день благословляю, Когда тебя, мой друг, увидел в первый раз; Гармония сердец соединила нас В единый миг навек. Что был я? сиротою В пространном мире сем: скучал самим собою, Печальным бытием. Никто меня не знал, Никто участия в судьбе моей не брал. Чувствительность в груди питая, В сердцах у всех людей я камень находил; Среди цветущих дней душою увядая, Не в свете, но в пустыне жил. Ты дружбой, искренностью милой Утешила мой дух унылый; Святой любовию своей Во мне цвет жизни обновила И в горестной душе моей Источник радостей открыла. Теперь, когда я заслужил Улыбку граций, муз прелестных, И гордый свет меня улыбкою почтил, Немало слышу я приветствий, сердцу лестных, От добрых, нежных душ. Славнейшие творцы И Фебовы друзья, бессмертные певцы, Меня в любви своей, в приязни уверяют И слабый мой талант к успехам ободряют. Но знай, о верный друг! что дружбою твоей Я более всего горжуся в жизни сей И хижину с тобою, Безвестность, нищету Чертогам золотым и славе предпочту. Что истина своей рукою Напишет над моей могилой? Он любил: Он нежной женщины нежнейшим другом был! [ЛИНИЯ[1]То есть Феб или Аполлон. [2]Всеблагий бог, пекущийся о нас, Шлифующий наш разум, как алмаз, Вам кротость дал, рассудок и… Поэта. Поп. [3]Автор, будучи семнадцати лет, думал ехать в армию. [4]То есть ненавистник женского пола. [5]То есть ложный герой, Аттила и подобные ему. Истинные герои сражаются для пользы своего отечества. Здесь автор представляет честолюбие только с худой стороны; о хорошей — молчит. [6]Я несколько раз имел случай удивляться острому понятию женщин, которое Лафатер называет чувством истины. Мужчина десять раз переменяет мысли свои; женщина остается при первом чувстве — и редко обманывается. [7]Орден так называемых сестр милосердия, soeurs grises, которых нежному человеколюбию удивлялся я в лионских больницах.[/I]
От инженера ушла жена
Василий Лебедев-Кумач
Лирическая повесть От инженера ушла жена, Взяв чемодан и пальто под мышку… Жизнь была так налажена, — И вдруг — трр-рах! — и крышка. Один ложишься, один встаешь. Тихо, просторно… и горько! Никто не бросит чулок на чертеж, Никто не окликнет:- Борька! — Не с кем за чаем в уголке Поссориться и помириться. Никто не погладит по щеке И не заставит побриться… От инженера ушел покой И радость с покоем вместе. «Подумать только, что тот, другой, — Просто пошляк и блатмейстер! Остротки, сплетни, грубая лесть… Конфеты… и прочие штучки… И вот ухитрился в сердце влезть, Взял — и увел под ручку! И ведь пошла, пошла за ним! Ну, что ей в нем интересно? А я так верил, что любим… А почему… Неизвестно!» Инженер растерян и поражен И ревностью злой терзаем. «Мы на поверку наших жен Порой совсем не знаем! Пустил турбину, сдал чертеж, Удачно модель исправил, — Приходишь домой и жадно ждешь, Чтоб кто-то тебя поздравил. Ведь это не только твой успех, Рожденный в бессонные ночи, — Работа была нужна для всех, И ты ее с честью окончил. И вдруг скучающий голосок: «А деньги скоро заплатят? Я тут нашла чудесный кусок Фая на новое платье… Что ж ты молчишь? Я иду в кино! Какой ты нескладный, право! Молчит и дуется, как бревно, И под ногтями траур…» Ладно! К черту! Ушла и ушла. Пожалуй, это и лучше. По горло дел!!!