Старинная солдатская песня
Отшумели песни нашего полка, Отзвенели звонкие копыта. Пулями пробито днище котелка, Маркитантка юная убита.
Нас осталось мало: мы да наша боль. Нас немного, и врагов немного. Живы мы покуда, фронтовая голь, А погибнем — райская дорога.
Руки на затворе, голова в тоске, А душа уже взлетела вроде. Для чего мы пишем кровью на песке? Наши письма не нужны природе.
Спите себе, братцы, — все придет опять: Новые родятся командиры, Новые солдаты будут получать Вечные казенные квартиры.
Спите себе, братцы, — все начнется вновь, Все должно в природе повториться: И слова, и пули, и любовь, и кровь… Времени не будет помириться.
Похожие по настроению
Реквием по неубитым
Александр Аркадьевич Галич
Шесть с половиной миллионов, Шесть с половиной миллионов, Шесть с половиной миллионов!.. Шесть с половиной миллионов — А надо бы ровно десять! Любителей круглого счета Должна порадовать весть, Что жалкий этот остаток Сжечь, расстрелять, повесить Вовсе не так уж трудно, И опыт, к тому же, есть! Такая над миром темень, Такая над миром темень, Такая над миром темень!.. Такая над миром темень — Глаз ненароком выколешь! Каждый случайный выстрел Несметной грозит бедой, Так что ж тебе неймется, Красавчик, фашистский выкормыш, Увенчаный нашим орденом И Золотой Звездой?! Должно быть, тобой заслужено… Должно быть, тобой заслужено… Должно быть, тобой заслужено!.. Должно быть, тобой заслужено — По совести и по чести! На праведную награду К чему набрасывать тень?! Должно быть, с Павликом Коганом Бежал ты в атаку вместе, И рядом с тобой под Выборгом Убит был Арон Копштейн! Тоненькой струйкой дыма… Тоненькой струйкой дыма… Тоненькой струйкой дыма!.. Тоненькой струйкой дыма В небо уходит Ева, Падает на аппельплаце Забитый насмерть Адам! И ты по ночам, должно быть, Кричишь от тоски и гнева, — Носи же свою награду За всех, кто остался там! Голос добра и чести… Голос добра и чести… Голос добра и чести!.. Голос добра и чести В разумный наш век бесплоден! Но мы вознесем молитвы До самых седьмых небес! Валяйте — детей и женщин! Не трогайте гроб Господень! Кровь не дороже нефти, А нефть нужна позарез! Во имя Отца и Сына… Во имя Отца и Сына… Во имя Отца и Сына!.. Во имя Отца и Сына Мы к ночи помянем черта, — Идут по Синаю танки, И в черной крови пески! Три с половиной миллиона Осталось до ровного счета! Это не так уж много — Сущие пустяки!
Полусолдат
Денис Васильевич Давыдов
«Нет, братцы, нет: полусолдат Тот, у кого есть печь с лежанкой, Жена, полдюжины ребят, Да щи, да чарка с запеканкой!Вы видели: я не боюсь Ни пуль, ни дротика куртинца; Лечу стремглав, не дуя в ус, На нож и шашку кабардинца.Всё так! Но прекратился бой, Холмы усыпались огнями, И хохот обуял толпой, И клики вторятся горами,И всё кипит, и всё гремит; А я, меж вами одинокой, Немою грустию убит, Душой и мыслию далеко.Я не внимаю стуку чаш И спорам вкруг солдатской каши; Улыбки нет на хохот ваш; Нет взгляда на проказы ваши!Таков ли был я в век златой На буйной Висле, на Балкане, На Эльбе, на войне родной, На льдах Торнео, на Секване?Бывало, слово: друг, явись! И уж Денис с коня слезает; Лишь чашей стукнут — и Денис Как тут — и чашу осушает.На скачку, на борьбу готов, И, чтимый выродком глупцами, Он, расточитель острых слов, Им хлещет прозой и стихами.Иль в карты бьется до утра, Раскинувшись на горской бурке; Или вкруг светлого костра Танцует с девками мазурки.Нет, братцы, нет: полусолдат Тот, у кого есть печь с лежанкой, Жена, полдюжины ребят, Да щи, да чарка с запеканкой!»Так говорил наездник наш, Оторванный судьбы веленьем От крова мирного — в шалаш, На сечи, к пламенным сраженьям.Аракс шумит, Аракс шумит, Араксу вторит ключ нагорный, И Алагёз, нахмурясь, спит, И тонет в влаге дол узорный;И веет с пурпурных садов Зефир восточным ароматом, И сквозь сребристых облаков Луна плывет над Араратом.Но воин наш не упоен Ночною роскошью полуденного края… С Кавказа глаз не сводит он, Где подпирает небосклон Казбека груда снеговая…На нем знакомый вихрь, на нем громады льда, И над челом его, в тумане мутном, Как Русь святая, недоступном, Горит родимая звезда.
