Грузинские базары
Долой Рафаэля! Да здравствует Рубенс! Фонтаны форели, Цветастая грубость! Здесь праздники в будни Арбы и арбузы. Торговки как бубны, В браслетах и бусах. Индиго индеек. Вино и хурма. Ты нчынче без денег? Пей задарма! Да здравствуют бабы, Торговки салатом, Под стать баобабам В четыре обхвата! Базары пожары. Здесь огненно, молодо Пылают загаром Не руки, а золото. В них отблески масел И вин золотых. Да здравствует мастер, Что выпишет их!
Похожие по настроению
Продаётся романтика
Андрей Дементьев
Старый учитель Продаёт клубнику Вместе с торговками В одном ряду. Я узнал его Тихого Среди крика. И вдруг испугался: «Не подойду…» Но не сумел Подошёл, покланялся. Взял от смущения Ягоду в рот. Старый учитель Торговец покладистый: За пробу Денег с меня не берёт. — Купите ягод! Жалеть не станете… И смотрит. И, кажется, не узнаёт. И я смотрю Какой же он старенький! Зачем он ягоды продаёт? — Берите! Смотрите, какие спелые! И глядя на лакомый Тот товар, Я вспомнил Наши уроки первые — Он нам романтику Преподавал. Но я его ни о чем Не выпытываю. Меня и так смутил Его вид. Продаётся Романтика позабытая. И горькой платой Мой рубль звенит.
Птичий рынок 1
Эдуард Николавевич Успенский
Птичий рынок, Птичий рынок… Сдвинув шапку набекрень, Между клеток и корзинок Ходит парень целый день. Ходит, птицу продает, Только птица не поет, И никто за эту птицу Ни копейки не дает. Ходит парень, Морщит лоб. Вдруг о землю Шапкой хлоп: — Налетайте всем базаром, Забирайте птицу даром! Удивляется народ, Но и даром не берет: Для чего ее неволить, Если птица не поет? Думал-думал продавец И решился наконец: Клетку наземь опустил, Птицу взял и отпустил. Растерялась пленница — Видно, ей не верится: Только что сидела в клетке, А теперь сидит на ветке. Посмотрела на народ, А потом как запоет! Чудо-песню, Диво-песню Молча слушал весь базар. Продавец забыл про сдачу, Покупатель — про товар, Старшина — про беспорядки, Ротозеи — про перчатки. В песне той Звенели льдинки И звучало торжество. В этот день На птичьем рынке Не купил я Ничего!
Ярмарка в Симбирске
Евгений Александрович Евтушенко
Ярмарка! В Симбирске ярмарка. Почище Гамбурга! Держи карман! Шарманки шамкают, и шали шаркают, и глотки гаркают: «К нам! К нам!» В руках приказчиков под сказки-присказки воздушны соболи, парча тяжка. А глаз у пристава косится пристально, и на «селедочке» перчаточка. Но та перчаточка в момент с улыбочкой взлетает рыбочкой под козырек, когда в пролеточке с какой-то цыпочкой, икая, катит икорный бог. И богу нравится, как расступаются платки, треухи и картузы, и, намалеваны икрою паюсной, под носом дамочки блестят усы. А зазывалы рокочут басом, торгуют юфтью, шевром, атласом, пречистым Спасом, прокисшим квасом, протухшим мясом и Салиасом.И, продав свою картошку да хвативши первача, баба ходит под гармошку, еле ноги волоча, и поет она, предерзостная, все захмелевая, шаль за кончики придерживая, будто молодая: *«Я была у Оки, ела я-бо-ло-ки. С виду золоченые — в слезыньках моченные. Я почапала на Каму, я в котле сварила кашу. Каша с Камою горька — Кама слезная река. Я поехала на Яик, села с миленьким на ялик. По верхам и по низам — всё мы плыли по слезам. Я пошла на тихий Дон, я купила себе дом. Чем для бабы не уют? А сквозь крышу слезы льют». Баба крутит головой. Все в глазах качается. Хочет быть молодой, а не получается. И гармошка то зальется, то вопьется, как репей… Пей, Россия, ежли пьется,— только душу не пропей! Ярмарка! В Симбирске ярмарка. Гуляй, кому гуляется! А баба пьяная в грязи валяется. В тумане плавая, царь похваляется… А баба пьяная в грязи валяется. Корпя над планами, министры маются… А баба