Старицкий воевода

Алексей Константинович Толстой

Когда был обвинен старицкий воевода, Что, гордый знатностью и древностию рода, Присвоить он себе мечтает царский сан, Предстать ему велел пред очи Иоанн. И осужденному поднес венец богатый, И ризою облек из жемчуга и злата, И бармы возложил, и сам на свой престол По шелковым коврам виновного возвел. И, взор пред ним склонив, он пал среди палаты, И, в землю кланяясь с покорностью трикраты, Сказал: «Доволен будь в величии своем, Се аз, твой раб, тебе на царстве бью челом!» И, вспрянув тот же час со злобой беспощадной, Он в сердце нож ему вонзил рукою жадной. И, лик свой наклоня над сверженным врагом, Он наступил на труп узорным сапогом И в очи мертвые глядел, и с дрожью зыбкой Державные уста змеилися улыбкой.

Похожие по настроению

Змеи, голова и хвостъ

Александр Петрович Сумароков

Простымъ довольствуйся солдатъ мундиромъ, Коль быть тебѣ не льзя, дружечикъ, командиромъ; Въ велику можетъ честь, Великой только умъ отечество вознесть: А голой чинъ рождастъ только лѣсть; Ползя травою, Змѣинъ поссорился хвостъ люто съ головою, И говоритъ: не все тебѣ меня водить: Изволишъ иногда сама за мной ходить; Какое право ты имѣешъ, Сестрица и дружечикъ мой, Что ты меня таскать какъ дѣвка юбку смѣешъ? А ежели змѣѣ лежитъ уставъ такой; Таскайся же и ты подобно такъ за мной. Бранилися и помирились: Договорились, По перемѣнкѣ впредь, Диктаторскую власть имѣть. Въ диктаторствѣ хвоста все время темны ночи, И ни чево, Въ диктаторствѣ ево, Не видятъ ни когда диктаторскія очи. Въ правленіе то всѣ кривымъ путемъ идутъ, И шествуя путемъ негладкимъ смерти ждутъ: Лѣсъ, камни голову щелкая раздробили: А съ ней и самово диктатора убили, Не зрѣти на пути ни солнца, ни небесъ. Деревья, каменья, разбойники то были, И безъ труда слѣпова погубили: Не спасся бы слѣпой отъ нихъ и Геркулссъ, Ни заяцъ бы слѣпой отъ нихъ ни удалился; Но въ когти къ нимъ конечно бы ввалился. Слѣпому каменья враги, и врагъ и лѣсъ. Скончалася змѣя; диктаторъ съ стула слѣзъ.

Престарелый казак

Алексей Кольцов

Зачем так скоро скрылась ты, Казачья юность удалая? О жизнь залётная, драгая, Где ты теперь, где ты? Бывало, смелая рука Сверкнуть булатом не робела, И в буйной груди казака Отвага бурная горела Неугасаемым огнём. Без страха, робости, — с мечом Я в огнь и полымя бросался, С отрядом целым я встречался, Нещадно всех рубил, колол, Для всех с собою смерть я вёл. Бывало, чуждые дружины Едва лицо моё зазрят, — Уже валятся ряд на ряд На лоно стонущей долины. Теперь уж нет могучих сил! Осьмой десяток мне пробил. В мой угол старость заглянула И старость принесла с собой. Теперь трепещущей рукой Я смерть лениво отгоняю И умереть скорей желаю. Как после сечи, после драки, Бывало, ждал донец венца, Так ныне в курене бурлака Он ждёт последнего конца. Ах! лучше б с именем героя В дыму, в огне, средь пуль и боя Врагу насунуться на меч И на долине чести лечь, Чем здесь в безвестности постылой Томиться над своей могилой.