Простая песенка Булата
Евгений Александрович Евтушенко
Простая песенка Булата всегда со мной. Она ни в чём не виновата перед страной. Поставлю старенькую запись и ощущу к надеждам юношеским зависть и загрущу. Где в пыльных шлемах комиссары? Нет ничего, и что-то в нас под корень самый подсечено. Всё изменилось — жизнь и люди, любимой взгляд, и лишь оскомина иллюзий во рту, как яд. Нас эта песенка будила, открыв глаза. Она по проволке ходила и даже — за. Эпоха петь нас подбивала. Толкает вспять. Не запевалы — подпевалы нужны опять. Но ты, мой сын, в пыли архивов иной Руси найди тот голос, чуть охриплый, и воскреси. Он зазвучит из дальней дали сквозь все пласты, и ты пойми, как мы страдали, и нас прости.
Начальники и рядовые
Игорь Северянин
Начальники и рядовые, Вы, проливающие кровь, Да потревожат вас впервые Всеоправданье и любовь! О, если бы в душе солдата, — Но каждого, на навсегда, — Сияла благостно и свято Всечеловечности звезда! О, если б жизнь, живи, не мешкай! — Как неотъемлемо — твое, Любил ты истинно, с усмешкой Ты только гладил бы ружье!.. И если б ты, раб оробелый, — Но человек! но царь! но бог! — Души своей, как солнце, белой Познать всю непобедность мог. Тогда сказали бы все дружно! Я не хочу, — мы не хотим! И рассмеялись бы жемчужно Над повелителем своим… Кого б тогда он вел к расстрелу? Ужели всех? ужели ж всех?… Вот солнце вышло и запело! И всюду звон, и всюду смех! О, споры! вы, что неизбежны, Как хлеб, мы нудно вас жуем. Солдаты! люди! будьте нежны С незлобливым своим ружьем. Не разрешайте спора кровью, Ведь спор ничем не разрешим. Всеоправданьем, вселюбовью Мы никогда не согрешим! Сверкайте, сабли! Стройтесь, ружья! Игрушки удалой весны И лирового златодружья Легко-бряцающие сны! Сверкайте, оголяйтесь, сабли, Переливайтесь, как ручей! Но чтобы души не ослабли, Ни капли крови и ничьей! А если молодо безумно И если пир, и если май, Чтоб было весело и шумно, Бесцельно в небеса стреляй!
Сердце солдата
Илья Эренбург
Бухгалтер он, счетов охапка, Семерки, тройки и нули. И кажется, он спит, как папка В тяжелой голубой пыли. Но вот он с другом повстречался. Ни цифр, ни сплетен, ни котлет. Уж нет его, пропал бухгалтер, Он весь в огне прошедших лет. Как дробь, стучит солдата сердце: «До Петушков рукой подать!» Беги! Рукой подать до смерти, А жизнь в одном — перебежать. Ты скажешь — это от контузий, Пройдет, найдет он жизни нить, Но нити спутались, и узел Уж не распутать — разрубить.Друзья и сверстники развалин И строек сверстники, мой край, Мы сорок лет не разувались, И если нам приснится рай, Мы не поверим. Стой, не мешкай, Не для того мы здесь, чтоб спать! Какой там рай! Есть перебежка — До Петушков рукой подать!
Ах вы, ребята, ребята
Маргарита Агашина
Вспыхнула алая зорька. Травы склонились у ног. Ах, как тревожно и горько пахнет степной полынок! Тихое время заката в Волгу спустило крыло… Ах вы, ребята, ребята! Сколько вас здесь полегло! Как вы все молоды были, как вам пришлось воевать… Вот, мы о вас не забыли — как нам о вас забывать! Вот мы берём, как когда-то, горсть сталинградской земли. Мы победили, ребята! Мы до Берлина дошли! …Снова вечерняя зорька красит огнём тополя. Снова тревожно и горько пахнет родная земля. Снова сурово и свято Юные бьются сердца… Ах вы, ребята, ребята! Нету у жизни конца.
