Королева Анна
Как тебе живется, королева Анна, В той земле, во Франции чужой? Неужели от родного стана Отлепилась ты душой?
Как живется, Анна Ярославна, В теплых странах?… А у нас — зима. В Киеве у нас настолько славно, Храмы убраны и терема!
Там у вас загадочные дуют Ветры с моря-океана вдоль земли. И за что там герцоги воюют? И о чем пекутся короли?
Каково тебе в продутых залах, Где хозяин редок, словно гость, Где собаки у младенцев малых Отбирают турью кость?
Там мечи, и панцири, и шкуры: Войны и охоты — все одно. Там под вечер хлещут трубадуры Авиньонское вино…
Ты полночи мечешься в постели, Просыпаясь со слезой… Хорошо ли быть на самом деле Королевой Франции чужой?
Храмы там суровы и стрельчаты, В них святые — каменная рать. Своевольны лысые прелаты. А до бога не достать!
Хорошо почувствовать на ощупь, Как тепла медовая свеча!.. Девушки в Днепре белье полощат И кричат по-русски, хохоча.
Здесь, за тыщей рек, лесов, распутиц, Хорошо, просторно на дворе… Девушки, как стаи белых утиц, Скатерти полощут во Днепре.
Похожие по настроению
Королева
Агния Барто
Если до сих пор нигде вы Не встречали королевы,- Поглядите — вот она! Среди нас живет она. Всем, направо и налево, Объявляет королева: — Где мой плащ? Его повесьте! Почему он не на месте? У меня портфель тяжелый — Донесешь его до школы! Я дежурной поручаю Принести мне кружку чая И купите мне в буфете Каждый, каждый по конфете. Королева — в третьем классе, А зовут ее Настасьей. Бант у Насти Как корона, Как корона Из капрона.
Прекрасной поселянке
Алексей Кольцов
Ах, чья ты, дева-красота? Твои уста, твои ланиты Такою прелестью покрыты! И в ком чудесная мечта Груди б младой не взволновала, Когда б ты на скале крутой, Одна, над бездною морской, Как дева Пушкина, стояла Под белым флагом покрывала?.. И вкруг тебя одеждой снежной Зефир приветливо б играл; По сгибу плеч, по шее нежной Свитые кудри развивал?.. Когда б, качаяся, дремало Перо на шляпке голубой; И грудь лебяжия вздыхала Любовью девственной, святой?.. Тогда б, в сердечном упоеньи Склонив колена пред тобой, В избытке чувства, в исступленьи, Сгорел бы весь, как огнь степной!..
Певица
Алексей Апухтин
С хозяйкой под руку, спокойно, величаво Она идет к роялю. Все молчит, И смотрит на нее с улыбкою лукавой Девиц и дам завистливый синклит. Она красавица, по приговору света Давно ей этот титул дан; Глубокие глаза ее полны привета, И строен, и высок ее цветущий стан. Она запела… как-то тихо, вяло, И к музыканту обращенный взор Изобразил немой укор,- Она не в голосе, всем это ясно стало… Но вот минута слабости прошла, Вот голос дрогнул от волненья, И словно буря вдохновенья Ее на крыльях унесла. И песня полилась, широкая, как море: То страсть нам слышалась, кипящая в крови То робкие мольбы, разбитой жизни горе, То жгучая тоска отринутой любви… О, как могла понять так верно сердца муки Она, красавица, беспечная на взгляд? Откуда эти тающие звуки, Что за душу хватают и щемят?И вспомнилася мне другая зала, Большая, темная… Дрожащим огоньком В углу горел камин, одна свеча мерцала, И у рояля были мы вдвоем. Она сидела бледная, больная, Рассеянно вперя куда-то взор, По клавишам рукой перебирая… Невесел был наш разговор: «Меня не удивят ни злоба, ни измена,- Она сказала голосом глухим,- Увы, я так привыкла к ним!» И, словно вырвавшись из плена, Две крупные слезы скатились по щекам.- А мне хотелося упасть к ее ногам, И думал я в тоске глубокой: Зачем так создан свет, что зло царит одно, Зачем, зачем страдать осуждено Все то, что так прекрасно и высоко? Мечты мои прервал рукоплесканий гром. Вскочило все, заволновалось, И впечатление глубоким мне казалось! Мгновение прошло — и вновь звучит кругом, С обычной пустотой и пошлостью своею, Речей салонных гул; спокойна и светла Она сидит у чайного стола; Банальный фимиам мужчины жгут пред нею, И сладкие ей речи говорит Девиц и дам сияющий синклит.
