За шлагбаумом
Одна статья теперь поэтов сосчитала Живых известных — пять. Меня в числе их нет. Не потому ль, что счёт ошибочен? Пять — мало. Зачем я не шестой, седьмой, восьмой поэт? На это звание прошу мне выдать нумер. Меня молчанием нельзя же обойти. Мне место надо дать среди живых пяти, — Ведь я ещё пока не умер. «Тот за шлагбаумом, — цитирую статью, — Кого именовать не вспомнили с пятью». Но я «известным» быть себя считаю вправе, Доверчиво пойду к опущенной заставе; И при писательской почётной братье всей, Пред теми, от кого действительно зависит, Впустить иль нет, скажу: «Подвысь; я — Алексей Жемчужников». И страж подвысит.
Похожие по настроению
Как сказать о тебе
Евгений Агранович
Как сказать о тебе? Это плечи ссутулила дрожь, Будто ищешь, клянёшься, зовёшь – отвечают: не верю. Или в стылую ночь, когда еле пригревшись, заснёшь, — Кто-то вышел бесшумно и бросил открытыми двери.О тебе промолчу, потому что не знаю, снесу ль? Я в беде новичок, так нелепо, пожалуй, и не жил… Избалован на фронте я промахом вражеских пуль, Мимолётностью мин, и окопным уютом изнежен.Под стеклянный колпак обнажённых высоких небес Приняла меня жизнь и поила дождём до отвала, Согревала пожаром, как в мех меня кутала в лес, И взрывною волной с меня бережно пыль обдувала…
Мир поэта
Константин Фофанов
По шумным улицам, в живой толпе народа, В вертепах праздничных разврата и гульбы. Среди полян кладбищ, где гневная природа Венчает зеленью гробы; Во мраке темных рощ, в кудрявой чаще леса. Где мягко бродит тень от сосен И берез. Где звонче хрустали эфирного навеса При вспышке майских гроз. У тихоструйных вод, где тощую осоку Лобзает беглых волн обманчивый прибой, В пустынях, где земля завистливому оку Грозит небесною стеной, И там, где скаты гор в бессмертном изваяньи Застыли навсегда под божеской рукой, — Везде поэт, как царь, как гордый царь в изгнаньи, Томится мощною душой… Он носит мир в душе прекраснее и шире. Над ним он властвует, как вдохновенный бог, А здесь, в толпе людской, в слепом подлунном мир Он только раб тревог… И душно здесь ему, и больно пресмыкаться… Он любит солнце грез, он ненавидит тьму, Он хочет властвовать, он хочет наслаждаться Не покоряясь ничему. Он хочет взмахом крыл разбить земные цепи. Оставить мрак земной в наследие глупцам… Со стрелами зарниц блуждать в небесной стел И приобщаться к божествам!
Лифт, поднимаясь, гудит
Наталья Крандиевская-Толстая
Лифт, поднимаясь, гудит, Хлопнула дверь — не ко мне. Слушаю долго гудки Мимо летящих машин. Снова слабею и жду Неповторимых свиданий, Снова тоска раскаляет Угли остывших обид.Полно сражаться, мой друг! Разве же ты не устала? Времени вечный поток Разве воротишь назад?Будем размеренно жить Бурям наперекор! Вечером лампу зажжем, Книгу раскроем, — С Блоком ночной разговор Будем мы длить до зари…Что это? Старость? Покой? Убыль воинственных сил?Нет. Но всё ближе порог Неотвратимых свиданий. Слышишь? Всё ближе шаги Тех, кто ушел навсегда.
Я и Вы (Да, я знаю, я вам не пара)
Николай Степанович Гумилев
Да, я знаю, я вам не пара, Я пришел из другой страны, И мне нравится не гитара, А дикарский напев зурны. Не по залам и по салонам, Темным платьям и пиджакам — Я читаю стихи драконам, Водопадам и облакам. Я люблю — как араб в пустыне Припадает к воде и пьет, А не рыцарем на картине, Что на звезды смотрит и ждет. И умру я не на постели, При нотариусе и враче, А в какой-нибудь дикой щели, Утонувшей в густом плюще, Чтоб войти не во всем открытый, Протестантский, прибранный рай, А туда, где разбойник и мытарь И блудница крикнут: вставай!