пьяная в грязи валяется. Кому-то памятник подготовляется… А баба пьяная в грязи валяется. И мещаночки, ресницы приспустив, мимо, мимо: *«Просто ужас! Просто стыд!» И лабазник — стороною мимо, а из бороды: *«Вот лежит… А кто виною? Всё студенты да жиды…» И философ-горемыка ниже шляпу на лоб и, страдая гордо,— мимо: *«Грязь — твоя судьба, народ». Значит, жизнь такая подлая — лежи и в грязь встывай?! Но кто-то бабу под локоть и тихо ей: *«Вставай!..» Ярмарка! В Симбирске ярмарка. Качели в сини, и визг, и свист. И, как гусыни, купчихи яростно: *«Мальчишка с бабою… Гимназист». Он ее бережно ведет за локоть. Он и не думает, что на виду. *«Храни Христос тебя, яснолобый. А я уж как-нибудь сама дойду». И он уходит. Идет вдоль барок над вешней Волгой, и, вслед грустя, его тихонечко крестит баба, как бы крестила свое дитя. Он долго бродит. Вокруг все пасмурней. Охранка — белкою в колесе. Но как ей вынюхать, кто опаснейший, когда опасны в России все! Охранка, бедная, послушай, милая,— всегда опасней, пожалуй, тот, кто остановится, кто просто мимо чужой растоптанности не пройдет. А Волга мечется, хрипя, постанывая. Березки светятся над ней во мгле, как свечки робкие, землей поставленные за настрадавшихся на земле. Ярмарка! В России ярмарка. Торгуют совестью, стыдом, людьми, суют стекляшки, как будто яхонты, и зазывают на все лады. Тебя, Россия, вконец растрачивали и околпачивали в кабаках, но те, кто врали и одурачивали, еще останутся в дураках! Тебя, Россия, вконец опутывали, но не для рабства ты родилась — Россию Разина, Россию Пушкина1, Россию Герцена не втопчут в грязь! Нет, ты, Россия, не баба пьяная! Тебе великая дана судьба, и если даже ты стонешь, падая, то поднимаешь сама себя! Ярмарка! В России ярмарка. В России рай, а слез — по край. Но будет мальчик — он снова явится и скажет праведное: *«Вставай!»
Батум
Геннадий Федорович Шпаликов
Работа нетяжелая, И мне присуждено Пить местное, дешевое Грузинское вино.Я пью его без устали, Стакан на свет гляжу, С матросами безусыми По городу брожу.С матросами безусыми Брожу я до утра За девочками с бусами Из чешского стекла.Матросам завтра вечером К Босфору отплывать, Они спешат, их четверо, Я пятый — мне плевать.Мне оставаться в городе, Где море и базар, Где девочки негордые Выходят на бульвар.
Бредет старик на рыбный рынок
Георгий Иванов
Бредет старик на рыбный рынок Купить полфунта судака. Блестят мимозы от дождинок, Блестит зеркальная река.Провинциальные жилища. Туземный говор. Лай собак. Все на земле — питье и пища, Кровать и крыша. И табак.Даль. Облака. Вот это — ангел, Другое — словно водолаз, А третье — совершенный Врангель, Моноклем округливший глаз.Но Врангель, это в Петрограде, Стихи, шампанское, снега… О, пожалейте, Бога ради: Склероз в крови, болит нога.Никто его не пожалеет, И не за что его жалеть. Старик скрипучий околеет, Как всем придется околеть.Но все-таки… А остальное, Что мне дано еще, пока — Сады цветущею весною, Мистраль, полфунта судака?
Сбор Винограда
Илья Зданевич
А.ТактаковойДолго продолжится сбор винограда, Долго нам кисти зеленые рвать, В горах пасти тонкорунное стадо, Утром венки голубые сплетать, В полдень пьянеть от глубокого взгляда. Танец возрос. Увлеченней, поспешней. Много снопов завязать суждено. Будем одетыми радостью здешней Медленно пить молодое вино Лежа под старой, высокой черешней. Круглые губы медовей банана. Круглые губы к губам круговым. Вскинув закатное пламя шафрана Ветер печалью желанья томим, Долго целует седые туманы. В небе пожарище пьяного яда, Сердцу не надо ни жертвы,ни мзды, Сердце покосному празднику радо. Круглые губы обняли плоды, Долго продолжится сбор винограда.