Русский трианон
Анна Андреевна Ахматова
I В тени елизаветинских боскетов Гуляют пушкинских красавиц внучки Все в скромных канотье, в тугих корсетах, И держат зонтик сморщенные ручки. Мопс на цепочке, в сумочке драже И компаньонка с Жип или Бурже. II Иланг-илангом весь пропах вокзал Не тот последний, что сгорит когда-то, А самый первый, главный — Белый Зал В нем танцевальный — убран был богато, Но в зале том никто не танцевал. III С вокзала к парку легкие кареты, Как с похорон торжественных, спешат. В них дамы – в сарафанчики одеты, А с aнглийским акцентом говорят. Одна из них (как разглашать секреты, Мне этого, наверно, не простят) Попала в вавилонские блудницы, А тезка мне и лучший друг царицы. IV Как я люблю пологий склон зимы, ее огни, и мраки, и истому, Сухого снега круглые холмы И чувство, что вовек не будешь дома. Черна вдали рождественская ель, Кричит ворона, кончилась метель. V И рушилась твердыня Эрзерума, Кровь заливала горло Дарданелл, Но в этом парке не слыхали шума, Лишь ржавый флюгер вдалеке скрипел. Но в этом парке тихо и угрюмо Сверкает месяц, снег алмазно бел. VI Прикинувшись солдаткой, выло горе, Как конь, вставал дредноут на дыбы, И ледяные пенные столбы Взбешенное выбрасывало море – До звезд нетленных – из груди своей, И не считали умерших людей. VII На Белой Башне дремлет пулемет, Вокруг дворца гусарские разъезды, Внимательные северные звезды (Совсем не те, что будут через год), Прищурившись, глядят в окно Лицея, Где тень его над томом Апулея. VIII О знал ли он, любимец двух столетий, Как грозно третьим будет принят он. Мне суждено запомнить этот сон, Как помнят мать, осиротевши, дети… IX Все занялись военной суетою, И от пожаров сделалось светло. И только юг был залит темнотою. На мой вопрос, с священной простотою Сказал сосед: «Там Царское Село. Оно вчера, как свечка, догорело». И спрашивать я больше не посмела.
Речь к благочестивейшей государыне Анне Иоанновне
Антиох Кантемир
Речь к благочестивейшей государыне Анне Иоанновне, императрице и самодержице всероссийскойЖена, превышающа женскую природу И родом красяща и дающа роду Царску многу красоту, Анна благонрава! Дому, царству твоему беспритворна слава! Если, зря твои дела, уст не отверзаю И, молча, к твоей славе перст не направляю, Если муза моя спит и не бренчит лира В похвалах твоих — не тем, что одна сатира Люба, будучи к иным мысль моя не склонна, Ей, нет, и была бы та леность беззаконна! Вижу мудрость в поступках твоих сколь есть многа, Сколь тобой расчищена к истине дорога. Раззнаю в лице людей, что сердца вещают, Вижу, что россияне скачут, не вздыхают, Звук поющих, радостны возгласы до ада Пронзая, взбудить могут адамлева чада, Смехи и веселия, довольствия знаки, Блистательны подданных твоих творят зраки! Все то, хоть скудоумен, и вижу и знаю, Да ползать повадився — летать не дерзаю. Боюся к твоим хвалам распростерти руку: Помню Икара повесть, продерзость и муку. Нужно бо обычайны пределы превзыти Хотящу дела твои и тебя хвалити! И столь славну имеяй писати причину, Не подлого должен быть у Фебуса чину. Трижды я принимался за перо, дрожащи, В благодарство дел твоих хвалить тя хотящи, Трижды, с неба прилетев, Аполлон отвагу Мою с гневом обличил; вырвал с рук бумагу, Изломал перо, пролил дерзостно чернило. «Кое тя безумие, — рекше, — обступило? За что ты хватаешься и на что дерзаешь? Анну-самодержицу хвалити желаешь? Не знаешь ли ты смолчать, уме беспокойный, Что не твои для такой стихи суть пристойны. Где тебе