А.Н. Вульфу (Нe называй меня поэтом)
Николай Языков
… au moindre revers funeste Le masque tombe, l’homme reste Et le heros s’evanouit![1]He называй меня поэтом! Что было — было, милый мой; Теперь спасительным обетом, Хочу проститься я с молвой, С моей Каменой молодой, С бутылкой, чаркой, Телеграфом, С Р. А. канастером, вакштафом И просвещенной суетой; Хочу в моем Киммерионе, В святой семейственной глуши, Найти счастливый мир души Родного дружества на лоне! Не веришь? Знай же: твой певец Теперь совсем преобразован, Простыл, смирен, разочарован, Всему конец, всему конец! Я помню, милый мой, когда-то Мы веселились за одно, Любили жизни тароватой Прохлады, песни и вино; Я помню, пламенной душою Ты восхищался, как тогда Воссиявала надо мною Надежд возвышенных звезда; Как рано славою замечен, В раздолье вольного житья. Гулял студенчески беспечен. И с лирой мужествовал я! Ты поверял мои желанья, Путеводил моей мечты Первоначальные созданья, Мою любовь лелеял ты… Но где ж она, восторгов сладость. Моя звезда, печаль и радость, Мои светлый ангел чистоты? Предмет поэтов самохвальных, Благопрославленная мной, Она теперь, товарищ мой, Одна, одна в пределах дальных, Мила афинскою красой… Прошел, прошел мой сон приятной! — А мир стихов? — Но мир стихов, Как все земное, коловратной Наскучил мне и нездоров! Его покину я подавно: Недаром прежний доброхот Моей богини своенравной Середь Москвы перводержавной Меня бранил во весь народ, И возгласил правдиво-смело, Что муза юности моей Скучна, блудлива: то и дело Поет вино, табак, друзей; Свое, чужое повторяет; Разнообразна лишь в словах И мерной прозой восклицает О выписных профессорах! Помилуй бог, его я трушу! Отворотил он навсегда От вдохновенного труда Мою заносчивую душу! Дерзну ли снова я играть Богов священными дарами? Кто осенит меня хвалами? Стихи — куда их мне девать? Везде им горькая судьбина! Теперь, ведь, будут тяжелы Они заплечью Славянина И крыльям Северной пчелы. — Что ж? В Белокаменную с богом! — В Московский Вестник? — Трудно, брат, Он выступает в чине строгом, Разборчив, горд, аристократ: Так и приязнь ему не в лад Со мной, парнасским демагогом. — Ну в Афеней? — Что Афеней? Журнал мудрено-философский, Отступник Пушкина, злодей, Благонамеренный московский. Что же делать мне, товарищ мой? Итак — в пустыню удаляюсь, В проказах жизни удалой Я сознаюсь, сердечно каюсь, Не возвращуся к ним. И вот Моей надежды перемена, Моей судьбы переворот! Прощай же, русская Камена, И здравствуй, милая моя! Расти, цвети! Желаю я: Да буйный дух высокомерья Твоих поклонников бежит; Да благо родины острит Их злравосмыслящие перья; Да утвердишь ты правый суд; Да с Норда, Юга и Востока, Отвсюду, быстротой потока, К тебе сокровища текут: Да сядешь ты с величьем мирным На свой могущественный трон — И будет красен твой виссон Разнообразием всемирным!!![1]Но только наступит несчастье, спадает маска, человек сдается, но исчезает герой.