…Но стоят дела. А мысли идут и мучат: «А может, я сам во всем виноват? Ушел в работу по горло, Забыл жену — и… вот результат: Турбина всю радость стерла! Конечно, ей скучно было со мной, Усталым после завода… Если б я больше был с женой — Я бы ее не отдал! Она — красива. Она — молода. И как там ни вертись ты — Надо в кино бывать иногда, И ногти должны быть чисты… Теперь ушла. Теперь не вернешь! Пойди догони, попробуй!..» Лежит на столе любимый чертеж, — А руки дрожат от злобы. И вот инженер, хохол теребя, Завыл, подушку кусая… Это непросто, если тебя Подруга твоя бросает! Это непросто, когда ты горд, Самолюбив и страстен. Но труд любимый — лучший курорт И время — великий мастер… Два дня инженер работать не мог, Метался, точно Отелло. Злость брала на себя, на него, И всех угробить хотелось. Два дня он не спал, не ел и курил; На третий — взял газету, Прочел, густейший чай заварил… И кончил чертеж к рассвету. Почистил ногти, побрился. И вот Желтый, как малярия, Он потащился к себе на завод, Склоняя имя «Мария»… Гудят заводы по всей стране, Гул их весел и дружен, Им невдомек, что чьей-то жене Вздумалось бросить мужа. Гул их весел и напряжен — Им торопиться надо: Они для всех мужей и жен Готовят уют и радость. И тысячи нежных женских лиц Вместе с мужскими рядом В сложный танец машин впились Острым, хозяйским взглядом… — Что с вами?- все инженеру твердят, И в голосе — строгая ласка. Молчит инженер. Потупил взгляд, И в щеки бросилась краска. — Вы нездоровы? Вы больны? Зачем вы пришли, скажите? Правда, вы тут до зарезу нужны Но… лучше уж полежите! — Смущен инженер. Он понял вдруг, Что горе его ничтожно И в жизни много хороших подруг Найти и встретить можно. Таких подруг, что скажут:- Борись! — И вместе бороться будут, Оценят то, что сделал Борис, И Борьку любить не забудут. Таких подруг, что любят духи И жаркий запах работы, Знают и формулы и стихи И не умрут без фокстрота. Конечно, надо щетину брить И за культуру биться. Но чтобы для всех культуру добыть, Можно порой и не бриться!..
Про любовь в каменном веке
Владимир Семенович Высоцкий
А ну, отдай мой каменный топор! И шкур моих набедренных не тронь! Молчи, не вижу я тебя в упор — Сиди, вон, и поддерживай огонь!Выгадывать не смей на мелочах, Не опошляй семейный наш уклад! Не убрана пещера и очаг — Разбаловалась ты в матриархат!Придержи свое мнение: Я — глава, и мужчина — я! Соблюдай отношения Первобытнообщинныя.Там мамонта убьют — поднимут вой, Начнут добычу поровну делить… Я не могу весь век сидеть с тобой — Мне надо хоть кого-нибудь убить!Старейшины сейчас придут ко мне, Смотри ещё — не выйди голой к ним! В век каменный — и не достать камней! Мне стыдно перед племенем моим!Пять бы жён мне — наверное, Разобрался бы с вами я! Но дела мои — скверные, Потому — моногамия.А всё твоя проклятая родня! Мой дядя, что достался кабану, Когда был жив, предупреждал меня: Нельзя из людоедок брать жену!Не ссорь меня с общиной — это ложь, Что будто к тебе кто-то пристаёт, Не клевещи на нашу молодёжь, Она надежда наша и оплот!Ну что глядишь — тебя пока не бьют! Отдай топор — добром тебя прошу! И шкуры где? Ведь люди засмеют!.. До трёх считаю, после — задушу!
Другие стихи этого автора
Всего: 159Если любовь уходит, какое найти решенье
Эдуард Асадов
Если любовь уходит, какое найти решенье? Можно прибегнуть к доводам, спорить и убеждать, Можно пойти на просьбы и даже на униженья, Можно грозить расплатой, пробуя запугать. Можно вспомнить былое, каждую светлую малость, И, с болью твердя, как горько в разлуке пройдут года, Поколебать на время, может быть, вызвать жалость И удержать на время. На время — не навсегда. А можно, страха и боли даже не выдав взглядом, Сказать: — Я люблю. Подумай. Радости не ломай. — И если ответит отказом, не дрогнув, принять, как надо, Окна и двери — настежь! —Я не держу. Прощай! Конечно, ужасно трудно, мучась, держаться твердо. И все-таки, чтоб себя же не презирать потом, Если любовь уходит — хоть вой, но останься гордым. Живи и будь человеком, а не ползи ужом!