Пятистопные ямбы
Николай Степанович Гумилев
Я помню ночь, как черную наяду, В морях под знаком Южного Креста. Я плыл на юг; могучих волн громаду Взрывали мощно лопасти винта, И встречные суда, очей отраду, Брала почти мгновенно темнота. О, как я их жалел, как было странно Мне думать, что они идут назад И не остались в бухте необманной, Что Дон-Жуан не встретил Донны Анны, Что гор алмазных не нашел Синдбад И Вечный Жид несчастней во сто крат. Но проходили месяцы, обратно Я плыл и увозил клыки слонов, Картины абиссинских мастеров, Меха пантер — мне нравились их пятна — И то, что прежде было непонятно, Презренье к миру и усталость снов. Я молод был, был жаден и уверен, Но дух земли молчал, высокомерен, И умерли слепящие мечты, Как умирают птицы и цветы. Теперь мой голос медлен и размерен, Я знаю, жизнь не удалась… и ты. Ты, для кого искал я на Леванте Нетленный пурпур королевских мантий, Я проиграл тебя, как Дамаянти Когда-то проиграл безумный Наль. Взлетели кости, звонкие, как сталь, Упали кости — и была печаль. Сказала ты, задумчивая, строго: «Я верила, любила слишком много, А ухожу, не веря, не любя, И пред лицом всевидящего Бога, Быть может, самое себя губя, Навек я отрекаюсь от тебя». Твоих волос не смел поцеловать я, Ни даже сжать холодных, тонких рук, Я сам себе был гадок, как паук, Меня пугал и мучил каждый звук, И ты ушла, в простом и темном платье, Похожая на древнее распятье. То лето было грозами полно, Жарой и духотою небывалой, Такой, что сразу делалось темно И сердце биться вдруг переставало, В полях колосья сыпали зерно, И солнце даже в полдень было ало. И в реве человеческой толпы, В гуденье проезжающих орудий, В немолчном зове боевой трубы Я вдруг услышал песнь моей судьбы И побежал, куда бежали люди, Покорно повторяя: буди, буди. Солдаты громко пели, и слова Невнятны были, сердце их ловило: «Скорей вперед! Могила, так могила! Нам ложем будет свежая трава, А пологом — зеленая листва, Союзником — архангельская сила». Так сладко эта песнь лилась, маня, Что я пошел, и приняли меня, И дали мне винтовку и коня, И поле, полное врагов могучих, Гудящих грозно бомб и пуль певучих, И небо в молнийных и рдяных тучах. И счастием душа обожжена С тех самых пор; веселием полна И ясностью, и мудростью; о Боге Со звездами беседует она, Глас Бога слышит в воинской тревоге И Божьими зовет свои дороги. Честнейшую честнейших херувим, Славнейшую славнейших серафим, Земных надежд небесное свершенье Она величит каждое мгновенье И чувствует к простым словам своим Вниманье, милость и благоволенье. Есть на море пустынном монастырь Из камня белого, золотоглавый, Он озарен немеркнущею славой. Туда б уйти, покинув мир лукавый, Смотреть на ширь воды и неба ширь… В тот золотой и белый монастырь!
Солдатская песня
Николай Алексеевич Заболоцкий
Винтовка в гости прилетела, Винтовка тульского двора. Она садилась на колени И песню грустную вела: «Ты чего грустишь, хозяин, Что ты ручки опустил? Иль тоска тебя заела, Иль задумал о другом?» «Я того грущу, конечно, Что разлука между нас. Когда я гулять имею, Ты единая лежишь. А когда ты гулять имеешь, Я один, как перст, стою. Лишь горьки слёзыньки глотаю Да на дорогу выхожу. А на дороге разны люди Промеж собою говорят: «Сколько жалко пропадает Здесь Калинкина душа»»
Сыновья, стали старше вы павших отцов…
Расул Гамзатович Гамзатов
[I]Перевод Якова Козловского[/I] Сыновья, стали старше вы павших отцов. Потому что на марше — любой из бойцов, Потому что привалы годам не даны. Вы о нас, сыновья, забывать не должны. Не чернила, а кровь запеклась на земле, Где писала любовь свою повесть в седле. Этой повести строки поныне красны. Вы о нас, сыновья, забывать не должны. В вашем возрасте мы возглавляли полки, Отсвет звёздности падал на наши клинки. Опустили нас в землю, как в саблю ножны. Вы о нас, сыновья, забывать не должны. Мы не знали испуга пред чёрной молвой И своею за друга клялись головой. И отцов не позорили мы седины. Вы о нас, сыновья, забывать не должны. Все, что мы защищали, и вам защищать, Все, что мы завещали, и вам завещать, Потому что свобода не знает цены. Вы о нас, сыновья, забывать не должны. Нужно вам, как нагорью, далёко смотреть, Волноваться, как морю, как звёздам, гореть Будьте долгу верны, добрым думам верны Вы о нас, сыновья, забывать не должны.