Живой памятник
Василий Каменский
Комитрагический моей души вой Разливен будто на Каме пикник Долго ли буду стоять я — Живой Из ядрёного мяса Памятник.Пожалуйста — Громче смотрите Во все колокола и глаза — Это я — ваш покоритель (Пожал в уста) Воспевающий жизни против и за. А вы — эй публика — только Капут Пригвождали на чугунные памятники. Сегодня иное — Живой гляжу на толпу — Я нарочно приехал с Каменки.Довольно обманывать Великих Поэтов Чья жизнь пчелы многотрудней — Творящих тропическое лето Там — где вы стынете от стужи будней. Пора возносить песнебойцев При жизни на пьедестал — Пускай таланты еще утроятся Чтобы каждый чудом стал.Я верю — когда будем покойниками Вы удивитесь Святой нашей скромности — А теперь обзываете футуроразбойниками Гениальных Детей Современности. Чтить и славить привыкли вы мертвых Оскорбляя академьями памятниками — С галками. А живых нас — Истинных, Вольных и Гордых Готовы измолотить скалками.Какая вы публика — злая да каменная Не согретая огнем футуризма Ведь пророк — один пламенный я Обожгу до идей Анархизма. Какая вы публика — странная да шершавая Знаю что Высотой вам наскучу — На аероплане взнесенный в Варшаве я Часто видел внизу муравьиную кучу. И никому не было дела До футуриста-летчика Толпа на базарах — в аллее Галдела Или на юбилее Заводчика. Разве нужна гениальность наживам — Бакалейно-коммерческим клубам. Вот почему перед вами Живым Я стою одиноким Колумбом.Вся Судьба моя — Призрак на миг — Как звено пролетающей Птицы — Пусть Василью Каменскому Памятник Только Любимой приснится.
Вход воспрещается
Владимир Бенедиктов
‘Вход воспрещается’ — как часто надпись эту Встречаешь на вратах, где хочешь ты войти, Где входят многие, тебе ж, посмотришь, нету Свободного пути! Там — кабинет чудес, там — редкостей палата! Хотел бы посмотреть! Туда навезено Диковин множество и мрамора, и злата, — Пойдешь — воспрещено! Там, смотришь, голова! Прекрасной мысли, знанья Ты пробуешь ввести в нее отрадный свет — Напрасно! Тут на лбу, как на фронтоне зданья, Отметка: ‘Впуска нет’. А там — храм счастия, кругом толпы народа, Иные входят внутрь, ты хочешь проскользнуть, Но стража грозная, стоящая у входа, Твой заграждает путь. Ты просишь, кланяясь учтиво и покорно, Ногою шаркая, подошвою скользя: ‘Позвольте!’ — А тебе настойчиво, упорно Ответствуют: ‘Нельзя’. Нельзя! — И мне был дан ответ того же рода. Нельзя! — И, сближены нам общею судьбой, О Гебгардт, помнишь ли, тогда в волнах народа Мы встретились с тобой? ‘Да почему ж нельзя? Проходят же другие!’ — Спросили мы тогда, а нам гремел ответ: ‘Проходят, может быть, да это — не такие, — Для вас тут места нет. Вы — без протекции. Вы что? Народ небесный! Ни знатных, ни больших рука вам не далась. Вот если было бы хоть барыни известной Ходатайство об вас! Просили бы о вас пригожие сестрицы, Колдунья-бабушка иль полновесный брат! А то вы налегке летите, словно птицы, — Назад, дружки, назад!’ ‘Что делать? Отойдем! Нам не добиться счастья, — Мы грустно молвили, — златой его венец Нам, верно, не к лицу. Поищем же участья У ангельских сердец!’ Идем. Вот женщина: открытая улыбка, Открытое лицо, открытый, милый взгляд! Знать, сердце таково ж… Приблизились — ошибка! И тут ступай назад! ‘Вход воспрещается’, задернута завеса, Дверь сердца заперта, несчастный не войдет, А между тем туда ж какой-нибудь повеса Торжественно идет. Полвека ты дрожал и ползал перед милой, Колени перетер, чтоб заслужить венец, Молчал, дышать не смел, и вот — с последней силой Собрался наконец. ‘Позвольте, — говоришь, — воздайте мне за службу! Мой близок юбилей’. — ‘Не требуй! Не проси! — Ответят. — Нет любви, а вот — примите дружбу!’ — ‘Как? Дружбу? — Нет, merci! Не надо, — скажешь ты, — на этот счет безбедно И так я жить могу в прохладной тишине, Холодных блюд не ем, боюсь простуды, — вредно Мороженое мне’. Дивишься иногда, как в самый миг рожденья Нам был дозволен вход на этот белый свет И как не прогремел нам голос отверженья, Что нам тут места нет. Один еще открыт нам путь — и нас уважат, Я знаю, как придет святая череда. ‘Не воспрещается, — нам у кладбища скажут, — Пожалуйте сюда!’ На дрогах нас везут, широкую дорогу Мы видим наконец и едем без труда. Вот тут и ляжем мы, близ церкви, слава богу!.. Но нет — и тут беда! И мертвым нам кричат: ‘Куда вы? Тут ограда; Здесь место мертвецам большим отведено, Вам дальше есть места четвертого разряда, А тут — воспрещено!’