Рынок
Михаил Анчаров
Пляшет девочка на рынке От морозной маеты. Пляшут души, пляшут крынки, Парафиновые цветы. Пляшешь ты в косынке тонкой, Современная до пят. О тебе, тебе, девчонка, Репродукторы скрипят.Сапогами снег погублен. Танцу тесно — не беда. Словно масленые губы, Улыбается еда. В этом масленичном гаме, В этом рыночном раю Все поэмы, мелодрамы Ждут поэтику свою.Ждут мороженые туши, Крыш стеклянные верха. Все здесь есть (развесьте уши): От науки до стиха, От Энштейна — до пропойцы, От Ван Гога — до тазов. Вы попробуйте пропойте — Без ликбеза, без азов.Созерцательные ритмы — Им на рынке тяжело. Созерцательные рифмы — Их тут смехом замело, Им в толпе отдавят тропы. И, что там ни говори, Циклотроны, изотопы — Это тоже буквари.Здесь сложнее: в этом танце Нету скидок и постов. Покупают иностранцы Белокаменных котов. Сытость в снеге, сытость в смехе, В апельсинной кожуре. Сытость в снеге, сытость в смехе… Только б мозг не зажирел.
Рынки, торжища, базары
Наталья Горбаневская
Рынки, торжища, базары, будки, шапито, вокзалы, улица, фонарь, аптека, кто там ищет человека днем с огнем?Кто взошел из утлой бочки, прорастил на пальцах почки, в почву запустил коренья, расцветая не ко время старым пнем…
На базаре
Владимир Солоухин
На базаре квохчут куры, На базаре хруст овса, Дремлют лошади понуро, Каплет деготь с колеса.На базаре пахнет мясом, Туши жирные лежат. А торговки точат лясы, Зазывают горожан.Сало топится на солнце, Просо сыплется с руки, И хрустящие червонцы Покидают кошельки.— Эй, студент, чего скупиться? По рукам — да водку пить!..- Ко всему мне прицениться, Ничего мне не купить.А кругом такая свалка, А кругом такой содом! Чернобровая гадалка Мне сулит казенный дом.Солнце выше, воздух суше, Растревоженней базар, Заглянули в мою душу Сербиянские глаза.Из-под шали черный локон, А глаза под стать ножу: — Дай-ка руку, ясный сокол, Дай на руку погляжу!Будет тайная тревога, А из милых отчих мест Будет дальняя дорога И червонный интерес!Ту девицу-голубицу Будешь холить да любить…- Ко всему мне прицениться, Ничего мне не купить.
Старый Арбат
Юрий Иосифович Визбор
Вечером поздним слышно далёко, Город большой притих. Вдруг донесётся из чьих-то окон Старый простой мотив. Чувство такое в сердце воскреснет, Что и постичь нельзя… Так у Москвы есть старая песня — Это Арбат, друзья. Среди хороших новых друзей, Среди высоких новых огней — Нет, не забыть мне той, дорогой моей Дороги детства. Ты мой любимый старый Арбат, Неповторимый старый Арбат, Всегда за мной ветры твои летят. Вот прохожу я ночью бессонной Мимо имён и дат, Мимо мелодий, мимо влюблённых — Их повенчал Арбат. Здесь будто время бьётся о камни И за собой влечёт, И в этой речке малою каплей Сердце моё течёт. Среди хороших новых друзей, Среди высоких новых огней — Нет, не забыть мне той, дорогой моей Дороги детства. Ты мой любимый старый Арбат, Неповторимый старый Арбат, Всегда за мной ветры твои летят. Знает едва ли улица эта, Ставшая мне судьбой, Что, уезжая к дальним рассветам, Брал я её с собой. Сквозь расстоянья синей рекою Вдаль мой Арбат спешит, Перебирая доброй рукою Струны моей души. Среди хороших новых друзей, Среди высоких новых огней – Нет, не забыть мне той, дорогой моей Дороги детства. Ты мой любимый старый Арбат, Неповторимый старый Арбат, Всегда за мной ветры твои летят.