Суд

Алексей Толстой

Как лежу, я, молодец, под Сарынь-горою, А ногами резвыми у Усы-реки… Придавили груди мне крышкой гробовою, Заковали рученьки в медные замки. Каждой темной полночью приползают змеи, Припадают к векам мне и сосут до дня… А и землю-матушку я просить не смею – Отогнать змеенышей и принять меня. Лишь тогда, как исстари, от Москвы Престольной До степного Яика грянет мой Ясак – Поднимусь я, старчище, вольный иль невольный, И пойду по водам я – матерой казак. Две змеи заклятые к векам присосутся, И за мной потянутся черной полосой… По горам, над реками города займутся И година лютая будет мне сестрой. Пронесутся знаменья красными столпами; По земле протянется огневая вервь; И придут Алаписы с песьими главами, И в полях младенчики поползут, как червь. Задымятся кровию все леса и реки; На проклятых торжищах сотворится блуд… Мне тогда змееныши приподнимут веки… И узнают Разина. И настанет суд.

На смерть NN

Денис Васильевич Давыдов

Гонители, он — ваш! Вам плески и хвала! Терзайте клеветой его дела земные, Но не сорвать венка вам с славного чела, Но не стереть с груди вам раны боевые!

Упал крестоносец средь копий и дыма

Георгий Иванов

Упал крестоносец средь копий и дыма, Упал, не увидев Иерусалима. У сердца прижата стальная перчатка, И на ухо шепчет ему лихорадка: — Зароют, зароют в глубокую яму, Забудешь, забудешь Прекрасную Даму, Глаза голубые, жемчужные плечи… И львиное сердце дрожит, как овечье. А шепот слышнее: — Ответь на вопросец: Не ты ли о славе мечтал, крестоносец, О подвиге бранном, о битве кровавой? Так вот, умирай же, увенчанный славой!

Дурень (Стихи-сказка)

Лев Николаевич Толстой

Задумал дурень На Русь гуляти, Людей видати, Себя казати. Увидел дурень Две избы пусты; Глянул в подполье: В подполье черти, Востроголовы, Глаза, что ложки, Усы, что вилы, Руки, что грабли, В карты играют, Костью бросают, Деньги считают. Дурень им молвил: «Бог да на помочь Вам, добрым людям». Черти не любят,— Схватили дурня, Зачали бити. Стали давити, Еле живого Дурня пустили. Приходит дурень Домой, сам плачет, На голос воет. А мать бранити, Жена пеняти, Сестра-то тоже: «Дурень ты дурень, Глупый ты Бабин, То же ты слово Не так бы молвил; А ты бы молвил: «Будь ты, враг, проклят Имем господним!» Черти ушли бы, Тебе бы, дурню, Деньги достались Заместо клада». «Добро же, баба, Ты, бабариха. Матерь Лукерья, Сестра Чернава, Вперед я, дурень, Таков не буду». Пошел он, дурень, На Русь гуляти, Людей видати, Себя казати. Увидел дурень,— Четырех братов,— Ячмень молотят. Он братьям молвил: «Будь ты, враг, проклят Имем господним!» Как сграбят дурня Четыре брата, Зачали бити, Еле живого Дурня пустили. Приходит дурень Домой, сам плачет, На голос воет. А мать бранити, Жена пеняти, Сестра-то также: «Дурень ты дурень, Глупый ты Бабин, То же ты слово Не так бы молвил. Ты бы им молвил: «Бог вам на помочь, Чтоб по сту на день, Чтоб не сносити». «Добро же, баба, Ты, бабаряха, Матерь Лукерья, Сестра Чернава, Вперед я, дурень, Таков не буду». Пошел он, дурень, На Русь гуляти, Людей видати, Себя казати. Навстречу свадьба,— Он им и молвил: «Канун да ладан, Дай господь бог вам Царство небесно, Пресветлый рай всем». Скочили дружки, Схватили дурня, Зачали бити, Плетьми стегати, В лицо хлестати. Пошел, заплакал, Идет да воет. А мать бранити, Жена пеняти, Сестра-то также: «Дурень ты дурень, Ты глупый Бабин; Ты то же слово Не так бы молвил; А ты бы молвил: «Дай господь бог вам, Князю с княгиней, Закон приняти, Любовно жити, Детей сводити». «Вперед я, дурень, Таков не буду». Пошел он, дурень, На Русь гуляти, Людей видати, Себя казати. Попался дурню Навстречу старец. Он ему молвил: «Дай бог те, старцу, Закон приняти, Любовно жити, Детей сводити». Как схватит старец За ворот дурня, Стал его бити, Стал колотити, Сломал костыль весь. Пошел он, дурень, Домой, сам плачет, А мать бранити, Жена журити, Сестра-то также: «Ты дурень, дурень, Ты глупый Бабин; Ты то же слово Не так бы молвил; А ты бы молвил: «Благослови мя, Святой игумен». «Добро же, баба, Ты, бабариха, Матерь Лукерья, Вперед я, дурень, Таков не буду». Пошел он, дурень, На Русь гуляти, В лесу ходити. Увидел дурень В бору медведя,— Медведь за елью Дерет корову. Он ему молвит: «Благослови мя, Святой игумен». Медведь на дурня Кинулся, сграбил, Зачал коверкать, Зачал ломати: Едва живого Дурня оставил. Приходит дурень Домой, сам плачет, На голос воет, Матери скажет. А мать бранити, Жена пеняти, Сестра-то также: «Ты дурень, дурень, Ты глупый Бабин; Ты то же слово Не так бы молвил, Ты бы зауськал, Ты бы загайкал, Заулюлюкал». «Добро же, баба, Ты, бабариха, Матерь Лукерья, Сестра Чернава, Вперед я, дурень, Таков не буду». Пошел он, дурень, На Русь гуляти, Людей видати, Себя казати. Идет он, дурень, Во чистом поле,— Навстречу дурню Идет полковник. Зауськал дурень, Загайкал дурень, Заулюлюкал. Сказал полковник Своим солдатам. Схватили дурня,— Зачали бити; До смерти дурня Тут и убили.