Она вошла, совсем седая
Эдуард Асадов
Она вошла, совсем седая, Устало села у огня, И вдруг сказала «Я не знаю, За что ты мучаешь меня. Ведь я же молода, красива, И жить хочу, хочу любить. А ты меня смиряешь силой И избиваешь до крови. Велишь молчать? И я молчу, Велишь мне жить, любовь гоня? Я больше не могу, устала. За что ты мучаешь меня? Ведь ты же любишь, любишь, любишь, Любовью сердце занозя, Нельзя судить, любовь не судят. Нельзя? Оставь свои «нельзя». Отбрось своих запретов кучу, Cейчас, хоть в шутку согреши: Себя бессонницей не мучай, Сходи с ума, стихи пиши. Или в любви признайся, что ли, А если чувство не в чести, Ты отпусти меня на волю, Не убивай, а отпусти». И женщина, почти рыдая, Седые пряди уроня, твердила: «Я не знаю, за что ты мучаешь меня?». Он онемел. В привычный сумрак Вдруг эта буря ворвалась. Врасплох, и некогда подумать: «Простите, я не знаю Вас. Не я надел на Вас оковы» И вдруг спросил едва дыша: «Как Вас зовут? Скажите, кто Вы?» Она в ответ: «Твоя Душа».
Ты не сомневайся
Эдуард Асадов
Кружит ветер звездную порошу, В переулки загоняя тьму. Ты не сомневайся: я хороший. Быть плохим мне просто ни к чему! Не подумай, что играю в прятки, Что хитрю или туманю свет. Есть во мне, конечно, недостатки, Ну зачем мне говорить, что нет? Впрочем, что хвальба иль бичеванье. На какой аршин меня ни мерь, Знай одно: что человечьим званьем Я горжусь. И ты мне в этом верь. Я не лжив ни в слове и ни в песне. Уверяю: позы в этом нет. Просто быть правдивым интересней. Жить светлей. И в этом весь секрет. И не благ я вовсе ожидаю, За дела хватаясь с огоньком. Просто потому, что не желаю Жить на свете крохотным жучком. Просто в жизни мне всегда тепло Оттого, что есть цветы и дети. Просто делать доброе на свете Во сто крат приятнее, чем зло. Просто потому, что я мечтаю О весне и половодьях рек, Просто потому, что ты такая — Самый милый в мире человек! Выходи ж навстречу, не смущайся! Выбрось все «зачем» и «почему». Я хороший. Ты не сомневайся! Быть другим мне просто ни к чему!
Трусиха
Эдуард Асадов
Шар луны под звездным абажуром Озарял уснувший городок. Шли, смеясь, по набережной хмурой Парень со спортивною фигурой И девчонка — хрупкий стебелёк. Видно, распалясь от разговора, Парень, между прочим, рассказал, Как однажды в бурю ради спора Он морской залив переплывал, Как боролся с дьявольским теченьем, Как швыряла молнии гроза. И она смотрела с восхищеньем В смелые, горячие глаза… А потом, вздохнув, сказала тихо: — Я бы там от страха умерла. Знаешь, я ужасная трусиха, Ни за что б в грозу не поплыла! Парень улыбнулся снисходительно, Притянул девчонку не спеша И сказал:- Ты просто восхитительна, Ах ты, воробьиная душа! Подбородок пальцем ей приподнял И поцеловал. Качался мост, Ветер пел… И для нее сегодня Мир был сплошь из музыки и звёзд! Так в ночи по набережной хмурой Шли вдвоем сквозь спящий городок Парень со спортивною фигурой И девчонка — хрупкий стебелек. А когда, пройдя полоску света, В тень акаций дремлющих вошли, Два плечистых темных силуэта Выросли вдруг как из-под земли. Первый хрипло буркнул:- Стоп, цыпленки! Путь закрыт, и никаких гвоздей! Кольца, серьги, часики, деньжонки — Все, что есть,- на бочку, и живей! А второй, пуская дым в усы, Наблюдал, как, от волненья бурый, Парень со спортивною фигурой Стал спеша отстегивать часы. И, довольный, видимо, успехом, Рыжеусый хмыкнул:- Эй, коза! Что надулась?! — И берет со смехом Натянул девчонке на глаза. Дальше было всё как взрыв гранаты: Девушка беретик сорвала И словами:- Мразь! Фашист проклятый!- Как огнём детину обожгла. — Комсомол пугаешь? Врешь, подонок! Ты же враг! Ты жизнь людскую пьёшь!- Голос рвется, яростен и звонок: — Нож в кармане? Мне плевать на нож! За убийство — стенка ожидает. Ну, а коль от раны упаду, То запомни: выживу, узнаю! Где б ты ни был, все равно найду! И глаза в глаза взглянула твердо. Тот смешался:- Ладно… тише, гром…- А второй промямлил:- Ну их к чёрту! — И фигуры скрылись за углом. Лунный диск, на млечную дорогу Выбравшись, шагал наискосок И смотрел задумчиво и строго Сверху вниз на спящий городок, Где без слов по набережной хмурой Шли, чуть слышно гравием шурша, Парень со спортивною фигурой И девчонка — слабая натура, «Трус» и «воробьиная душа».