Солдатская песня
Владимир Семенович Высоцкий
На голом на плацу, на вахтпараде, В казарме, на часах - все дни подряд Безвестный, не представленный к награде, Справляет службу ратную солдат. И какие бы ни дули Ураганные ветра, Он - в дозоре, в карауле От утра и до утра. "Напра!.. Нале!.. В ружье! На пле!.. Бегом - в расположение!" А я пою: Ать-два, ать-два, Живем мы однова, А тяжело в учении - Легко в бою! Если ломит враг - бабы слезы льют,- Ядра к пушечкам подтаскивай! Я перед боем - тих, я в атаке - лют, Ну а после боя - ласковый. Меня гоняют до седьмого пота, Всяк может младшим чином помыкать,- Но все-таки центральные ворота Солдату поручают охранять. Как бы в рог его не гнули, Распрямится снова он. Штык - дурак, и дуры - пули,- Ежели солдат умен. "В штыки! К но-ги! Равняйсь! Беги! Ползком - в расположение!" А я - пою. "Коли! Руби!" Ту би ор нот ту би,- Но тяжело в учении - Легко в бою! Если враг бежит и гремит салют - Зелена вина подтаскивай! Я пред боем - тих, я в атаке - лют, Ну а после боя - ласковый.
Другие стихи этого автора
Всего: 119Охотник
Булат Шалвович Окуджава
Спасибо тебе, стрела, спасибо, сестра, что так ты кругла и остра, что оленю в горячий бок входишь, как Бог! Спасибо тебе за твое уменье, за чуткий сон в моем колчане, за оперенье, за тихое пенье… Дай тебе Бог воротиться ко мне! Чтоб мясу быть жирным на целую треть, чтоб кровь была густой и липкой, олень не должен предчувствовать смерть… Он должен умереть с улыбкой. Когда окончится день, я поклонюсь всем богам… Спасибо тебе, Олень, твоим ветвистым рогам, мясу сладкому твоему, побуревшему в огне и в дыму… О Олень, не дрогнет моя рука, твой дух торопится ко мне под крышу… Спасибо, что ты не знаешь моего языка и твоих проклятий я не расслышу! О, спасибо тебе, расстояние, что я не увидел оленьих глаз, когда он угас!..
В городском саду
Булат Шалвович Окуджава
Круглы у радости глаза и велики — у страха, и пять морщинок на челе от празднеств и обид… Но вышел тихий дирижер, но заиграли Баха, и все затихло, улеглось и обрело свой вид. Все встало на свои места, едва сыграли Баха… Когда бы не было надежд — на черта белый свет? К чему вино, кино, пшено, квитанции Госстраха и вам — ботинки первый сорт, которым сносу нет? «Не все ль равно: какой земли касаются подошвы? Не все ль равно: какой улов из волн несет рыбак? Не все ль равно: вернешься цел или в бою падешь ты, и руку кто подаст в беде — товарищ или враг?..» О, чтобы было все не так, чтоб все иначе было, наверно, именно затем, наверно, потому играет будничный оркестр привычно и вполсилы, а мы так трудно и легко все тянемся к нему. Ах, музыкант, мой музыкант! Играешь, да не знаешь, что нет печальных, и больных, и виноватых нет, когда в прокуренных руках так просто ты сжимаешь, ах, музыкант, мой музыкант, черешневый кларнет!
