Почему Александр I отказался от названия Великого

Алексей Константинович Толстой

Сенат! Почто меня трактуешь как янтарь? Как редкое и вкусное варенье? Сенат! Я не Зевес, я просто бедный царь, Не я, а Саваоф унял крамол смятенье. За пользу общую я рад пролить свой сок, Но мир вам даровал не Александр, а рок. Хоть долго я, друзья, не скидывал рейтузы, Хотя среди тревог не спал недели три, Учтивости своей, друзья, заприте шлюзы И верьте, что мы все ерши — не осетры!

Похожие по настроению

Друзьям

Александр Сергеевич Пушкин

Нет, я не льстец, когда царю Хвалу свободную слагаю: Я смело чувства выражаю, Языком сердца говорю. Его я просто полюбил: Он бодро, честно правит нами; Россию вдруг он оживил Войной, надеждами, трудами. О нет, хоть юность в нем кипит, Но не жесток в нем дух державный: Тому, кого карает явно, Он втайне милости творит. Текла в изгнаньe жизнь моя, Влачил я с милыми разлуку, Но он мне царственную руку Простер — и с вами снова я. Во мне почтил он вдохновенье, Освободил он мысль мою, И я ль, в сердечном умиленье, Ему хвалы не воспою? Я льстец! Нет, братья, льстец лукав: Он горе на царя накличет, Он из его державных прав Одну лишь милость ограничит. Он скажет: презирай народ, Глуши природы голос нежный, Он скажет: просвещенья плод — Разврат и некий дух мятежный! Беда стране, где раб и льстец Одни приближены к престолу, А небом избранный певец Молчит, потупя очи долу.

Почто, мой друг, почто слеза из глаз катится…

Александр Николаевич Радищев

— Почто, мой друг, почто слеза из глаз катится, Почто безвременно печалью дух крушится? Ты бедствен не один! Иной среди утех Всесчастлив кажется, но знает ли, что смех? Улыбка на устах его воссесть не может, Змия раскаянья преступно сердце гложет, — Властитель мира, царь, он носит в сердце ад. — Мне пользует ли то? Лишен друзей и чад, Скитаться по лесам, в пустынях осужденный, Претящей властию отвсюду окруженный, На что мне жить, когда мой век стал бесполезен? — Воспомни прежни дни, когда ты был любезен Всем знающим тебя, соотчичам, друзьям, Когда во льстящей мгле являлось все очам, Когда во власти был, веселий на престоле; Когда рок следовал твоей, казалось, воле, Когда один твой взор счастливых сделать мог. — Блаженством все сие я почитать не мог. Богатство, власть моя лишь зависть умножали; В одежде дружества злодеи предстояли; Вслед честолюбию забот собранье шло; Злодейство правый суд и судию кляло; Злоречие, нося бесстрастия личину, И непорочнейшим делам моим причину Коварну, смрадную старалось приписать И добродетели порочный вид придать. Благодеянию возмездьем огорченье. — Среди превратности что ж было в утешенье? — Душа незлобная и сердце непорочно. — Скончай же жалобы, подъятые бессрочно. Или в пороки впал и гнусность возлюбил, Или чувствительность из сердца истребил? — Душа моя во мне, я тот же, что я был. — Дела твои с тобой, душа твоя с тобою. Престань стенать. Кто мог всесильною рукою И сердце любяще, и душу нежну дать, К утехам может тот тебя опять воззвать. А если твоего сна совесть не тревожит И память прежних дел печаль твою не множит, То верь, что всем бедам уж близок стал конец. Закон незыблемый поставил всеотец, Чтоб обновление из недр премен рождалось, Чтоб все крушением в природе обновлялось, Чтоб смерть давала жизнь и жизнь давала смерть, — То шествие судьбы возможно ли претерть? На восходящую воззри теперь денницу, На лучезарную ее зри колесницу: Из недр густейшей мглы, смертообразна сна, Возобновленну жизнь земле несет она. — Се живоносное светило возблистало И утренни мечты от глаз моих прогнало, Приятный тихий сон телесность обновил, И в сердце паки я надежду ощутил. — Подобно ей печаль в веселье претворится, Оружьем радости вся горесть низложится, На крыльях радости умчится скорбь твоя, Мужайся и будь тверд, с тобой пребуду я.

Льву Толстому

Андрей Белый

Ты — великан, годами смятый. Кого когда-то зрел и я — Ты вот бредешь от курной хаты, Клюкою времени грозя. Тебя стремит на склон горбатый В поля простертая стезя. Падешь ты, как мороз косматый, На мыслей наших зеленя. Да заклеймит простор громовый Наш легкомысленный позор! Старик лихой, старик пурговый Из грозных косм подъемлет взор,— Нам произносит свой суровый, Свой неизбежный приговор. Упорно ком бремен свинцовый Рукою ветхою простер. Ты — молньей лязгнувшее Время — Как туча градная склонен: Твое нам заслоняет темя Златистый, чистый неба склон, Да давит каменное бремя Наш мимолетный жизни сон… Обрушь его в иное племя, Во тьму иных, глухих времен.