Слово к друзьям
Эдуард Асадов
Как тучи на небосводе В иные летят края, Так чаще все с каждым годом В незримую даль уходят Товарищи и друзья… То хмурятся, то улыбаются, То грустно сострят порой И словно бы в трюм спускаются, Прощально махнув рукой… Но разве не ясно людям, Что век наш — всего мгновение. И как там судьба ни судит, Разлука недолгой будет, Одно же мы поколение. И как ни мила дорога, А где-то сорвется вниз. И мало еще иль много — Попробуй-ка разберись! И хочется до заката Всем тем, кто еще вокруг. Вдруг тихо сказать: — Ребята, Припомним-ка все, что свято, И сдвинем плотнее круг! Мы мечемся, суетимся, Черт знает с кем чару пьем, Душой иногда мельчимся, На друга подчас плюем. И сами порой не рады И знаем (ведь совесть есть). Что черствость страшнее яда, Что как-то иначе надо, Да тупо мешает спесь. А было б верней и легче Бить словом лишь подлеца, А с другом все чаще встречи, А с другом все жарче речи И в сплаве одном сердца! Ведь часто, когда черствеешь И дружбу зазря задел, Вот думаешь, что сумеешь, Исправишь еще, успеешь, А выйдет, что не успел. Легко ль наносить обиды, Чтоб после набраться сил И где-то на панихиде Ходить с благородным видом, Что истинным другом был! Да, после, как на пожарище, Сгоревшего не вернуть. Не лучше ль, друзья-товарищи, Избрать помудрее путь?! Такой, где и слово крепче, И радость теплей из глаз, И дали светлей и резче, И даже прощаться легче В свой самый последний час!!!
Они студентами были
Эдуард Асадов
Они студентами были. Они друг друга любили. Комната в восемь метров — чем не семейный дом?! Готовясь порой к зачетам, Над книгою или блокнотом Нередко до поздней ночи сидели они вдвоем. Она легко уставала, И если вдруг засыпала, Он мыл под краном посуду и комнату подметал. Потом, не шуметь стараясь И взглядов косых стесняясь, Тайком за закрытой дверью белье по ночам стирал. Но кто соседок обманет — Тот магом, пожалуй, станет. Жужжал над кастрюльным паром их дружный осиный рой. Ее называли «лентяйкой», Его — ехидно — «хозяйкой», Вздыхали, что парень — тряпка и у жены под пятой. Нередко вот так часами Трескучими голосами Могли судачить соседки, шинкуя лук и морковь. И хоть за любовь стояли, Но вряд ли они понимали, Что, может, такой и бывает истинная любовь! Они инженерами стали. Шли годы без ссор и печали. Но счастье — капризная штука, нестойка порой, как дым. После собранья, в субботу, Вернувшись домой с работы, Жену он застал однажды целующейся с другим. Нет в мире острее боли. Умер бы лучше, что ли! С минуту в дверях стоял он, уставя в пространство взгляд. Не выслушал объяснений, Не стал выяснять отношений, Не взял ни рубля, ни рубахи, а молча шагнул назад… С неделю кухня гудела: «Скажите, какой Отелло! Ну целовалась, ошиблась… немного взыграла кровь!.. А он не простил — слыхали?» Мещане! Они и не знали, Что, может, такой и бывает истинная любовь!