Во весь голос
Владимир Владимирович Маяковский
[I]Первое вступление в поэму[/I] Уважаемые       товарищи потомки! Роясь    в сегодняшнем            окаменевшем го*не, наших дней изучая потемки, вы,   возможно,        спросите и обо мне. И, возможно, скажет           ваш ученый, кроя эрудицией         вопросов рой, что жил-де такой          певец кипяченой и ярый враг воды сырой. Профессор,      снимите очки-велосипед! Я сам расскажу        о времени             и о себе. Я, ассенизатор        и водовоз, революцией       мобилизованный и призванный, ушел на фронт        из барских садоводств поэзии —     бабы капризной. Засадила садик мило, дочка,    дачка,       водь         и гладь — сама садик я садила, сама буду поливать. Кто стихами льет из лейки, кто кропит,      набравши в рот — кудреватые Митрейки,            мудреватые Кудрейки — кто их к черту разберет! Нет на прорву карантина — мандолинят из-под стен: «Тара-тина, тара-тина, т-эн-н…» Неважная честь,         чтоб из этаких роз мои изваяния высились по скверам,      где харкает туберкулез, где б*ь с хулиганом            да сифилис. И мне    агитпроп         в зубах навяз, и мне бы      строчить           романсы на вас,— доходней оно        и прелестней. Но я   себя     смирял,         становясь на горло      собственной песне. Слушайте,      товарищи потомки, агитатора,      горлана-главаря. Заглуша     поэзии потоки, я шагну     через лирические томики, как живой      с живыми говоря. Я к вам приду        в коммунистическое далеко не так,    как песенно-есененный провитязь. Мой стих дойдет          через хребты веков и через головы         поэтов и правительств. Мой стих дойдет,          но он дойдет не так,— не как стрела        в амурно-лировой охоте, не как доходит         к нумизмату стершийся пятак и не как свет умерших звезд доходит. Мой стих      трудом          громаду лет прорвет и явится      весомо,          грубо,             зримо, как в наши дни         вошел водопровод, сработанный        еще рабами Рима. В курганах книг,         похоронивших стих, железки строк случайно обнаруживая, вы  с уважением        ощупывайте их, как старое,       но грозное оружие. Я  ухо    словом        не привык ласкать; ушку девическому          в завиточках волоска с полупохабщины          не разалеться тронуту. Парадом развернув          моих страниц войска, я прохожу      по строчечному фронту. Стихи стоят       свинцово-тяжело, готовые и к смерти           и к бессмертной славе. Поэмы замерли,         к жерлу прижав жерло нацеленных        зияющих заглавий. Оружия     любимейшего готовая     рвануться в гике, застыла     кавалерия острот, поднявши рифм         отточенные пики. И все    поверх зубов вооруженные войска, что двадцать лет в победах               пролетали, до самого      последнего листка я отдаю тебе,       планеты пролетарий. Рабочего      громады класса враг — он враг и мой,        отъявленный и давний. Велели нам       идти          под красный флаг года труда      и дни недоеданий. Мы открывали         Маркса             каждый том, как в доме      собственном             мы открываем ставни, но и без чтения         мы разбирались в том, в каком идти,         в каком сражаться стане. Мы   диалектику         учили не по Гегелю. Бряцанием боев         она врывалась в стих, когда    под пулями          от нас буржуи бегали, как мы     когда-то          бегали от них. Пускай     за гениями           безутешною вдовой плетется слава         