Воронье перо справедливости
Не хочется быть справедливым, а надо! С вороньим отливом, нечерным, скорей нефтяным, перо справедливость роняет и всех, как казарма, равняет — гиганта с любым остальным.Перо из травы выпирает, из чистой зеленой травы, и лично тебя выбирает из восьмимиллионной Москвы.Не хочется. Думалось, давность твоим порываньям прошла. Однако жестокая данность тебя настигает — пера!Тебе справедливость сронила, тебя изо всех избрала! И вдруг появляется сила на все. На слова и дела.
Похожие по настроению
Гимн негодованию
Александр Востоков
Крилатое Негодованье! Строгоочита Правды дщерь! Жизнь смертных на весы кладуща, Ты адамантовой своей уздою Их бег порывистый умерь! Не терпишь ты гордыни вредной И зависть черную женешь, А счастию, — отцу гордыни, Таинственным твоим, вечнобегущим, Превратность колесом даешь! Невидимо следя за нами, Смирительница гордых вый, Склонив свои зеницы к персям. Не престаешь неложным мерять лактем Удел комуждо роковый. Но и смягчись к проступкам смертных, Судяще жизнь их правотой, Крылатое Негодованье! Тебя поем, тебя мы ублажаем С подругою твоей святой, Со Правосудьем грозномстящим! Его же приближенье к нам На крыльях, шумно распростертых — Смирит и гордость, и негодованье: Ему послушен Тартар сам!
Суд ушёл
Александр Введенский
шёл по небу человек быстро шёл шатался был как статуя одет шёл и вдруг остался ночь бежала ручейком говорили птички что погода ни о ком что они отмычки но навстречу шло дитя шевелилось праздно это было год спустя это было безобразно все кусты легли на землю все кусты сказали внемлю отвечал в тоске ребёнок чёрен я и величав будто Бог моя одежда слышно музыку гребёнок в балалайку побренчав мы кричим умри надежда николаевна мартынова а твой муж иван степан в темноте ночей тюльпан и среди огня гостинного но чу! слышно музыка гремит лампа бедствие стремит человек находит части он качается от счастья видит зеркало несут как же как же говорит это окружной сосуд это входит прокурор кто мажор а он минор но однако не забудьте что кругом был дикий мрак быстро ехал на минуте как уж сказано дурак у него был хвост волос вдруг создание открылось всем увидеть довелось той букашки быстрокрылость и судейскую немилость стал убийца перед ними и стоял он в синем дыме и стоял он и рыдал то налево то направо то луна а то дубрава вот как он страдал он стоял открывши душу он гремел обнявши тушу был одет в роскошну шкуру был подобен он амуру вот как он рыдал сон стоял по праву руку и держал под мышку скуку эту новую науку вот как он страдал тут привстал один судья как проворная бадья и сказал ему: убийца что рыдаешь что грустишь ты престол и кровопийца а кругом стояла тишь обстановка этой ткани создалась в Тьму-Таракани дело было так: в квартире пошлого скворцова стоял диван по имени сундук в окно виднелся день дворцовый а дальше замок виадук а за домом был пустырь вот тут-то в бочке и солился богатырь но ему надоело сидеть в бочке из червяков плести веночки и думать что они цветочки он вдруг затосковал о точке он вдруг закуковал о Риме и поглядите стал он зримей и очутился и возник он был мечом он стал родник хорошо сказал им суд это верно это так и разбил бы сей сосуд даже римлянин спартак но в теченьи дней иных на морской смотря залив видя ласточек стальных стал бы сей спартак соплив стал бы он соплив от горя прыгать в бездну прыгать в море что же этот богатырь не уселся в монастырь помилуйте судьи ответил злодей поднявши меч и всплакнув помещик, сказал прокурор: владей собою. Он думал уснув что это идёт по дороге не тело ожесточённо теряя сустав на небе новое двигалось дело от пупс перепутствий как свечка устав а дальше обвиняемый что сделали вы с ним ведь вы не невменяемый ведь вы я вижу серафим как сказал убийца как вы отгадали и фанагорийцы мигом зарыдали дальше я как полагалось лёг на печку и ревел всё живущее шаталось револьвер в меня смотрел да однако не забудьте что кругом шуршали птички и летали по каюте две неважные затычки ну-с пищит иван степан мы закончим этот день я опять в ночи тюльпан я бросаю в поле тень я давно себя нашёл суд ушёл
Удалец
Алексей Кольцов
Мне ли, молодцу Разудалому, Зиму-зимскую Жить за печкою?Мне ль поля пахать? Мне ль траву косить? Затоплять овин? Молотить овес?Мне поля — не друг, Коса — мачеха, Люди добрые — Не соседи мне.Если б молодцу Ночь да добрый конь, Да булатный нож, Да темны леса!Снаряжу коня, Наточу булат, Затяну чекмень, Полечу в леса!Стану в тех лесах Вольной волей жить, Удалой башкой В околотке слыть.С кем дорогою Сойдусь, съедусь ли, — Всякий молодцу Шапку до земли!Оберу купца, Убью барина, Мужика-глупца За железный грош!Но не грех ли мне Будет от бога — Обижать людей За их доброе?В церкви поп Иван Миру гуторит, Что душой за кровь Злодей поплатится…Лучше ж воином За царев закон, За крещеный мир Сложить голову!..