сплесть и сыскать слова, столь согласны, Каковы дела ее диваны и ужасны? Ведь тут нечего писать, чтоб было утешно, К чему и мысль и перо твое скользит спешно. И к хвале той негоден, слаб стиль твой подлейший, Для ваги такой Атлас потребен сильнейший. Виргилий, да и тому надобно б подумать, Чтоб достойное для сей августы придумать. Не успел бы он стихов так скоро прибрати, Как сия злые нравы может скореняти. Я, сам не подлейший бог, что хвалить дерзаю Йовиша и пением всю тварь наслаждаю, Не скоро б осмелился; сказать не стыжуся — Похвалу ея соткать почти не гожуся. Похлебства не любит та — правду ищет ясну; Как же, не похлебствовав, составить песнь красну? Знаю, что не нужно то — хоть правду писати, Дела той многим царям в образ может дати, — Да искусство требует наше стихотворно, Чтоб меж правдою было нечто и притворно. Покинь и впредь не дерзай в сие вступать смело, Оставь мудрейшим себя, не твое то дело». Сия изрек, вознесся в парнасски палаты, Восшумели колеса блистательны, златы; Содрогнулся, бедный, я, скочил с стула спешно, — Что не мог благодарства явить, неутешно Тужил. Но, однако же, безбедный молчати Быть узнал, нежли грубы похвалы писати. Молчу убо, но молча сильно почитаю Тую, от нея же честь и жизнь признаваю.
Старина
Борис Корнилов
Скажи, умиляясь, про них, Про ангелов маленьких, набожно, Приди, старину сохранив, Старушка седая, бабушка… Мне тяжко… Грохочет проспект, Всю душу и думки все вымуча. Приди и скажи нараспев Про страшного Змея-Горыныча, Фата и девический стыд, И ночка, весенняя ночь моя… Опять полонянка не спит, Не девка, а ягода сочная. Старинный у дедов закон, — Какая от этого выгода? Все девки растут под замком, И нет им потайного выхода. Эг-гей! Да моя старина, — Тяжелая участь подарена, — Встают на Руси терема, И топают кони татарина. Мне душно, Окно отвори, Старушка родимая, бабушка, Приди, шепелявь, говори, Что ты по-бывалому набожна, Что нынче и честь нипочем, И вера упала, как яблоко. Ты дочку английским ключом Замкнула надежно и наглухо. Упрямый у дедов закон, — Какая от этого выгода? Все девки растут под замком, И нет им потайного выхода… Но вот под хрипенье и дрожь Твоя надвигается очередь. Ты, бабушка, скоро умрешь, Скорее, чем бойкие дочери. И песня иначе горда, И дни прогрохочут, не зная вас, Полон, Золотая Орда, Былины про Ваську Буслаева.
В Европе есть страна, красива, аккуратна
Евгений Долматовский
В Европе есть страна — красива, аккуратна, Величиной с Москву — возьмем такой масштаб. Историю войны не повернешь обратно: Осело в той стране пять тысяч русских баб. Простите, милые, поймите, я не грубо, Совсем невмоготу вас называть «мадам». Послушайте теперь охрипший голос друга. Я, знаете, и сам причастен к тем годам. На совести моей Воронеж и Прилуки, Всех отступлений лютая тоска. Девчонок бедных мраморные руки Цепляются за борт грузовика. Чужая сторона в неполные семнадцать… Мы не застали их, когда на запад шли. Конвейером разлук чужим годам сменяться. Пять тысяч дочерей от матерей вдали. Догнать, освободить поклялся я когда-то. Но, к Эльбе подкатив, угас приказ — вперед! А нынче их спасать, пожалуй, поздновато: Красавицы мои вошли в чужой народ. Их дети говорят на языке фламандском, Достаточно прочны и домик и гараж, У мужа на лице улыбка, словно маска, Спланировано все — что купишь, что продашь. Нашлись и не нашлись пропавшие без вести. Теперь они навзрыд поют «Москва моя», Штурмуют Интурист, целуют землю в Бресте, Приехав навестить родимые края.