в похоронном марше — умри, мой стих,         умри, как рядовой, как безымянные          на штурмах мерли наши! Мне наплевать         на бронзы многопудье, мне наплевать         на мраморную слизь. Сочтемся славою —          ведь мы свои же люди,— пускай нам       общим памятником будет построенный        в боях           социализм. Потомки,      словарей проверьте поплавки: из Леты     выплывут          остатки слов таких, как «проституция»,           «туберкулез»,                  «блокада». Для вас,     которые          здоровы и ловки, поэт   вылизывал         чахоткины плевки шершавым языком плаката. С хвостом годов         я становлюсь подобием чудовищ      ископаемо-хвостатых. Товарищ жизнь,         давай быстрей протопаем, протопаем       по пятилетке              дней остаток. Мне   и рубля       не накопили строчки, краснодеревщики          не слали мебель на дом. И кроме     свежевымытой сорочки, скажу по совести,          мне ничего не надо. Явившись      в Це Ка Ка           идущих               светлых лет, над бандой       поэтических              рвачей и выжиг я подыму,      как большевистский партбилет, все сто томов        моих           партийных книжек.
Становлюсь, значит не есмь
Вячеслав Всеволодович
Жизнь — истома и метанье, Жизнь — витанье Тени бедной Над плитой забытых рун; В глубине ночных лагун Отблеск бледный, Трепетанье Бликов белых, Струйных лун; Жизнь — полночное роптанье, Жизнь — шептанье Онемелых, чутких струн…Погребенного восстанье Кто содеет Ясным зовом? Кто владеет Властным словом? Где я? Где я? По себе я Возалкал!Я — на дне своих зеркал. Я — пред ликом чародея Ряд встающих двойников, Бег предлунных облаков.
Поэты
Ярослав Смеляков
Я не о тех золотоглавых певцах отеческой земли, что пили всласть из чаши славы и в антологии вошли. И не о тех полузаметных свидетелях прошедших лет, что все же на листах газетных оставили свой слабый след. Хочу сказать, хотя бы сжато, о тех, что, тщанью вопреки, так и ушли, не напечатав одной-единственной строки. В поселках и на полустанках они — средь шумной толчеи — писали на служебных бланках стихотворения свои. Над ученической тетрадкой, в желанье славы и добра, вздыхая горестно и сладко, они сидели до утра. Неясных замыслов величье их души собственные жгло, но сквозь затор косноязычья пробиться к людям не могло. Поэмы, сложенные в спешке, читали с пафосом они под полускрытые усмешки их сослуживцев и родни. Ах, сколько их прошло по свету от тех до нынешних времен, таких неузнанных поэтов и нерасслышанных имен! Всех бедных братьев, что к потомкам не проложили торный путь, считаю долгом пусть негромко, но благодарно помянуть. Ведь музы Пушкина и Блока, найдя подвал или чердак, их посещали ненароком, к ним забегали просто так. Их лбов таинственно касались, дарили две минуты им и, улыбнувшись, возвращались назад, к властителям своим.
Другие стихи этого автора
Всего: 98Соглядатай
Алексей Жемчужников
Я не один; всегда нас двое. Друг друга ненавидим мы. Ему противно всё живое; Он — дух безмолвия и тьмы. Он шепчет страшные угрозы, Но видит все. Ни мысль, ни вздох, Ни втайне льющиеся слезы Я от него сокрыть не мог. Не смея сесть со мною рядом И повести открыто речь, Он любит вскользь лукавым взглядом Движенья сердца подстеречь. Не раз терял я бодрость духа, Пугали мысль мою не раз Его внимающее ухо, Всегда за мной следящий глаз. Быть может, он меня погубит; Борьба моя с ним нелегка… Что будет — будет! Но пока — Всё мыслит ум, всё сердце любит!..