Смерть поэта

Михаил Юрьевич Лермонтов

[I]Отмщенье, государь, отмщенье! Паду к ногам твоим: Будь справедлив и накажи убийцу, Чтоб казнь его в позднейшие века Твой правый суд потомству возвестила, Чтоб видели злодеи в ней пример.[/I] Погиб поэт! — невольник чести — Пал, оклеветанный молвой, С свинцом в груди и жаждой мести, Поникнув гордой головой!.. Не вынесла душа поэта Позора мелочных обид, Восстал он против мнений света Один, как прежде… и убит! Убит!.. К чему теперь рыданья, Пустых похвал ненужный хор И жалкий лепет оправданья? Судьбы свершился приговор! Не вы ль сперва так злобно гнали Его свободный, смелый дар И для потехи раздували Чуть затаившийся пожар? Что ж? веселитесь… Он мучений Последних вынести не мог: Угас, как светоч, дивный гений, Увял торжественный венок. Его убийца хладнокровно Навел удар… спасенья нет: Пустое сердце бьется ровно, В руке не дрогнул пистолет. И что за диво?… издалека, Подобный сотням беглецов, На ловлю счастья и чинов Заброшен к нам по воле рока; Смеясь, он дерзко презирал Земли чужой язык и нравы; Не мог щадить он нашей славы; Не мог понять в сей миг кровавый, На что он руку поднимал!.. И он убит — и взят могилой, Как тот певец, неведомый, но милый, Добыча ревности глухой, Воспетый им с такою чудной силой, Сраженный, как и он, безжалостной рукой. Зачем от мирных нег и дружбы простодушной Вступил он в этот свет завистливый и душный Для сердца вольного и пламенных страстей? Зачем он руку дал клеветникам ничтожным, Зачем поверил он словам и ласкам ложным, Он, с юных лет постигнувший людей?.. И прежний сняв венок — они венец терновый, Увитый лаврами, надели на него: Но иглы тайные сурово Язвили славное чело; Отравлены его последние мгновенья Коварным шепотом насмешливых невежд, И умер он — с напрасной жаждой мщенья, С досадой тайною обманутых надежд. Замолкли звуки чудных песен, Не раздаваться им опять: Приют певца угрюм и тесен, И на устах его печать. А вы, надменные потомки Известной подлостью прославленных отцов, Пятою рабскою поправшие обломки Игрою счастия обиженных родов! Вы, жадною толпой стоящие у трона, Свободы, Гения и Славы палачи! Таитесь вы под сению закона, Пред вами суд и правда — всё молчи!.. Но есть и божий суд, наперсники разврата! Есть грозный суд: он ждет; Он не доступен звону злата, И мысли, и дела он знает наперед. Тогда напрасно вы прибегнете к злословью: Оно вам не поможет вновь, И вы не смоете всей вашей черной кровью Поэта праведную кровь!