С плоской «Примой» в зубах…
Борис Рыжий
С плоской «Примой» в зубах: кому в бровь, кому в пах, сквозь сиянье вгоняя во тьму. Только я со шпаною ходил в дружбанах, до сих пор не пойму, почему. Я у Жени спрошу, я поеду к нему, он влиятельным жуликом стал. Через солнце Анталии вышел во тьму, в небеса на «Рено» ускакал. И ответит мне Женя, березы росток, на ладошку листок оброня: — Поменяйся тогда мы местами, браток, ты со мною бы не был жесток. Всем вручили по жизни, а нам — по судьбе, словно сразу аванс и расчет. Мы с тобой прокатились на А и на Б, поглядели, кто первым умрет. Так ответит мне Женя, а я улыбнусь и смахну с подбородка слезу. На такси до родимых трущоб доберусь, попрошу, чтобы ждали внизу. Из подъезда немытого гляну на двор, у окна на минуту замру. Что-то слишком расширился мой кругозор, а когда-то был равен двору. Расплывайся в слезах и в бесформенный сплав превращайся — любви и тоски. Мне на плечи бросается век-волкодав, я сжимаю от боли виски. Приходите из тюрем, вставайте с могил, возвращайтесь из наглой Москвы. Я затем вас так крепко любил и любил, чтобы заново ожили вы. Чтобы каждый остался оправдан и чист, чтобы ангелом сделался гад. Под окном, как архангел, сигналит таксист. Мне пора возвращаться назад.
Тяжелый и разящий молот
Федор Сологуб
Тяжелый и разящий молот На ветхий опустился дом. Надменный свод его расколот, И разрушенье словно гром.Все норы самовластных таин Раскрыл ликующий поток, И если есть меж нами Каин, Бессилен он и одинок.И если есть средь нас Иуда, Бродящий в шорохе осин, То и над ним всевластно чудо, И он мучительно один.Восторгом светлым расторгая Змеиный ненавистный плен, Соединенья весть благая Создаст ограды новых стен.В соединении — строенье, Великий подвиг бытия. К работе бодрой станьте, звенья Союзов дружеских куя.Назад зовущим дети Лота Напомнят горькой соли столп. Нас ждет великая работа И праздник озаренных толп.И наше новое витийство, Свободы гордость и оплот, Не на коварное убийство — На подвиг творческий зовет.Свободе ль трепетать измены? Дракону злому время пасть. Растают брызги мутной пены, И только правде будет власть!