Снег
Алексей Жемчужников
Уж, видимо, ко сну природу клонит И осени кончается пора. Глядя в окно, как ветер тучи гонит, Я нынче ждал зимы еще с утра. Неслись они, как сумрачные мысли; Потом, сгустясь, замедлили свой бег; А к вечеру, тяжелые, нависли И начали обильно сыпать снег. И сумерки спуститься не успели, Как всё — в снегу, куда ни поглядишь; Покрыл он сад, повис на ветвях ели, Занес крыльцо и лег по склонам крыш. Я снегу рад, зимой здесь гость он редкий; Окрестность мне не видится вдали, За белою, колеблющейся сеткой, Простертою от неба до земли. Я на нее смотрел, пока стемнело; И грезилось мне живо, что за ней, Наместо гор,- под пеленою белой Родная гладь зимующих полей.
Раскаяние
Алексей Жемчужников
Средь сонма бюрократов умных Я лестной чести не искал Предметом быть их толков шумных И поощряющих похвал. Я знал их всех; но меж народом Любил скрываться я в тени, И разве только мимоходом Привет бросали мне они. Моих, однако, убеждений Благонамеренность ценя, Иной из них, как добрый гений, Порою в гору влек меня. Казалось, к почестям так близко И так легко… да, видно, лень Мешала мне с ступени низкой Шагнуть на высшую ступень. Мы не сошлись… Но в нраве тихом Не видя обществу вреда, Они меня за то и лихом Не поминают никогда. О, я достоин сожаленья! К чему же я на свете жил, Когда ни злобы, ни презренья От них ничем не заслужил?
Глухая ночь
Алексей Жемчужников
Темная, долгая зимняя ночь… Я пробуждаюсь среди этой ночи; Рой сновидений уносится прочь; Зрячие в мрак упираются очи. Сумрачных дум прибывающий ряд Быстро сменяет мои сновиденья… Ночью, когда все замолкнут и спят, Грустны часы одинокого бденья. Чувствую будто бы в гробе себя. Мрак и безмолвье. Не вижу, не слышу… Хочется жить, и, смертельно скорбя, Сбросить я силюсь гнетущую крышу. Гроба подобие — сердцу невмочь; Духа слабеет бывалая сила… Темная, долгая зимняя ночь Тишью зловещей меня истомила. Вдруг, между тем как мой разум больной Грезил, что час наступает последний,— Гулко раздался за рамой двойной Благовест в колокол церкви соседней. Слава тебе, возвеститель утра! Сонный покой мне уж больше не жуток. Света и жизни настанет пора! Темный подходит к концу промежуток!
Привет весны
Алексей Жемчужников
Взгляни: зима уж миновала; На землю я сошла опять… С волненьем радостным, бывало, Ты выходил меня встречать. Взгляни, как праздничные дани Земле я снова приношу, Как по воздушной, зыбкой ткани Живыми красками пишу. Ты грозовые видел тучи? Вчера ты слышал первый гром? Взгляни теперь, как сад пахучий Блестит, обрызганный дождем. Среди воскреснувшей природы Ты слышишь: свету и теплу Мои пернатые рапсоды Поют восторженно хвалу? Сам восторгаясь этим пеньем В лучах ликующего дня, Бывало, с радостным волненьем Ты выходил встречать меня… Но нет теперь в тебе отзыва; Твоя душа уже не та… Ты нем, как под шумящей ивой Нема могильная плита. Прилившей жизнью не взволнован, Упорно ты глядишь назад И, сердцем к прошлому прикован, Свой сторожишь зарытый клад…
Полевые цветы
Алексей Жемчужников
Полевые цветы на зеленом лугу… Безучастно на них я глядеть не могу. Умилителен вид этой нежной красы В блеске знойного дня иль сквозь слезы росы; Без причуд, без нужды, чтоб чья-либо рука Охраняла ее, как красу цветника; Этой щедрой красы, что, не зная оград, Всех приветом дарит, всем струит аромат; Этой скромной красы, без ревнивых забот: Полюбуется ль кто или мимо пройдет?.. Ей любуюся я и, мой друг, узнаю Душу щедрую в ней и простую твою. Видеть я не могу полевые цветы, Чтоб не вспомнить тебя, не сказать: это ты! Тебя нет на земле; миновали те дни, Когда, жизни полна, ты цвела, как они… Я увижу опять с ними сходство твое, Когда срежет в лугу их косы лезвие…
По-русски говорите, ради бога
Алексей Жемчужников
По-русски говорите, ради бога! Введите в моду эту новизну. И как бы вы ни говорили много, Всё мало будет мне… О, вас одну Хочу я слышать! С вами неразлучно, Не отходя от вас ни шагу прочь, Я слушал бы вас день, и слушал ночь, И не наслушался 6. Без вас мне скучно, И лишь тогда не так тоскливо мне, Когда могу в глубокой тишине, Мечтая, вспоминать о вашей речи звучной. Как русский ваш язык бывает смел! Как он порой своеобразен, гибок! И я его лишить бы не хотел Ни выражений странных, ни ошибок, Ни прелести туманной мысли… нет! Сердечному предавшися волненью, Внимаю вам, как вольной птички пенью. Звучит добрей по-русски ваш привет; И кажется, что голос ваш нежнее; Что умный взгляд еще тогда умнее, А голубых очей еще небесней цвет.