Сказка о добром царе, злом воеводе и бедном крестьянине

Николай Алексеевич Некрасов

Царь Аарон был ласков до народа, Да при нем был лютый воевода. Никого к царю не допускал, Мужиков порол и обирал; Добыл рубль — неси ему полтину, Сыпь в его амбары половину Изо ржи, пшеницы, конопли; Мужики ходили наги, босы, Ни мольбы народа, ни доносы До царя достигнуть не могли: У ворот, как пес, с нагайкой, лежа, Охранял покой его вельможа И, за ветром, стона не слыхал. Мужики ругались втихомолку, Да в ругне заглазной мало толку. Сила в том, что те же мужики Палачу снискали колпаки. Про терпенье русского народа Сам шутил однажды воевода: «В мире нет упрямей мужика. Так лежит под розгами безгласно, Что засечь разбойника опасно, В меру дать — задача нелегка». Но гремит подчас и не из тучи, — Пареньку, обутому в онучи, Раз господь сокровище послал: Про свою кручину напевая И за плугом медленно шагая, Что-то вдруг Ерема увидал. Поднимает — камень самоцветный!! Оробел крестьянин безответный, Не пропасть бы, думает, вконец, — И бежит с находкой во дворец. «Ты куда? — встречает воевода. — Вон! Не то нагайкой запорю!» — «Дело есть особенного рода, Я несу подарочек царю, Допусти!» Показывает камень: Словно солнца утреннего пламень, Блеск его играет и слепит. «Так и быть! — вельможа говорит. — Перейдешь ты трудную преграду, Только чур: монаршую награду Раздели со мною пополам». — «Вот те крест! Хоть всю тебе отдам!» Камень был действительно отменный: За такой подарок драгоценный Ставит царь Ереме полведра И дарит бочонок серебра. Повалился в ноги мужичонко. «Не возьму, царь-батюшка, бочонка, Мужику богачество не прок!» — «Так чего ж ты хочешь, мужичок?» — «Знаешь сам, мужицкая награда — Плеть да кнут, и мне другой не надо. Прикажи мне сотню палок дать, За тебя молиться буду вечно!» Возжалев крестьянина сердечно, «Получи!» — изволил царь сказать. Мужика стегают полегоньку, А мужик считает потихоньку: «Раз, два, три», — боится недонять. Как полста ему влепили в спину, «Стой теперь! — Ерема закричал. — Из награды царской половину Воеводе я пообещал!» Расспросив крестьянина подробно, Царь сказал, сверкнув очами злобно: «Наконец попался старый вор!» И велел исполнить уговор. Воеводу тут же разложили И полсотни счетом отпустили, Да таких, что полгода, почесть, Воеводе трудно было сесть.