Любовь, измена и колдун
Эдуард Асадов
В горах, на скале, о беспутствах мечтая, Сидела Измена худая и злая. А рядом под вишней сидела Любовь, Рассветное золото в косы вплетая. С утра, собирая плоды и коренья, Они отдыхали у горных озер. И вечно вели нескончаемый спор — С улыбкой одна, а другая с презреньем. Одна говорила: — На свете нужны Верность, порядочность и чистота. Мы светлыми, добрыми быть должны: В этом и — красота! Другая кричала: — Пустые мечты! Да кто тебе скажет за это спасибо? Тут, право, от смеха порвут животы Даже безмозглые рыбы! Жить надо умело, хитро и с умом, Где — быть беззащитной, где — лезть напролом, А радость увидела — рви, не зевай! Бери! Разберемся потом! — А я не согласна бессовестно жить. Попробуй быть честной и честно любить! — Быть честной? Зеленая дичь! Чепуха! Да есть ли что выше, чем радость греха?! Однажды такой они подняли крик, Что в гневе проснулся косматый старик, Великий Колдун, раздражительный дед, Проспавший в пещере три тысячи лет. И рявкнул старик: — Это что за война?! Я вам покажу, как будить Колдуна! Так вот, чтобы кончить все ваши раздоры, Я сплавлю вас вместе на все времена! Схватил он Любовь колдовскою рукой, Схватил он Измену рукою другой И бросил в кувшин их, зеленый, как море, А следом туда же — и радость, и горе, И верность, и злость, доброту, и дурман, И чистую правду, и подлый обман. Едва он поставил кувшин на костер, Дым взвился над лесом, как черный шатер, — Все выше и выше, до горных вершин. Старик с любопытством глядит на кувшин: Когда переплавится все, перемучится, Какая же там чертовщина получится? Кувшин остывает. Опыт готов. По дну пробежала трещина, Затем он распался на сотню кусков, И… появилась женщина…
Баллада о ненависти и любви
Эдуард Асадов
Метель ревет, как седой исполин, Вторые сутки не утихая, Ревет как пятьсот самолетных турбин, И нет ей, проклятой, конца и края! Пляшет огромным белым костром, Глушит моторы и гасит фары. В замяти снежной аэродром, Служебные здания и ангары. В прокуренной комнате тусклый свет, Вторые сутки не спит радист, Он ловит, он слушает треск и свист, Все ждут напряженно: жив или нет? Радист кивает: — Пока еще да, Но боль ему не дает распрямиться. А он еще шутит: мол, вот беда — Левая плоскость моя никуда! Скорее всего, перелом ключицы… Где-то буран, ни огня, ни звезды Над местом аварии самолета. Лишь снег заметает обломков следы Да замерзающего пилота. Ищут тракторы день и ночь, Да только впустую. До слез обидно. Разве найти тут, разве помочь — Руки в полуметре от фар не видно? А он понимает, а он и не ждет, Лежа в ложбинке, что станет гробом. Трактор если даже придет, То все равно в двух шагах пройдет И не заметит его под сугробом. Сейчас любая зазря операция. И все-таки жизнь покуда слышна. Слышна, ведь его портативная рация Чудом каким-то, но спасена. Встать бы, но боль обжигает бок, Теплой крови полон сапог, Она, остывая, смерзается в лед, Снег набивается в нос и рот. Что перебито? Понять нельзя, Но только не двинуться, не шагнуть! Вот и окончен, видать, твой путь! А где-то сынишка, жена, друзья… Где-то комната, свет, тепло… Не надо об этом! В глазах темнеет… Снегом, наверно, на метр замело. Тело сонливо деревенеет… А в шлемофоне звучат слова: — Алло! Ты слышишь? Держись, дружище! — Тупо кружится голова… — Алло! Мужайся! Тебя разыщут!.. — Мужайся? Да что он, пацан или трус?! В каких ведь бывал переделках грозных. — Спасибо… Вас понял… Пока держусь! — А про себя добавляет: «Боюсь, Что будет все, кажется, слишком поздно…» Совсем чугунная голова. Кончаются в рации батареи. Их хватит еще на час или два. Как бревна руки… спина немеет… — Алло!