Подблюдные песни
Кондратий Рылеев
1Слава богу на небе, а свободе на сей земле! Чтобы правде ее не измениваться, Ее первым друзьям не состареться, Их саблям, кинжалам не ржаветься, Их добрым коням не изъезживаться. Слава богу на небе, а свободе на сей земле! Да и будет она православным дана. Слава!2Как идет мужик из Новагорода, У того мужика обрита борода; Он ни плут, ни вор, за спиной топор; А к кому он придет, тому голову сорвет. Кому вынется, тому сбудется; А кому сбудется, не минуется. Слава!3Вдоль Фонтанки-реки квартируют полки, Их и учат, их и мучат, ни свет ни заря! Что ни свет ни заря, для потехи царя! Разве нет у них рук, чтоб избавиться мук? Разве нет штыков на князьков-голяков? Да Семеновский полк покажет им толк. А кому сбудется, не минуется. Слава!4Сей, Маша, мучицу, пеки пироги: К тебе будут гости, к тирану враги, Не с иконами, не с поклонами, А с железом да с законами. Что мы спели, не минуется ему, И в последний раз крикнет: «Быть по сему!»5Уж как на небе две радуги, А у добрых людей две радости: Правда в суде да свобода везде,— Да и будут они россиянам даны. Слава!6Уж вы вейте веревки на барские головки, Вы готовьте ножей на сиятельных князей, И на место фонарей поразвешивать царей. Тогда будет тепло, и умно, и светло. Слава!7Как идет кузнец из кузницы, слава! Что несет кузнец? Да три ножика: Вот уж первой-то нож на злодеев вельмож, А другой-то нож — на судей на плутов, А молитву сотворя,— третий нож на царя! Кому вынется, тому сбудется, Кому сбудется, не минуется. Слава!
Чиновник и курица
Козьма Прутков
Чиновник толстенький, не очень молодой, По Невскому, с бумагами под мышкой, Потея и пыхтя и мучимый одышкой, Бежал рысцой. На встречных он глядел заботливо и странно, Хотя не видел никого,— И колыхалася на шее у него, Как маятник, с короной Анна. На службу он спешил, твердя себе: «беги! Из прежних опытов давно уже ты знаешь, Как экзекутор наш с той и другой ноги Старается в чулан упрятать сапоги, Коли хотя немножко опоздаешь!..» Он все бежал, но вот — Вдруг слышит голос из ворот: — Чиновник, окажи мне дружбу: Скажи, куда несешься ты?— «На службу!» — Но из сего какой же выйдет плод? «Так надобно».— Признайся напоследок: Мечтал ли ты когда об участи наседок? «А что?» — Последуй-ка примеру моему!.. Чиновник, курицу узревши, эдак Сидящую в лукошке, как в дому, Ей отвечал: «Тебя увидя, Завидовать тебе не стану я никак! Несусь я,— точно так! Но двигаюсь вперед; а ты — несешься, сидя!Разумный человек, коль баснь сию прочтет, То, верно, и мораль из оной извлечет.
Ангел мщенья
Максимилиан Александрович Волошин
Народу Русскому: Я скорбный Ангел Мщенья! Я в раны чёрные — в распаханную новь Кидаю семена. Прошли века терпенья. И голос мой — набат. Хоругвь моя — как кровь. На буйных очагах народного витийства, Как призраки, взращу багряные цветы. Я в сердце девушки вложу восторг убийства И в душу детскую — кровавые мечты. И дух возлюбит смерть, возлюбит крови алость. Я грёзы счастия слезами затоплю. Из сердца женщины святую выну жалость И тусклой яростью ей очи ослеплю. О, камни мостовых, которых лишь однажды Коснулась кровь! я ведаю ваш счёт. Я камни закляну заклятьем вечной жажды, И кровь за кровь без меры потечёт. Скажи восставшему: Я злую едкость стали Придам в твоих руках картонному мечу! На стогнах городов, где женщин истязали, Я «знаки Рыб» на стенах начерчу. Я синим пламенем пройду в душе народа, Я красным пламенем пройду по городам. Устами каждого воскликну я «Свобода!», Но разный смысл для каждого придам. Я напишу: «Завет мой — Справедливость!» И враг прочтёт: «Пощады больше нет»… Убийству я придам манящую красивость, И в душу мстителя вольётся страстный бред. Меч справедливости — карающий и мстящий — Отдам во власть толпе… И он в руках слепца Сверкнёт стремительный, как молния разящий, — Им сын заколет мать, им дочь убьёт отца. Я каждому скажу: «Тебе ключи надежды. Один ты видишь свет. Для прочих он потух». И будет он рыдать, и в горе рвать одежды, И звать других… Но каждый будет глух. Не сеятель сберёг колючий колос сева. Принявший меч погибнет от меча. Кто раз испил хмельной отравы гнева, Тот станет палачом иль жертвой палача.