Другие стихи этого автора
Всего: 171Ода сплетникам
Андрей Андреевич Вознесенский
Я сплавлю скважины замочные. Клевещущему — исполать. Все репутации подмочены. Трещи, трехспальная кровать! У, сплетники! У, их рассказы! Люблю их царственные рты, их уши, точно унитазы, непогрешимы и чисты. И версии урчат отчаянно в лабораториях ушей, что кот на даче у Ошанина сожрал соседских голубей, что гражданина А. в редиске накрыли с балериной Б… Я жил тогда в Новосибирске в блистанье сплетен о тебе. как пулеметы, телефоны меня косили наповал. И точно тенор — анемоны, я анонимки получал. Междугородные звонили. Их голос, пахнущий ванилью, шептал, что ты опять дуришь, что твой поклонник толст и рыж. Что таешь, таешь льдышкой тонкой в пожатье пышущих ручищ… Я возвращался. На Волхонке лежали черные ручьи. И все оказывалось шуткой, насквозь придуманной виной, и ты запахивала шубку и пахла снегом и весной. Так ложь становится гарантией твоей любви, твоей тоски… Орите, милые, горланьте!.. Да здравствуют клеветники! Смакуйте! Дергайтесь от тика! Но почему так страшно тихо? Тебя не судят, не винят, и телефоны не звонят…
Я двоюродная жена
Андрей Андреевич Вознесенский
Я — двоюродная жена. У тебя — жена родная! Я сейчас тебе нужна. Я тебя не осуждаю. У тебя и сын и сад. Ты, обняв меня за шею, поглядишь на циферблат — даже пикнуть не посмею. Поезжай ради Христа, где вы снятые в обнимку. Двоюродная сестра, застели ему простынку! Я от жалости забьюсь. Я куплю билет на поезд. В фотографию вопьюсь. И запрячу бритву в пояс.
Фиалки
Андрей Андреевич Вознесенский
Боги имеют хобби, бык подкатил к Европе. Пару веков спустя голубь родил Христа. Кто же сейчас в утробе? Молится Фишер Бобби. Вертинские вяжут (обе). У Джоконды улыбка портнишки, чтоб булавки во рту сжимать. Любитель гвоздик и флоксов в Майданеке сжег полглобуса. Нищий любит сберкнижки коллекционировать! Миров — как песчинок в Гоби! Как ни крути умишком, мы видим лишь божьи хобби, нам Главного не познать. Боги имеют слабости. Славный хочет бесславности. Бесславный хлопочет: «Ой бы, мне бы такое хобби!» Боги желают кесарева, кесарю нужно богово. Бунтарь в министерском кресле, монашка зубрит Набокова. А вера в руках у бойкого. Боги имеют баки — висят на башке пускай, как ручка под верхним баком, воду чтобы спускать. Не дергайте их, однако. Но что-то ведь есть в основе? Зачем в золотом ознобе ниспосланное с высот аистовое хобби женскую душу жмет? У бога ответов много, но главный: «Идите к богу!»… …Боги имеют хобби — уставши миры вращать, с лейкой, в садовой робе фиалки выращивать! А фиалки имеют хобби выращивать в людях грусть. Мужчины стыдятся скорби, поэтому отшучусь. «Зачем вас распяли, дядя?!» — «Чтоб в прятки водить, дитя. Люблю сквозь ладонь подглядывать в дырочку от гвоздя».
Триптих
Андрей Андреевич Вознесенский
Я сослан в себя я — Михайловское горят мои сосны смыкаютсяв лице моем мутном как зеркало смеркаются лоси и пергалыприрода в реке и во мне и где-то еще — извнетри красные солнца горят три рощи как стекла дрожаттри женщины брезжут в одной как матрешки — одна в другойодна меня любит смеется другая в ней птицей бьетсяа третья — та в уголок забилась как уголекона меня не простит она еще отомститмне светит ее лицо как со дна колодца — кольцо.
Торгуют арбузами
Андрей Андреевич Вознесенский
Москва завалена арбузами. Пахнуло волей без границ. И веет силой необузданной Оот возбужденных продавщиц.Палатки. Гвалт. Платки девчат. Хохочут. Сдачею стучат. Ножи и вырезок тузы. «Держи, хозяин, не тужи!»Кому кавун? Сейчас расколется! И так же сочны и вкусны Милиционерские околыши И мотороллер у стены.И так же весело и свойски, как те арбузы у ворот — земля мотается в авоське меридианов и широт!
Стриптиз
Андрей Андреевич Вознесенский
В ревю танцовщица раздевается, дуря… Реву?.. Или режут мне глаза прожектора? Шарф срывает, шаль срывает, мишуру. Как сдирают с апельсина кожуру. А в глазах тоска такая, как у птиц. Этот танец называется «стриптиз». Страшен танец. В баре лысины и свист, Как пиявки, глазки пьяниц налились. Этот рыжий, как обляпанный желтком, Пневматическим исходит молотком! Тот, как клоп — апоплексичен и страшон. Апокалипсисом воет саксофон! Проклинаю твой, Вселенная, масштаб! Марсианское сиянье на мостах, Проклинаю, обожая и дивясь. Проливная пляшет женщина под джаз!.. «Вы Америка?» — спрошу, как идиот. Она сядет, сигаретку разомнет. «Мальчик,— скажет,— ах, какой у вас акцент! Закажите мне мартини и абсент».