- это, кажется, генерал. — Держитесь, родной, вас найдут, откопают…- Странно: слова звенят, как кристалл, Бьются, стучат, как в броню металл, А в мозг остывший почти не влетают… Чтоб стать вдруг счастливейшим на земле, Как мало, наверное, необходимо: Замерзнув вконец, оказаться в тепле, Где доброе слово да чай на столе, Спирта глоток да затяжка дыма… Опять в шлемофоне шуршит тишина. Потом сквозь метельное завыванье: — Алло! Здесь в рубке твоя жена! Сейчас ты услышишь ее. Вниманье! — С минуту гуденье тугой волны, Какие-то шорохи, трески, писки, И вдруг далекий голос жены, До боли знакомый, до жути близкий! — Не знаю, что делать и что сказать. Милый, ты сам ведь отлично знаешь, Что, если даже совсем замерзаешь, Надо выдержать, устоять! — Хорошая, светлая, дорогая! Ну как объяснить ей в конце концов, Что он не нарочно же здесь погибает, Что боль даже слабо вздохнуть мешает И правде надо смотреть в лицо. — Послушай! Синоптики дали ответ: Буран окончится через сутки. Продержишься? Да? — К сожалению, нет… — Как нет? Да ты не в своем рассудке! — Увы, все глуше звучат слова. Развязка, вот она — как ни тяжко. Живет еще только одна голова, А тело — остывшая деревяшка. А голос кричит: — Ты слышишь, ты слышишь?! Держись! Часов через пять рассвет. Ведь ты же живешь еще! Ты же дышишь?! Ну есть ли хоть шанс? — К сожалению, нет… — Ни звука. Молчанье. Наверно, плачет. Как трудно последний привет послать! И вдруг: — Раз так, я должна сказать! — Голос резкий, нельзя узнать. Странно. Что это может значить? — Поверь, мне горько тебе говорить. Еще вчера я б от страха скрыла. Но раз ты сказал, что тебе не дожить, То лучше, чтоб после себя не корить, Сказать тебе коротко все, что было. Знай же, что я дрянная жена И стою любого худого слова. Я вот уже год тебе неверна И вот уже год, как люблю другого! О, как я страдала, встречая пламя Твоих горячих восточных глаз. — Он молча слушал ее рассказ, Слушал, может, в последний раз, Сухую былинку зажав зубами. — Вот так целый год я лгала, скрывала, Но это от страха, а не со зла. — Скажи мне имя!..- Она помолчала, Потом, как ударив, имя сказала, Лучшего друга его назвала! Затем добавила торопливо: — Мы улетаем на днях на юг. Здесь трудно нам было бы жить счастливо. Быть может, все это не так красиво, Но он не совсем уж бесчестный друг. Он просто не смел бы, не мог, как и я, Выдержать, встретясь с твоими глазами. За сына не бойся. Он едет с нами. Теперь все заново: жизнь и семья. Прости, не ко времени эти слова. Но больше не будет иного времени. — Он слушает молча. Горит голова… И словно бы молот стучит по темени… — Как жаль, что тебе ничем не поможешь! Судьба перепутала все пути. Прощай! Не сердись и прости, если можешь! За подлость и радость мою прости! — Полгода прошло или полчаса? Наверно, кончились батареи. Все дальше, все тише шумы… голоса… Лишь сердце стучит все сильней и сильнее! Оно грохочет и бьет в виски! Оно полыхает огнем и ядом. Оно разрывается на куски! Что больше в нем: ярости или тоски? Взвешивать поздно, да и не надо! Обида волной заливает кровь. Перед