Письмо к маме
Булат Шалвович Окуджава
Ты сидишь на нарах посреди Москвы. Голова кружится от слепой тоски. На окне — намордник, воля — за стеной, ниточка порвалась меж тобой и мной. За железной дверью топчется солдат… Прости его, мама: он не виноват, он себе на душу греха не берет — он не за себя ведь — он за весь народ. Следователь юный машет кулаком. Ему так привычно звать тебя врагом. За свою работу рад он попотеть… Или ему тоже в камере сидеть! В голове убогой — трехэтажный мат… Прости его, мама: он не виноват, он себе на душу греха не берет — он не за себя ведь — он за весь народ. Чуть за Красноярском — твой лесоповал. Конвоир на фронте сроду не бывал. Он тебя прикладом, он тебя пинком, чтоб тебе не думать больше ни о ком. Тулуп на нем жарок, да холоден взгляд… Прости его, мама: он не виноват, он себе на душу греха не берет — он не за себя ведь — он за весь народ. Вождь укрылся в башне у Москвы-реки. У него от страха паралич руки. Он не доверяет больше никому, словно сам построил для себя тюрьму. Все ему подвластно, да опять не рад… Прости его, мама: он не виноват, он себе на душу греха не берет — он не за себя ведь — он за весь народ.
Тьмою здесь все занавешено
Булат Шалвович Окуджава
Тьмою здесь все занавешено и тишина как на дне… Ваше величество женщина, да неужели — ко мне? Тусклое здесь электричество, с крыши сочится вода. Женщина, ваше величество, как вы решились сюда? О, ваш приход — как пожарище. Дымно, и трудно дышать… Ну, заходите, пожалуйста. Что ж на пороге стоять? Кто вы такая? Откуда вы? Ах, я смешной человек… Просто вы дверь перепутали, улицу, город и век.
В земные страсти вовлеченный
Булат Шалвович Окуджава
В земные страсти вовлеченный, я знаю, что из тьмы на свет однажды выйдет ангел черный и крикнет, что спасенья нет. Но простодушный и несмелый, прекрасный, как благая весть, идущий следом ангел белый прошепчет, что надежда есть.
Дерзость, или Разговор перед боем
Булат Шалвович Окуджава
— Господин лейтенант, что это вы хмуры? Аль не по сердцу вам ваше ремесло?— Господин генерал, вспомнились амуры — не скажу, чтобы мне с ними не везло.— Господин лейтенант, нынче не до шашней: скоро бой предстоит, а вы все про баб!— Господин генерал, перед рукопашной золотые деньки вспомянуть хотя б.— Господин лейтенант, не к добру все это! Мы ведь здесь для того, чтобы побеждать…— Господин генерал, будет нам победа, да придется ли мне с вами пировать?— На полях, лейтенант, кровию политых, расцветет, лейтенант, славы торжество…— Господин генерал, слава для убитых, а живому нужней женщина его.— Черт возьми, лейтенант, да что это с вами! Где же воинский долг, ненависть к врагу?!— Господин генерал, посудите сами: я и рад бы приврать, да вот не могу…— Ну гляди, лейтенант, каяться придется! Пускай счеты с тобой трибунал сведет…— Видно, так, генерал: чужой промахнется, а уж свой в своего всегда попадет.
Песенка о молодом гусаре
Булат Шалвович Окуджава
Грозной битвы пылают пожары, И пора уж коней под седло… Изготовились к схватке гусары — Их счастливое время пришло. Впереди командир, на нем новый мундир, А за ним эскадрон после зимних квартир. А молодой гусар, в Наталию влюбленный, Он все стоит пред ней коленопреклоненный. Все погибли в бою. Флаг приспущен. И земные дела не для них. И летят они в райские кущи На конях на крылатых своих: Впереди — командир, на нем рваный мундир, Следом юный гусар покидает сей мир. Но чудится ему, что он опять влюбленный, Опять стоит пред ней коленопреклоненный. Вот иные столетья настали, И несчетно воды утекло. И давно уже нет той Натальи, И в музее пылится седло. Позабыт командир — дам уездных кумир. Жаждет новых потех просвещенный наш мир. А юный тот гусар, в Наталию влюбленный, опять стоит пред ней коленопреклоненный.
Нужны ли гусару сомненья
Булат Шалвович Окуджава
Нужны ли гусару сомненья, Их горький и въедливый дым, Когда он в доспехах с рожденья И слава всегда перед ним? И в самом начале сраженья, И после, в пылу, и потом, Нужны ли гусару сомненья В содеянном, в этом и в том? Покуда он легок, как птица, Пока он горяч и в седле, Врагу от него не укрыться: Нет места двоим на земле. И что ему в это мгновенье, Когда позади — ничего, Потомков хула иль прощенье? Они не застанут его. Он только пришел из похода, Но долг призывает опять. И это, наверно, природа, Которую нам не понять. …Ну, ладно. Враги перебиты, а сам он дожил до седин. И клетчатым пледом прикрытый, Рассеянно смотрит в камин. Нужны ли гусару сомненья Хотя бы в последние дни, Когда, огибая поленья, В трубе исчезают они?