Е.Н. Анненковой («D’une fille du Nord, chetive et languissante…»)
Федор Иванович Тютчев
D’une fille du Nord, chetive et languissante, Eclose a l’ombre des forets, Vous, en qui tout rayonne et tout rit et tout chante, Vous voulez emprunter les traits? Eh bien, pardonnez-moi mon doute involontaire, Je crains que l’on ne dise, en voyant ce tableau: «C’est l’oranger en fleur, tout baigne de lumiere, Qui veut simuler un bouleau».Вам не к лицу, мой друг, носить наряд неброский, К деревьям Севера проситься в хоровод, Не притвориться вам российскою березкой, — В вас все цветет, смеется и поет. Сомнительна подобная картина, И, улыбаясь, я произнесу: «Нет! Жаркому пыланью апельсина Не спрятаться в березовом лесу».
Песенки
Георгий Иванов
ПриказчичьяЯ иду себе, насвистывая, Солнце льется на меня. Вижу — блузочка батистовая Замечталась у плетня.Не модистка и не горничная, Гимназисточка скорей. Лейся, лейся, пламя солнечное, Пуще душу разогрей!И плетень толкаю тросточкою, И улыбка мне в ответ: Миловидного подросточка я Поцелую или нет? ДевичьяРассвет закинул полымя И в горницу мою. Я с птицами да с пчелами Ранехонько встаю.Уж звезды утром всполоты, Шумит вороний грай, И скоро божье золото Польется через край.Зовет меня околицей Чуть слышный голосок. Иду — и ноги колются Босые о песок.Ах, все забыть готова я От сладостной тоски! Кругом сады фруктовые Роняют лепестки…
Dame d’azow
Игорь Северянин
Нередко в сумраке лиловом Возникнет вдруг, как вестник бед, Та, та, кто предана Орловым, Безродная Еlisabeth, Кого, признав получужою, Нарек молвы стоустый зов Princesse Владимирской, княжною Тьму-Тараканской, dame d’Azow. Кощунственный обряд венчанья С Орловым в несчастливый час Свершил, согласно предписанья, На корабле гранд де Рибас. Орловым отдан был проворно Приказ об аресте твоем, И вспыхнуло тогда Ливорно Злым, негодующим огнем. Поступок графа Алехана Был населеньем осужден: Он поступил коварней хана, Предателем явился он! Граф вызвал адмирала Грейга, — Тот слушал, сумрачен и стар. В ту ночь снялась эскадра с рейда И курс взяла на Гибралтар. — Не дело рассуждать солдату, — Грейг думал с трубкою во рту. И флот направился к Кронштадту, Княжну имея на борту. И шепотом гардемарины Жалели, видя произвол, Соперницу Екатерины И претендентку на престол. И кто б ты ни был, призрак смутный, Дочь Разумовского, княжна ль Иль жертва гордости минутной, Тебя, как женщину, мне жаль. Любовник, чье в слиянье семя Отяжелило твой живот, Тебя предал! Он проклят всеми! Как зверь в преданьях он живет! Не раз о подлом исполине В тюрьме ты мыслила, бледнев. Лишь наводненьем в равелине Был залит твой горячий гнев. Не оттого ль пред горем новым Встаешь в глухой пещере лет Ты, та, кто предана Орловым,
Другие стихи этого автора
Всего: 163Я недругов своих прощаю
Давид Самойлов
Я недругов своих прощаю И даже иногда жалею. А спорить с ними не желаю, Поскольку в споре одолею. Но мне не надо одолеть их, Мои победы не крылаты. Ведь будем в дальних тех столетьях Они и я не виноваты. Они и мы не виноваты, Так говорят большие дни. И потому условны даты, И правы мы или они...