Гений-хранитель

Антон Антонович Дельвиг

Грустный душою и сердцем больной, я на одр мой недавно Кинулся, плакать хотел — не мог и роптал на бессмертных. Все испытанья, все муки, меня повстречавшие в жизни, Снова, казалось, и вместе на душу тяжелые пали. Я утомился, и сон в меня усыпленье пролил: Вижу — лежу я на камне, покрытый весь ранами, цепи Руки мои бременят, надо мною стоит и рыдает Юноша светлый, крылатый — созданье творящего Зевса. «Бедный товарищ, терпенье!» — он молвил мне. (Сладость внезапно В грудь мою полилась, и я жадно стал дивного слушать) «Я твой гений-хранитель! вижу улыбку укора, Вижу болезненный взгляд твой, страдалец невинный, и плачу. Боги позволили мне в сновиденьи предутреннем ныне Горе с тобой разделить и их оправдать пред тобою. Любят смертных они, и уж радость по воле их ждет вас С мрачной ладьи принять и вести в обитель награды. Но доколе вы здесь, вы игралище мощного рока; Властный, законы ужастные пишет он паркам суровым. Эрмий со мною (тебя еще не было) послан был Зевсом Миг возвестить, когда им впрясть нить своей жизни. Вняли веленью они и к делу руки простерли. Я подошел к ним, каждую собственным именем н’азвал, Низко главу наклонил и молил, всех вместе и розно, Ровно нить сию прясть иль в начале ее перерезать. Нет! И просьбы и слезы были напрасны! Дико Песню запели они и в перстах вретено закружилось».

Не пора ль из души старый вымести сор (из Гейне)

Аполлон Григорьев

Не пора ль из души старый вымести сор Давно прожитого наследия? Я с тобою, мой друг, как искусный актер, Разыгрывал долго комедию. Романтический стиль отражается во всем (Был романтик в любви и искусстве я), Палладинский мой плащ весь блистал серебром, Изливал я сладчайшие чувствия. Но ведь странно, что вот и теперь, как гожусь Уж не в рыцари больше-в медведи я, Всё какой-то безумной тоскою томлюсь, Словно прежняя длится комедия. О мой боже, должно быть, и сам я не знал, Что был не актер, а страдающий И что, с смертною язвою в груди, представлял Я сцену: «Боец умирающий».

К***

Евгений Абрамович Боратынский

Не бойся едких осуждений, Но упоительных похвал: Не раз в чаду их мощный гений Сном расслабленья засыпал. Когда, доверясь их измене, Уже готов у моды ты Взять на венок своей Камене Ее тафтяные цветы; Прости, я громко негодую; Прости, наставник и пророк, Я с укоризной указую Тебе на лавровый венок. Когда по ребрам крепко стиснут Пегас удалым седоком, Не горе, ежели прихлыстнут Его критическим хлыстом.

Наполеон III

Федор Иванович Тютчев

И ты свершил свой подвиг роковой, Великих сил двусмысленный наследник, Муж не судеб, а муж случайности слепой, Ты сфинкс, разгаданный и пошлою толпой, Но правды Божьей, не земной, Неотразимый проповедник, Ты миру доказал на деле, Как шатко все, в чем этой правды нет: Ты, целых двадцать бурных лет Мир волновавший — и без цели, Ты много в мире лжи посеял, И много бурь ты возрастил, И уцелевшего рассеял, И собранного расточил! Народ, взложивший на тебя венец, Ты ложью развратил и погубил вконец; И, верный своему призванью, Оторопевший мир, игрой своей смутя, Как неразумное дитя, Ты предал долгому шатанью. Спасенья нет в насилье и во лжи, Как ни орудуй ими смело, Для человеческой души, Для человеческого дела. Знай, торжествующий, кто б ныне ни был он, Во всеоружии насилья и обмана, Придет и твой черед, и поздно или рано, Ты ими ж будешь побежден! Но в искупленье темных дел Ты миру завещал один урок великий: Да вразумятся им народы и владыки И всякий, кто б тебе соревновать хотел; — Лишь там, лишь в той семье народной, Где с властью высшею живая связь слышна, И где она закреплена Взаимной верою и совестью свободной, Где святы все ее условья, И ей народ одушевлен — Стоит ли у престола он Иль бодрствует у изголовья Одра, где царский сын лежал, И весь народ еще недавно Тот одр болезни окружал Своей молитвой православной, — О, тут измене места нет, Ни разновидным ухищреньям, И крайне жалок был бы тот, Кто б этот оскорбил народ Иль клеветой, иль подозреньем.