Убийца

Павел Александрович Катенин

В селе Зажитном двор широкий, ‎Тесовая изба, Светлица и терем высокий, ‎Беленая труба. Ни в чем не скуден дом богатой: ‎Ни в хлебе, ни в вине, Ни в мягкой рухляди камчатой, ‎Ни в золотой казне. Хозяин, староста округа, ‎Родился сиротой, Без рода, племени и друга, ‎С одною нищетой. И с нею век бы жил детина; ‎Но сжалился мужик: Взял в дом, и как родного сына ‎Взрастил его старик. Большая чрез село дорога; ‎Он постоялой двор Держал, и с помощию Бога ‎Нажив его был скор. Но как от злых людей спастися? ‎Убогим быть беда; Богатым пуще берегися, ‎И горшего вреда. Купцы приехали к ночлегу ‎Однажды ввечеру, И рано в путь впрягли телегу ‎Назавтра поутру. Недолго спорили о плате, ‎И со двора долой; А сам хозяин на полате ‎Удавлен той порой. Тревога в доме; с понятыми ‎Настигли, и нашли: Они с пожитками своими ‎Хозяйские свезли. Нет слова молвить в оправданье, ‎И уголовный суд В Сибирь сослал их в наказанье, ‎В работу медных руд. А старика меж тем с моленьем ‎Предав навек земле, Приемыш получил с именьем ‎Чин старосты в селе. Но что чины, что деньги, слава, ‎Когда болит душа? Тогда ни почесть, ни забава, ‎Ни жизнь не хороша. Так из последней бьется силы Почти он десять лет; Ни дети, ни жена не милы, ‎Постыл весь белой свет. Один в лесу день целый бродит, ‎От встречного бежит, Глаз напролет всю ночь не сводит ‎И всё в окно глядит. Особенно когда день жаркий ‎Потухнет в ясну ночь, И светит в небе месяц яркий, ‎Он ни на миг не прочь. Все спят; но он один садится ‎К косящему окну. То засмеется, то смутится, ‎И смотрит на луну. Жена приметила повадки, ‎И страшен муж ей стал, И не поймет она загадки, ‎И просит, чтоб сказал. — «Хозяин! что не спишь ты ночи? Иль ночь тебе долга? И что на месяц пялишь очи, ‎Как будто на врага?» — «Молчи, жена: не бабье дело ‎Все мужни тайны знать; Скажи тебе — считай уж смело, ‎Не стерпишь не сболтать». — «Ах! нет, вот Бог тебе свидетель, ‎Не молвлю ни словца; Лишь всё скажи, мой благодетель, ‎С начала до конца». — «Будь так; скажу во что б ни стало. ‎Ты помнишь старика; Хоть на купцов сомненье пало, ‎Я с рук сбыл дурака». — «Как ты!» — «Да так: то было летом, ‎Вот помню как теперь, Незадолго перед рассветом; ‎Стояла настежь дверь. Вошел я в избу, на полате ‎Спал старой крепким сном; Надел уж петлю, да некстати ‎Тронул его узлом. Проснулся черт, и видит: худо! ‎Нет в доме ни души. «Убить меня тебе не чудо, ‎Пожалуй, задуши. Но помни слово: не обидит ‎Без казни ввек злодей; Есть там свидетель, Он увидит, ‎Когда здесь нет людей». Сказал и указал в окошко. ‎Со всех я дернул сил, Сам испугавшися немножко, ‎Что кем он мне грозил. Взглянул, а месяц тут проклятой ‎И смотрит на меня, И не устанет; а десятой ‎Уж год с того ведь дня. Да полно что! Ты нем ведь, Лысой! ‎Так не боюсь тебя; Гляди сычом, скаль зубы крысой, ‎Да знай лишь про себя». — Тут староста на месяц снова ‎С усмешкою взглянул; Потом, не говоря ни слова, ‎Улегся и заснул. Не спит жена: ей страх и совесть ‎Покоя не дают. Судьям доносит страшну повесть, ‎И за убийцей шлют. В речах он сбился от боязни, ‎Его попутал Бог, И, не стерпевши тяжкой казни, ‎Под нею он издох. Казнь Божья вслед злодею рыщет; ‎Обманет пусть людей, Но виноватого Бог сыщет: ‎Вот песни склад моей.

Княжнин! К тебе был строг судеб устав

Петр Вяземский

Княжнин! К тебе был строг судеб устав, И над тобой сшутил он необычно: «Вадим» твой был сожжен публично, А публику студит холодный твой «Росслав».