Стихи не пишутся, случаются
Андрей Андреевич Вознесенский
Стихи не пишутся — случаются, как чувства или же закат. Душа — слепая соучастница. Не написал — случилось так.
Стеклозавод
Андрей Андреевич Вознесенский
Сидят три девы-стеклодувши с шестами, полыми внутри. Их выдуваемые души горят, как бычьи пузыри.Душа имеет форму шара, имеет форму самовара. Душа — абстракт. Но в смысле формы она дает любую фору!Марине бы опохмелиться, но на губах ее горит душа пунцовая, как птица, которая не улетит!Нинель ушла от моториста. Душа высвобождает грудь, вся в предвкушенье материнства, чтоб накормить или вздохнуть.Уста Фаины из всех алгебр с трудом две буквы назовут, но с уст ее абстрактный ангел отряхивает изумруд!Дай дуну в дудку, постараюсь. Дай гостю душу показать. Моя душа не состоялась, из формы вырвалась опять.В век Скайлэба и Байконура смешна кустарность ремесла. О чем, Марина, ты вздохнула? И красный ландыш родился.Уходят люди и эпохи, но на прилавках хрусталя стоят их крохотные вздохи по три рубля, по два рубля…О чем, Марина, ты вздохнула? Не знаю. Тело упорхнуло. Душа, плененная в стекле, стенает на моем столе.
Сон
Андрей Андреевич Вознесенский
Мы снова встретились, и нас везла машина грузовая. Влюбились мы — в который раз. Но ты меня не узнавала. Ты привезла меня домой. Любила и любовь давала. Мы годы прожили с тобой, но ты меня не узнавала!
Сначала
Андрей Андреевич Вознесенский
Достигли ли почестей постных, рука ли гашетку нажала — в любое мгновенье не поздно, начните сначала! «Двенадцать» часы ваши пробили, но новые есть обороты. ваш поезд расшибся. Попробуйте летать самолетом! Вы к морю выходите запросто, спине вашей зябко и плоско, как будто отхвачено заступом и брошено к берегу пошлое. Не те вы учили алфавиты, не те вас кимвалы манили, иными их быть не заставите — ищите иные! Так Пушкин порвал бы, услышав, что не ядовиты анчары, великое четверостишье и начал сначала! Начните с бесславья, с безденежья. Злорадствует пусть и ревнует былая твоя и нездешняя — ищите иную. А прежняя будет товарищем. Не ссорьтесь. Она вам родная. Безумие с ней расставаться, однаковы прошлой любви не гоните, вы с ней поступите гуманно — как лошадь, ее пристрелите. Не выжить. Не надо обмана.
Смерть Шукшина
Андрей Андреевич Вознесенский
Хоронила Москва Шукшина, хоронила художника, то есть хоронила Москва мужика и активную совесть. Он лежал под цветами на треть, недоступный отныне. Он свою удивленную смерть предсказал всенародно в картине. В каждом городе он лежал на отвесных российских простынках. Называлось не кинозал — просто каждый пришел и простился. Он сегодняшним дням — как двойник. Когда зябко курил он чинарик, так же зябла, подняв воротник, вся страна в поездах и на нарах. Он хозяйственно понимал край как дом — где березы и хвойники. Занавесить бы черным Байкал, словно зеркало в доме покойника.
Сложи атлас, школярка шалая
Андрей Андреевич Вознесенский
Сложи атлас, школярка шалая,- мне шутить с тобою легко,- чтоб Восточное полушарие на Западное легло.Совместятся горы и воды, Колокольный Великий Иван, будто в ножны, войдет в колодец, из которого пил Магеллан.Как две раковины, стадионы, мексиканский и Лужники, сложат каменные ладони в аплодирующие хлопки.Вот зачем эти люди и зданья не умеют унять тоски — доски, вырванные с гвоздями от какой-то иной доски.А когда я чуть захмелею и прошвыриваюсь на канал, с неба колят верхушками ели, чтобы плечи не подымал.Я нашел отпечаток шины на ванкуверской мостовой перевернутой нашей машины, что разбилась под Алма-Атой.И висят как летучие мыши, надо мною вниз головой — времена, домишки и мысли, где живали и мы с тобой.Нам рукою помашет хиппи, Вспыхнет пуговкою обшлаг. Из плеча — как черная скрипка крикнет гамлетовский рукав.