Александру I

Кондратий Рылеев

Ужасен времени полет И для самих любимцев славы! Еще, о царь, в пучину лет Умчался год твоей державы — Но не прошла еще пора, Наперекор судьбе и року, Как прежде, быть творцом добра И грозным одному пороку. Обетом связанный святым Идти вослед Екатерине, Ты будешь подданным своим Послом небес, как был доныне. Ты понял долг святой царя, Ты знаешь цену человека, И, к благу общему горя, Ты разгадал потребность века. Благотворить — героев цель. Для сердца твоего не чужды Права народов и земель И их существенные нужды. О царь! Весь мир глядит на нас И ждет иль рабства, иль свободы! Лишь Александров может глас От бурь и бед спасать народы… Смотри — священная война! Земля потомков Фемистокла Костьми сынов удобрена И кровью греческой промокла. Быть может, яростью дыша, Эллады жен не внемля стону, Афины взяв, Куршид-паша Крушит последнюю колонну. Взгляни на Запад! — там в борьбе Власть незаконная с законной, И брошен собственной судьбе С царем испанец непреклонный. Везде брожение умов, Везде иль жалобы, иль стоны, Оружий гром, иль звук оков, Иль упадающие троны. Равно ужасны для людей И мятежи и самовластье. Гроза народов и царей — Не им доставить миру счастье! Опасны для венчанных глав Не частных лиц вражды и страсти, А дерзкое презренье прав, Чрезмерность иль дремота власти. Спеши ж, монарх, на подвиг свой, Как витязь правды и свободы, На подвиг славный и святой — С царями примирять народы! Не верь внушениям чужим, Страшись коварных душ искусства: Судьями подвигам твоим — И мир и собственные чувства.

Элегия (Свободы гордой вдохновенье.)

Николай Языков

Свободы гордой вдохновенье! Тебя не слушает народ: Оно молчит, святое мщенье, И на царя не восстает. Пред адской силой самовластья, Покорны вечному ярму, Сердца не чувствуют несчастья И ум не верует уму. Я видел рабскую Россию: Перед святыней алтаря, Гремя цепьми, склонивши выю, Она молилась за царя.

Толстому (Американец и цыган)

Петр Вяземский

Американец и цыган, На свете нравственном загадка, Которого, как лихорадка, Мятежных склонностей дурман Или страстей кипящих схватка Всегда из края мечет в край, Из рая в ад, из ада в ран! Которого душа есть пламень, А ум — холодный эгоист; Под бурей рока — твердый камень! В волненье страсти — легкий лист! Куда ж меня нелегкий тащит И мой раздутый стих таращит, Как стих того торговца од, Который на осьмушку смысла Пуд слов с прибавкой выдает? Здесь муза брода не найдет: Она над бездною повисла. Как ей спуститься без хлопот И как, не дав толчка рассудку И не споткнувшись на пути, От нравственных стихов сойти Прямой дорогою к желудку? Но, впрочем, я слыхал не раз, Что наш желудок — чувств властитель И помышлений всех запас. Поэт, политик, победитель — Все от него успеха ждут: Судьба народов им решится; В желудке пища не сварится — И не созреет славный труд; Министр объелся: сквозь дремоту Секретаря прочел работу — И гибель царства подписал. Тот натощак бессмертья ищет, Но он за драмой в зубы свищет — И свет поэта освистал. К тому же любопытным ухом Умеешь всем речам внимать; И если возвышенным духом Подчас ты унижаешь знать, Зато ты граф природный брюхом И всем сиятельным под стать! Ты знаешь цену Кондильяку, В Вольтере любишь шуток дар И платишь сердцем дань Жан-Жаку, Но хуже ль лучших наших бар Ценить умеешь кулебяку И жирной стерляди развар? Ну, слава богу! Пусть с дороги Стихомаранья лютый бес Кидал меня то в ров, то в лес, Но я, хоть поизбивши ноги, До цели наконец долез. О кухне речь — о знаменитый Обжор властитель, друг и бог! О, если, сочный и упитый, Достойным быть мой стих бы мог Твоей щедроты плодовитой! Приправь и разогрей мой слог, Пусть будет он, тебе угодный, Душист, как с трюфлями пирог, И вкусен, как каплун дородный! Прочь Феб! и двор его голодный! Я не прошу себе венка: Меня не взманит лавр бесплодный! Слепого случая рука Пусть ставит на показ народный Зажиточного дурака — Проситься в дураки не буду! Я не прошусь закинуть уду В колодезь к истине сухой: Ложь лучше истины иной! Я не прошу у благодати Втереть меня к библейской знати И по кресту вести к крестам, {*} Ни ко двору, ни к небесам. Просить себе того-другого С поклонами я не спешу: Мне нужен повар — от Толстого Я только повару прошу!