глазами сплошной туман. Где дружба на свете и где любовь? Их нету! И ветер как эхо вновь: Их нету! Все подлость и все обман! Ему в снегу суждено подыхать, Как псу, коченея под стоны вьюги, Чтоб два предателя там, на юге, Со смехом бутылку открыв на досуге, Могли поминки по нем справлять?! Они совсем затиранят мальца И будут усердствовать до конца, Чтоб вбить ему в голову имя другого И вырвать из памяти имя отца! И все-таки светлая вера дана Душонке трехлетнего пацана. Сын слушает гул самолетов и ждет. А он замерзает, а он не придет! Сердце грохочет, стучит в виски, Взведенное, словно курок нагана. От нежности, ярости и тоски Оно разрывается на куски. А все-таки рано сдаваться, рано! Эх, силы! Откуда вас взять, откуда? Но тут ведь на карту не жизнь, а честь! Чудо? Вы скажете, нужно чудо? Так пусть же! Считайте, что чудо есть! Надо любою ценой подняться И, всем существом устремясь вперед, Грудью от мерзлой земли оторваться, Как самолет, что не хочет сдаваться, А сбитый, снова идет на взлет! Боль подступает такая, что кажется, Замертво рухнешь в сугроб ничком! И все-таки он, хрипя, поднимается. Чудо, как видите, совершается! Впрочем, о чуде потом, потом… Швыряет буран ледяную соль, Но тело горит, будто жарким летом, Сердце колотится в горле где-то, Багровая ярость да черная боль! Вдали сквозь дикую карусель Глаза мальчишки, что верно ждут, Они большие, во всю метель, Они, как компас, его ведут! — Не выйдет! Неправда, не пропаду! — Он жив. Он двигается, ползет! Встает, качается на ходу, Падает снова и вновь встает… К полудню буран захирел и сдал. Упал и рассыпался вдруг на части. Упал, будто срезанный наповал, Выпустив солнце из белой пасти. Он сдал в предчувствии скорой весны, Оставив после ночной операции На чахлых кустах клочки седины, Как белые флаги капитуляции. Идет на бреющем вертолет, Ломая безмолвие тишины. Шестой разворот, седьмой разворот, Он ищет… ищет… и вот, и вот — Темная точка средь белизны! Скорее! От рева земля тряслась. Скорее! Ну что там: зверь? Человек? Точка качнулась, приподнялась И рухнула снова в глубокий снег… Все ближе, все ниже… Довольно! Стоп! Ровно и плавно гудят машины. И первой без лесенки прямо в сугроб Метнулась женщина из кабины! Припала к мужу: — Ты жив, ты жив! Я знала… Все будет так, не иначе!.. — И, шею бережно обхватив, Что-то шептала, смеясь и плача. Дрожа, целовала, как в полусне, Замерзшие руки, лицо и губы. А он еле слышно, с трудом, сквозь зубы: — Не смей… Ты сама же сказала мне.. — Молчи! Не надо! Все бред, все бред! Какой же меркой меня ты мерил? Как мог ты верить?! А впрочем, нет, Какое счастье, что ты поверил! Я знала, я знала характер твой! Все рушилось, гибло… хоть вой, хоть реви! И нужен был шанс, последний, любой! А ненависть может гореть порой Даже сильней любви! И вот говорю, а сама трясусь, Играю какого-то подлеца. И все боюсь, что сейчас сорвусь, Что-нибудь выкрикну, разревусь, Не выдержав до конца! Прости же за горечь, любимый мой! Всю жизнь за один, за один твой взгляд, Да я, как дура, пойду за тобой, Хоть к черту! Хоть в пекло! Хоть в самый ад! — И были такими глаза ее, Глаза, что любили и тосковали, Таким они светом сейчас сияли, Что он посмотрел в них и понял все! И, полузамерзший, полуживой, Он стал вдруг счастливейшим на планете. Ненависть, как ни сильна порой, Не самая сильная вещь на свете!