Послевоенное танго
Булат Шалвович Окуджава
Восславив тяготы любви и свои слабости, Слетались девочки в тот двор, как пчелы в августе; И совершалось наших душ тогда мужание Под их загадочное жаркое жужжание. Судьба ко мне была щедра: надежд подбрасывала, Да жизнь по-своему текла — меня не спрашивала. Я пил из чашки голубой — старался дочиста… Случайно чашку обронил — вдруг август кончился. Двор закачался, загудел, как хор под выстрелами, И капельмейстер удалой кричал нам что-то… Любовь иль злоба наш удел? Падем ли, выстоим ли? Мужайтесь, девочки мои! Прощай, пехота! Примяли наши сапоги траву газонную, Все завертелось по трубе по гарнизонной. Благословили времена шинель казенную, Не вышла вечною любовь — а лишь сезонной. Мне снятся ваши имена — не помню облика: В какие ситчики вам грезилось облечься? Я слышу ваши голоса — не слышу отклика, Но друг от друга нам уже нельзя отречься. Я загадал лишь на войну — да не исполнилось. Жизнь загадала навсегда — сошлось с ответом… Поплачьте, девочки мои, о том, что вспомнилось, Не уходите со двора: нет счастья в этом!
Песенка о пехоте
Булат Шалвович Окуджава
Простите пехоте, что так неразумна бывает она: всегда мы уходим, когда над Землею бушует весна. И шагом неверным по лестничке шаткой спасения нет. Лишь белые вербы, как белые сестры глядят тебе вслед. Не верьте погоде, когда затяжные дожди она льет. Не верьте пехоте, когда она бравые песни поет. Не верьте, не верьте, когда по садам закричат соловьи: у жизни и смерти еще не окончены счеты свои. Нас время учило: живи по-походному, дверь отворя.. Товарищ мужчина, а все же заманчива доля твоя: весь век ты в походе, и только одно отрывает от сна: куда ж мы уходим, когда над землею бушует весна?
Одна морковь с заброшенного огорода
Булат Шалвович Окуджава
Мы сидим, пехотные ребята. Позади — разрушенная хата. Медленно война уходит вспять. Старшина нам разрешает спать. И тогда (откуда — неизвестно, Или голод мой тому виной), Словно одинокая невеста, Выросла она передо мной. Я киваю головой соседям: На сто ртов одна морковь — пустяк… Спим мы или бредим? Спим иль бредим? Веточки ли в пламени хрустят? …Кровь густая капает из свеклы, Лук срывает бренный свой наряд, Десять пальцев, словно десять свёкров, Над одной морковинкой стоят… Впрочем, ничего мы не варили, Свекла не алела, лук не пах. Мы морковь по-братски разделили, И она хрустела на зубах. Шла война, и кровь текла рекою. В грозной битве рота полегла. О природа, ты ж одной морковью Словно мать насытить нас смогла! И наверно, уцелела б рота, Если б в тот последний грозный час Ты одной любовью, о природа, Словно мать насытила бы нас!
Раскрываю страницы ладоней, молчаливых ладоней твоих
Булат Шалвович Окуджава
Раскрываю страницы ладоней, молчаливых ладоней твоих, что-то светлое и молодое, удивленное смотрит из них. Я листаю страницы. Маячит пережитое. Я как в плену. Вон какой-то испуганный мальчик сам с собою играет в войну. Вон какая-то женщина плачет — очень падают слезы в цене, и какой-то задумчивый мальчик днем и ночью идет по войне. Я листаю страницы, листаю, исступленно листаю листы: пережитого громкие стаи, как синицы, летят на кусты. И уже не найти человека, кто не понял бы вдруг на заре, что погода двадцатого века началась на арбатском дворе. О, ладони твои все умеют, все, что было, читаю по ним, и когда мои губы немеют, припадаю к ладоням твоим, припадаю к ладоням горячим, в синих жилках веселых тону… Кто там плачет?.. Никто там не плачет… Просто дети играют в войну!