Я написал стихи о нелюбви
Давид Самойлов
Я написал стихи о нелюбви. И ты меня немедля разлюбила. Неужто есть в стихах такая сила, Что разгоняет в море корабли?Неужто без руля и без ветрил Мы будем врозь блуждать по морю ночью? Не верь тому, что я наговорил, И я тебе иное напророчу.
Я вышел ночью на Ордынку
Давид Самойлов
Я вышел ночью на Ордынку. Играла скрипка под сурдинку. Откуда скрипка в этот час — Далеко за полночь, далеко От запада и от востока — Откуда музыка у нас?
Я вас измучил не разлукой
Давид Самойлов
Я вас измучил не разлукой — возвращеньем, Тяжелой страстью и свинцовым мщеньем. Пленен когда-то легкостью разлук, Я их предпочитал, рубя узлы и сети. Как трудно вновь учить азы наук В забушевавшем университете!Как длинны расстоянья расставаний!.. В тоске деревья… Но твоя рука И капор твой в дожде. И ночью ранней Угрюмый стук дверного молотка…
Элегия
Давид Самойлов
Дни становятся все сероватей. Ограды похожи на спинки железных кроватей. Деревья в тумане, и крыши лоснятся, И сны почему-то не снятся. В кувшинах стоят восковые осенние листья, Которые схожи то с сердцем, то с кистью Руки. И огромное галок семейство, Картаво ругаясь, шатается с места на место. Обычный пейзаж! Так хотелось бы неторопливо Писать, избегая наплыва Обычного чувства пустого неверья В себя, что всегда у поэтов под дверью Смеется в кулак и настойчиво трется, И черт его знает — откуда берется!Обычная осень! Писать, избегая неверья В себя. Чтоб скрипели гусиные перья И, словно гусей белоснежных станицы, Летели исписанные страницы… Но в доме, в котором живу я — четырехэтажном,- Есть множество окон. И в каждом Виднеются лица: Старухи и дети, жильцы и жилицы, И смотрят они на мои занавески, И переговариваются по-детски: — О чем он там пишет? И чем он там дышит? Зачем он так часто взирает на крыши, Где мокрые трубы, и мокрые птицы, И частых дождей торопливые спицы? —А что, если вдруг постучат в мои двери и скажут: — Прочтите. Но только учтите, Читайте не то, что давно нам известно, А то, что не скучно и что интересно… — А что вам известно? — Что нивы красивы, что люди счастливы, Любовь завершается браком, И свет торжествует над мраком… — Садитесь, прочту вам роман с эпилогом. — Валяйте! — садятся в молчании строгом. И слушают. Он расстается с невестой. (Соседка довольна. Отрывок прелестный.) Невеста не ждет его. Он погибает. И зло торжествует. (Соседка зевает.) Сосед заявляет, что так не бывает, Нарушены, дескать, моральные нормы И полный разрыв содержанья и формы… — Постойте, постойте! Но вы же просили… — Просили! И просьба останется в силе… Но вы же поэт! К моему удивленью, Вы не понимаете сути явлений, По сути — любовь завершается браком, А свет торжествует над мраком. Сапожник Подметкин из полуподвала, Доложим, пропойца. Но этого мало Для литературы. И в роли героя Должны вы его излечить от запоя И сделать счастливым супругом Глафиры, Лифтерши из сорок четвертой квартиры. __На улице осень… И окна. И в каждом окошке Жильцы и жилицы, старухи, и дети, и кошки. Сапожник Подметкин играет с утра на гармошке. Глафира выносит очистки картошки. А может, и впрямь лучше было бы в мире, Когда бы сапожник женился на этой Глафире? А может быть, правда — задача поэта Упорно доказывать это: Что любовь завершается браком, А свет торжествует над мраком.
Шуберт Франц
Давид Самойлов
Шуберт Франц не сочиняет — Как поется, так поет. Он себя не подчиняет, Он себя не продает. Не кричит о нем газета, И молчит о нем печать. Жалко Шуберту, что это Тоже может огорчать. Знает Франц, что он кургузый И развязности лишен, И, наверно, рядом с музой Он немножечко смешон. Жаль, что дорог каждый талер, Жаль, что дома неуют. Впрочем — это все детали, Жаль, что песен не поют!.. Но печали неуместны! И тоска не для него!.. Был бы голос! Ну а песни Запоются! Ничего! Хочется мирного мира И счастливого счастья, Чтобы ничто не томило, Чтобы грустилось не часто.