Письмо к юноше о ничтожности
Алексей Жемчужников
Пустопорожний мой предмет Трактата веского достоин; Но у меня желанья нет Трактатом мучить; будь спокоен. Полней бы в нем был мыслей ряд; Они яснее были там бы; Зато тебя не утомят Здесь предлагаемые ямбы. Ошибка в том и в том беда, Что в нас к ничтожности всегда Одно презрение лишь было. Ничтожность есть большая сила. Считаться с нею мы должны, Не проходя беспечно мимо. Ничтожность тем неуязвима, Что нет в ней слабой стороны. Несет потери лишь богатый; Ее же верно торжество: Когда нет ровно ничего, Бояться нечего утраты. Нет ничего! Всё, значит, есть! Противоречье — только в слове. Всегда ничтожность наготове, И ей побед своих не счесть. Ее природа плодовита; К тому ж бывают времена, Когда повсюду прозелита Вербует с легкостью она. И если б — так скажу примерно — У нас задумали нули, Сплотясь ватагою безмерной, Покрыть простор родной земли,— Ведь не нулям пришлось бы скверно. Когда б ничтожность в полусне, В ответ на думы, скорби, нужды, Лишь свой девиз твердила: «Мне Всё человеческое чуждо»; Когда б свой век она могла Влачить лениво год за годом, Не причиняя много зла Ни единицам, ни народам,— Тогда б: ну что ж! Бог с нею!.. Но Ей не в пустом пространстве тесно. Она воюет с тем, что честно; Она то гонит, что умно. И у нее в военном деле, Чтоб сеять смерть иль хоть недуг, Точь-в-точь микробы в нашем теле, Готова тьма зловредных слуг. Узрели б мы под микроскопом — Когда б он был изобретен,— Как эти карлы лезут скопом В духовный мир со всех сторон. И каждый порознь, и все вместе Они — враги духовных благ. Кто — враг ума; кто — сердца враг; Кто — враг достоинства и чести. Кишат несметною толпой Микробы лжи, подвоха, злобы, Холопства, лености тупой И всякой мерзости микробы… Итак, мой друг, вся в том беда, Что в нас к дрянным микробам было Пренебрежение всегда. Ничтожность есть большая сила И в сфере духа. Так и в ней: Чем тварь ничтожней, тем вредней.