Я любить тебя буду, можно
Эдуард Асадов
Я в глазах твоих утону — Можно? Ведь в глазах твоих утонуть — счастье! Подойду и скажу — Здравствуй! Я люблю тебя очень — Сложно? Нет не сложно это, а трудно. Очень трудно любить — Веришь? Подойду я к обрыву крутому Падать буду — Поймать успеешь? Ну, а если уеду — Напишешь? Только мне без тебя трудно! Я хочу быть с тобою — Слышишь? Ни минуту, ни месяц, а долго Очень долго, всю жизнь- Понимаешь? Значит вместе всегда — Хочешь? Я ответа боюсь — Знаешь? Ты ответь мне, но только глазами. Ты ответь мне глазами — Любишь? Если да, то тебе обещаю, Что ты самым счастливым будешь. Если нет, то тебя умоляю Не кори своим взглядом, не надо, Не тяни за собою в омут, Но меня ты чуть-чуть помни… Я любить тебя буду — Можно? Даже если нельзя… Буду! И всегда я приду на помощь, Если будет тебе трудно!
Ты прекрасная, нежная женщина
Эдуард Асадов
Ты прекрасная, нежная женщина, Но бываешь сильнее мужчин. Тот, кому ты судьбой обещана, На всю жизнь для тебя один. Он найдет тебя, неповторимую, Или, может, уже нашел. На руках унесет любимую, В мир, где будет вдвоем хорошо. Ты сильна красотой и женственна И лежит твой путь далеко. Но я знаю, моя божественная, Как бывает тебе нелегко. Тают льдинки обид колючие От улыбки и нежных слов. Лишь бы не было в жизни случая, Когда милый предать готов. Назначеньем своим высокая, Дочь, подруга, невеста, жена, Невозможно постичь это многое, Где разгадка порой не нужна. А нужны глаз озера чистые И твой добрый и светлый смех. И смирюсь, покорюсь, не выстою Перед тайной улыбок тех…
Вам досталось много лестных слов
Эдуард Асадов
Вам досталось много лестных слов И глаза и голос ваш хвалили, И что взгляд опаснее клинков, Тоже ведь наверно говорили. Вряд ли вы когда-нибудь считали Сколько вам подарено сердец, Сколько их, влюблённых, как колец, Вы на острый пальчик нанизали. Спору нет: вы очень хороши. Это и младенцу очевидно, Ну а то, что нет у вас души… Не волнуйтесь: этого не видно.
Слово о любви
Эдуард Асадов
Любить — это прежде всего отдавать. Любить — значит чувства свои, как реку, С весенней щедростью расплескать На радость близкому человеку. Любить — это только глаза открыть И сразу подумать еще с зарею: Ну чем бы порадовать, одарить Того, кого любишь ты всей душою?! Любить — значит страстно вести бои За верность и словом, и каждым взглядом, Чтоб были сердца до конца свои И в горе и в радости вечно рядом. А ждет ли любовь? Ну конечно, ждет! И нежности ждет и тепла, но только Подсчетов бухгалтерских не ведет: Отдано столько-то, взято столько. Любовь не копилка в зашкафной мгле. Песне не свойственно замыкаться. Любить — это с радостью откликаться На все хорошее на земле! Любить — это видеть любой предмет, Чувствуя рядом родную душу: Вот книга — читал он ее или нет? Груша… А как ему эта груша? Пустяк? Отчего? Почему пустяк?! Порой ведь и каплею жизнь спасают. Любовь — это счастья вишневый стяг, А в счастье пустячного не бывает! Любовь — не сплошной фейерверк страстей. Любовь — это верные в жизни руки, Она не страшится ни черных дней, Ни обольщений и ни разлуки. Любить — значит истину защищать, Даже восстав против всей вселенной. Любить — это в горе уметь прощать Все, кроме подлости и измены. Любить — значит сколько угодно раз С гордостью выдержать все лишенья, Но никогда, даже в смертный час, Не соглашаться на униженья! Любовь — не веселый бездумный бант И не упреки, что бьют под ребра. Любить — это значит иметь талант, Может быть, самый большой и добрый. И к черту жалкие рассужденья, Все чувства уйдут, как в песок вода. Временны только лишь увлеченья. Любовь же, как солнце, живет всегда! И мне наплевать на циничный смех Того, кому звездных высот не мерить. Ведь эти стихи мои лишь для тех, Кто сердцем способен любить и верить!