Чет или нечет
Давид Самойлов
Чет или нечет? Вьюга ночная. Музыка лечит. Шуберт. Восьмая. Правда ль, нелепый Маленький Шуберт,— Музыка — лекарь? Музыка губит. Снежная скатерть. Мука без края. Музыка насмерть. Вьюга ночная.
Черный тополь
Давид Самойлов
Не белый цвет и черный цвет Зимы сухой и спелой — Тот день апрельский был одет Одной лишь краской — серой. Она ложилась на снега, На березняк сторукий, На серой морде битюга Лежала серой скукой. Лишь черный тополь был один Весенний, черный, влажный. И черный ворон, нелюдим, Сидел на ветке, важный. Стекали ветки как струи, К стволу сбегали сучья, Как будто черные ручьи, Рожденные под тучей. Подобен тополь был к тому ж И молнии застывшей, От серых туч до серых луж Весь город пригвоздившей. Им оттенялась белизна На этом сером фоне. И вдруг, почуяв, что весна, Тревожно ржали кони. И было все на волоске, И думало, и ждало, И, словно жилка на виске, Чуть слышно трепетало — И талый снег, и серый цвет, И той весны начало.
Цирк
Давид Самойлов
Отцы поднимают младенцев, Сажают в моторный вагон, Везут на передних сиденьях Куда-нибудь в цирк иль кино. И дети солидно и важно В трамвайное смотрят окно. А в цирке широкие двери, Арена, огни, галуны, И прыгают люди, как звери, А звери, как люди, умны. Там слон понимает по-русски, Дворняга поет по-людски. И клоун без всякой закуски Глотает чужие платки. Обиженный кем-то коверный Несет остроумную чушь. И вдруг капельмейстер проворный Оркестру командует туш. И тут верховые наяды Слетают с седла на песок. И золотом блещут наряды, И купол, как небо, высок. А детям не кажется странным Явление этих чудес. Они не смеются над пьяным, Который под купол полез. Не могут они оторваться От этой высокой красы. И только отцы веселятся В серьезные эти часы.
Хочу, чтобы мои сыны
Давид Самойлов
Хочу, чтобы мои сыны и их друзья несли мой гроб в прекрасный праздник погребенья. Чтобы на их плечах сосновая ладья плыла неспешно, но без промедленья.Я буду горд и счастлив в этот миг переселенья в землю, что слуха мне не ранит скорбный крик, что только небу внемлю.Как жаль, что не услышу тех похвал, и музыки, и пенья! Ну что же Разве я существовал в свой день рожденья!И все ж хочу, чтоб музыка лилась, ведь только дважды дух ликует: когда еще не существует нас, когда уже не существует.И буду я лежать с улыбкой мертвеца и неподвластный всем недугам. И два беспамятства — начала и конца — меня обнимут музыкальным кругом.
Хочется синего неба
Давид Самойлов
Хочется синего неба И зеленого леса, Хочется белого снега, Яркого желтого лета.Хочется, чтоб отвечало Все своему назначенью: Чтоб начиналось с начала, Вовремя шло к завершенью.Хочется шуток и смеха Где-нибудь в шумном скопище. Хочется и успеха, Но на хорошем поприще.
Химера самосохраненья
Давид Самойлов
Химера самосохраненья! О, разве можно сохранить Невыветренными каменья И незапутанною нить!Но ежели по чьей-то воле Убережешься ты один От ярости и алкоголя, Рождающих холестерин;От совести, от никотина, От каверзы и от ружья,— Ведь все равно невозвратима Незамутненность бытия.Но есть возвышенная старость, Что грозно вызревает в нас, И всю накопленную ярость Приберегает про запас,Что ждет назначенного срока И вдруг отбрасывает щит. И тычет в нас перстом пророка И хриплым голосом кричит.