Первый снег
Алексей Жемчужников
Поверхность всей моей усадьбы Сегодня к утру снег покрыл… Подметить все и записать бы,- Так первый снег мне этот мил!Скорей подметить! Он победу Уступит солнечному дню; И к деревенскому обеду Уж я всего не оценю. Там, в поле, вижу черной пашни С каймою снежной борозду; Весь изменился вид вчерашний Вкруг дома, в роще и в саду. Кусты в уборе белых шапок, Узоры стынущей воды, И в рыхлом снеге птичьих лапок Звездообразные следы…
Памятник Пушкину
Алексей Жемчужников
Из вольных мысли сфер к нам ветер потянул В мир душный чувств немых и дум, объятых тайной; В честь слова на Руси, как колокола гул, Пронесся к торжеству призыв необычайный. И рады были мы увидеть лик певца, В ком духа русского живут краса и сила; Великолепная фигура мертвеца Нас, жизнь влачащих, оживила. Теперь узнал я всё, что там произошло. Хоть не было меня на празднике народном, Но сердцем был я с тем, кто честно и светло, Кто речью смелою и разумом свободным Поэту памятник почтил в стенах Москвы; И пусть бы он в толпе хвалы не вызвал шумной, Лишь был привета бы достоин этой умной, К нему склоненной головы. Но кончен праздник… Что ж! гость пушкинского пира В грязь жизни нашей вновь ужель сойти готов? Мне дело не до них, детей суровых мира, Сказавших напрямик, что им не до стихов, Пока есть на земле бедняк, просящий хлеба. Так пахарь-труженик, желающий дождя, Не станет петь, в пыли за плугом вслед идя, Красу безоблачного неба. Я спрашиваю вас, ценители искусств: Откройтесь же и вы, как те, без отговорок, Вот ты хоть, например, отборных полный чувств, В ком тонкий вкус развит, кому так Пушкин дорог; Ты, в ком рождают пыл возвышенной мечты Стихи и музыка, статуя и картина,- Но до седых волос лишь в чести гражданина Не усмотревший красоты. Или вот ты еще… Но вас теперь так много, Нас поучающих прекрасному писак! Вы совесть, родину, науку, власть и бога Кладете под перо и пишете вы так, Как удержал бы стыд писать порою прошлой… Но наш читатель добр; он уж давно привык, Чтобы язык родной, чтоб Пушкина язык Звучал так подло и так пошло. Вы все, в ком так любовь к отечеству сильна, Любовь, которая всё лучшее в нем губит,- И хочется сказать, что в наши времена Тот — честный человек, кто родину не любит. И ты особенно, кем дышит клевета И чья такая ж роль в событьях светлых мира, Как рядом с действием высоким у Шекспира Роль злая мрачного шута… О, докажите же, рассеяв все сомненья, Что славный тризны день в вас вызвал честь и стыд! И смолкнут голоса укора и презренья, И будет старый грех отпущен и забыт… Но если низкая еще вас гложет злоба И миг раскаянья исчезнул без следа,- Пусть вас народная преследует вражда, Вражда без устали до гроба!
Памяти Шеншина-Фета
Алексей Жемчужников
Он пел, как в сумраке ночей Поет влюбленный соловей. Он гимны пел родной природе; Он изливал всю душу ей В строках рифмованных мелодий. Он в мире грезы и мечты, Любя игру лучей и тени, Подметил беглые черты Неуловимых ощущений, Невоплотимой красоты… И пусть он в старческие лета Менял капризно имена То публициста, то поэта,— Искупят прозу Шеншина Стихи пленительные Фета.
Осенью в швейцарской деревне
Алексей Жемчужников
В час поздних сумерек я вышел на дорогу; Нет встречных; кончился обряд житейский дня; И тихий вечер снял с души моей тревогу; Спокойствие — во мне и около меня. Вот облака ползут, своим покровом мутным Скрывая очерки знакомых мне вершин; Вот парус, ветерком изогнутый попутным, В пустыне озера виднеется один. Вот к берегу струи бегут неторопливо; Чуть слышен плеск воды и шорох тростника; И прерывает строй природы молчаливой Лишь мимолетное гудение жука. Нет, звук еще один я слышу; он заране Про смерть мне говорит, пока еще живу: То с яблонь или с груш, стоящих на поляне, Отжившего плода падение в траву. Сурово для ума звучат напоминанья; А сердце так меж тем настроено мое, Что я, внимая им, не чувствую желанья Теперь ни продолжать, ни кончить бытие. Изведал радости я лучшие на свете; Пришел конец и им, как эта ночь пришла… О, будьте счастливы, возлюбленные дети! Желанье пылкое вам шлю в моем привете, Чтоб длилась ваша жизнь отрадна и светла!..