Скворец
Римма Дышаленкова
Когда рабочий, хлебороб, забыв про молот и про пашню, крушит штыком свой день вчерашний, какую песнь скворец поет? Горюет птица, что птенцы — в кусте горящем, плачет птица, в крапивном семени гнездится, чтоб не перевелись скворцы. Воитель, сокрушив отца, лелеет хлеб в ладони темной и мучится, как зверь бездомный, что — вот! — не покормил певца. Потомок более всего скорбит у певческого праха: ему рабочий или пахарь как бы не стоят ничего. Скворец — живой земли певец. Он смерти песню петь не станет. Ни жить, ни петь уж не заставит его ни стронций, ни свинец.
Ястреб
Владимир Солоухин
Я вне закона, ястреб гордый, вверху кружу. На ваши поднятые морды я вниз гляжу. Я вне закона, ястреб сизый, вверху парю. Вам, на меня глядящим снизу, я говорю:— Меня поставив вне закона, вы не учли: Сильнее вашего закона закон Земли. Закон Земли, закон Природы, закон Весов. Орлу и щуке пойте оды, прославьте сов! Хвалите рысь и росомаху, хорей, волков… А вы нас всех, единым махом,— в состав врагов, несущих смерть, забывших жалость, творящих зло… Но разве легкое досталось нам ремесло? Зачем бы льву скакать в погоне, и грызть, и бить? Траву и листья есть спокойней, чем лань ловить. Стальные когти хищной птицы и нос крючком, Чтоб манной кашкой мне кормиться и молочком? Чтобы клевать зерно с панели, как голубям? Иль для иной какой-то цели, не ясной вам? Так что же, бейте, где придется, вы нас, ловцов, Все против вас же обернется в конце концов! Для рыб, для птиц любой породы, для всех зверей Не ваш закон — закон Природы, увы, мудрей! Так говорю вам, ястреб-птица, вверху кружа. И кровь растерзанной синицы во мне свежа.
Другие стихи этого автора
Всего: 57Уже не любят слушать про войну
Борис Слуцкий
Уже не любят слушать про войну прошедшую, и как я ни взгляну с эстрады в зал, томятся в зале: мол, что-нибудь бы новое сказали. Еще боятся слушать про войну грядущую, ее голубизну небесную, с грибами убивающего цвета. Она еще не родила поэта. Она не закусила удила. Ее пришествия еще неясны сроки. Она писателей не родила, а ныне не рождаются пророки.
Теплолюбивый, но морозостойкий
Борис Слуцкий
Теплолюбивый, но морозостойкий, проверенный войною мировой, проверенный потом трактирной стойкой но до сих пор веселый и живой. Морозостойкий, но теплолюбивый, настолько, до того честолюбивый, что не способен слушать похвалу, равно счастливый в небе и в углу. Тепла любитель и не враг морозов, каким крылом его ни чиркали, вот он стоит и благостен и розов. От ветра ли? От чарки ли? Уверенный в себе, в своей натуре что благо — будет и что зло падет, и в том, что при любой температуре — не пропадет.
Прогресс в средствах массовой информации
Борис Слуцкий
Тарелка сменилась коробкой. Тоскливый радиовой сменился беседой неробкой, толковой беседой живой.О чем нам толкуют толково те, видящие далеко, какие интриги и ковы изобличают легко,о чем, положив на колени ладонь с обручальным кольцом, они рассуждают без лени, зачин согласуя с концом?Они и умны и речисты. Толкуют они от души. Сменившие их хоккеисты не менее их хороши.Пожалуй, еще интересней футбол, но изящней — балет и с новой пришедшие песней певица и музыковед.Тарелка того не умела. Бесхитростна или проста, ревела она и шумела: близ пункта взята высота.Ее очарованный громом, стоять перед ней был готов, внимая названьям знакомым отбитых вчера городов.Вы раньше звучали угрюмо, когда вас сдавали врагу, а нынче ни хрипа, ни шума заметить никак не могу.Одни лишь названья рокочут. Поют городов имена. Отечественная война вернуть все отечество хочет.
Последнее поколение
Борис Слуцкий
Т. Дашковской Выходит на сцену последнее из поколений войны — зачатые второпях и доношенные в отчаянии, Незнамовы и Непомнящие, невесть чьи сыны, Безродные и Беспрозванные, Непрошеные и Случайные. Их одинокие матери, их матери-одиночки сполна оплатили свои счастливые ночки, недополучили счастья, переполучили беду, а нынче их взрослые дети уже у всех на виду. Выходят на сцену не те, кто стрелял и гранаты бросал, не те, кого в школах изгрызла бескормица гробовая, а те, кто в ожесточении пустые груди сосал, молекулы молока оттуда не добывая. Войны у них в памяти нету, война у них только в крови, в глубинах гемоглобинных, в составе костей нетвердых. Их вытолкнули на свет божий, скомандовали: «Живи!» — в сорок втором, в сорок третьем и даже в сорок четвертом. Они собираются ныне дополучить сполна все то, что им при рождении недодала война. Они ничего не помнят, но чувствуют недодачу. Они ничего не знают, но чувствуют недобор. Поэтому все им нужно: знание, правда, удача. Поэтому жесток и краток отрывистый разговор.
Понятны голоса воды
Борис Слуцкий
1Понятны голоса воды от океана до капели, но разобраться не успели ни в тонком теноре звезды, ни в звонком голосе Луны, ни почему на Солнце пятна, хоть языки воды — понятны, наречия воды — ясны. Почти домашняя стихия, не то что воздух и огонь, и человек с ней конь о конь мчит, и бегут валы лихие бок о бок с бортом, кораблем, бегут, как псовая охота! То маршируют, как пехота, то пролетают журавлем. 2Какие уроки дает океан человеку! Что можно услышать, внимательно выслушав реку! Что роду людскому расскажут высокие горы, когда заведут разговоры? Гора горожанам невнятна. Огромные красные пятна в степи расцветающих маков их души оставят пустыми. Любой ураган одинаков. Любая пустыня — пустыня. Но море, которое ноги нам лижет и души нам движет, а волны морские не только покоят, качают — на наши вопросы они отвечают. Когда километры воды подо мною и рядом ревет штормовая погода, я чувствую то, что солдат, овладевший войною, бывалый солдат сорок третьего года!
Памяти товарища
Борис Слуцкий
Перед войной я написал подвал про книжицу поэта-ленинградца и доказал, что, если разобраться, певец довольно скучно напевал. Я сдал статью и позабыл об этом, за новую статью был взяться рад. Но через день бомбили Ленинград и автор книжки сделался поэтом. Все то, что он в балладах обещал, чему в стихах своих трескучих клялся, он «выполнил — боролся, и сражался, и смертью храбрых, как предвидел, пал. Как хорошо, что был редактор зол и мой подвал крестами переметил и что товарищ, павший, перед смертью его, скрипя зубами, не прочел.
Определю, едва взгляну
Борис Слуцкий
Определю, едва взгляну: Росли и выросли в войну.А если так, чего с них взять? Конечно, взять с них нечего. Средь грохота войны кузнечного Девичьих криков не слыхать.Былинки на стальном лугу Растут особенно, по-своему. Я рассказать еще могу, Как походя их топчут воины:За белой булки полкило, За то, что любит крепко, За просто так, за понесло, Как половодьем щепку.Я в черные глаза смотрел, И в серые, и в карие, А может, просто руки грел На этой жалкой гари?Нет, я не грел холодных рук. Они у меня горячие. Я в самом деле верный друг, И этого не прячу я.Вам, горьким — всем, горючим — всем, Вам, робким, кротким, тихим всем Я друг надолго, насовсем.
Объявленье войны
Борис Слуцкий
Вручая войны объявленье, посол понимал: ракета в полете, накроют его и министра и город и мир уничтожат надежно и быстро, но формулы ноты твердил, как глухой пономарь.Министр, генералом уведомленный за полчаса: ракета в полете,— внимал с независимым видом, но знал: он — трава и уже заблестела коса, хотя и словечком своих размышлений не выдал.Но не был закончен размен громыхающих слов, и небо в окне засияло, зажглось, заблистало, и сразу не стало министров, а также послов и всех и всего, даже время идти перестало.Разрыв отношений повлек за собою разрыв молекул на атомы, атомов на электроны, и все обратилось в ничто, разложив и разрыв пространство и время, и бунты, и троны.
Обучение ночью
Борис Слуцкий
Учила линия передовая, идеология передовая, а также случай, и судьба, и рок. И жизнь и смерть давали мне урок.Рубеж для перехода выбираю. В поход антифашиста собираю. Надеюсь, в этот раз антифашист присяге верен и душою — чист.Надеюсь, что проверены вполне анкета, связи с партией, подпольем, что с ним вдвоем мы дела не подпортим… А впрочем, на войне как на войнеи у меня воображенья хватит представить, как меня он камнем хватит, булыгой громыхнет по голове и бросит остывать в ночной траве.На этот раз приятна чем-то мне его повадка, твердая, прямая, и то, как он идет, слегка хромая. А впрочем, на войне как на войне.Я выбираю лучшую дыру в дырявой полужесткой обороне и слово на прощание беру, что встретимся после войны в Берлине.Ползу назад, а он ползет вперед. Оглядываюсь. Он рукою машет. Прислушиваюсь. Вдруг он что-то скажет. Молчит. И что-то за душу берет.Мы оба сделаем все, что должны. до встречи в шесть часов после войны!
История над нами пролилась
Борис Слуцкий
История над нами пролилась. Я под ее ревущим ливнем вымок. Я перенес размах ее и вымах. Я ощутил торжественную власть. Эпоха разражалась надо мной, как ливень над притихшею долиной, то справедливой длительной войной, а то несправедливостью недлинной. Хотел наш возраст или не хотел, наш век учел, учил, и мчал, и мучил громаду наших душ и тел, да, наших душ, не просто косных чучел. В какую ткань вплеталась наша нить, в каких громах звучала наша нота, теперь все это просто объяснить: судьба — ее порывы и длинноты. Клеймом судьбы помечены столбцы анкет, что мы поспешно заполняли. Судьба вцепилась, словно дуб, корнями в начала, середины и концы.
Длинные разговоры
Борис Слуцкий
Ночной вагон задымленный, Где спать не удавалось, И год, войною вздыбленный, И голос: «Эй, товарищ! Хотите покурить? Давайте говорить!» (С большими орденами, С гвардейскими усами.) — Я сам отсюда родом, А вы откуда сами? Я третий год женатый. А дети у вас есть?- И капитан усатый Желает рядом сесть. — Усы-то у вас длинные, А лет, наверно, мало.- И вот пошли былинные Рассказы и обманы. Мы не корысти ради При случае приврем. Мы просто очень рады Поговорить про фронт. — А что нам врать, товарищ, Зачем нам прибавлять? Что мы на фронте не были, Что раны не болят? Болят они и ноют, Мешают спать и жить. И нынче беспокоят. Давайте говорить.- Вагон совсем холодный И век совсем железный, Табачный воздух плотный, А говорят — полезный. Мы едем и беседуем — Спать не даем соседям. Товарищ мой негордый, Обычный, рядовой. Зато четыре года Служил на передовой. Ни разу он, бедняга, В Москве не побывал, Зато четыре года На фронте воевал. Вот так мы говорили До самого утра, Пока не объявили, Что выходить пора.
Госпиталь
Борис Слуцкий
Еще скребут по сердцу «мессера», еще вот здесь безумствуют стрелки, еще в ушах работает «ура», русское «ура-рарара-рарара!» — на двадцать слогов строки. Здесь ставший клубом бывший сельский храм, лежим под диаграммами труда, но прелым богом пахнет по углам — попа бы деревенского сюда! Крепка анафема, хоть вера не тверда. Попишку бы лядащего сюда! Какие фрески светятся в углу! Здесь рай поет! Здесь ад ревмя ревет! На глиняном нетопленом полу лежит диавол, раненный в живот. Под фресками в нетопленом углу Лежит подбитый унтер на полу. Напротив, на приземистом топчане, кончается молоденький комбат. На гимнастерке ордена горят. Он. Нарушает. Молчанье. Кричит! (Шепотом — как мертвые кричат. ) Он требует как офицер, как русский, как человек, чтоб в этот крайний час зеленый, рыжий, ржавый унтер прусский не помирал меж нас! Он гладит, гладит, гладит ордена, оглаживает, гладит гимнастерку и плачет, плачет, плачет горько, что эта просьба не соблюдена. А в двух шагах, в нетопленом углу, лежит подбитый унтер на полу. И санитар его, покорного, уносит прочь, в какой-то дальний зал, чтобы он своею смертью черной нашей светлой смерти не смущал. И снова ниспадает тишина. И новобранца наставляют воины: — Так вот оно, какая здесь война! Тебе, видать, не нравится она — попробуй перевоевать по-своему!