Отрывок
(РЕЧЬ ИДЕТ О БАРОНЕ ВЕЛЬО) 1Разных лент схватил он радугу, Дело ж почты — дело дрянь: Адресованные в Ладогу, Письма едут в Еривань. 2Телеграммы заблуждаются По неведомым путям, Иль совсем не получаются, Иль со вздором пополам. 3Пишет к другу друг встревоженный: «Твоего взял сына тиф!» Тот читает, что таможенный Изменяется тариф. 4Пишет в Рыльск Петров к Сазонову: «Наши цены поднялись» — Телеграмма ж к Артамонову Так и катится в Тифлис. 5Много вышло злополучия Через это и вреда; Одного такого случая Не забуду никогда:б Телеграфною депешею Городничий извещен, Что «идет колонной пешею На него Hаполеон». 7Город весь пришел в волнение, Всполошился мал и стар; Запирается правление, Разбегается базар. 8Пошептавшись, Фекла с Домною Испекли по пирогу И за дверию огромною Припасают кочергу. 9Сам помощник городничего В них поддерживает дух И к заставе с рынка птичьего Инвалидов ставит двух. 10Вся семья купцов Ворониных Заболела наповал, Поп о древних вавилонянах В церкве проповедь сказал. 11Городничиха сбирается Уж на жертву, как Юдифь, Косметиком натирается, Городничий еле жив. 12Недоступна чувству узкому, Дочь их рядится сама; Говорит: «К вождю французскому Я хочу идти с мама! 13Вместе в жертву, чай, с охотою Примет нас Наполеон; Ах, зачем пришел с пехотою, А не с конницею он!» 14И в заставу, бредя кровию, Мать и дочь идут пешком, Тащут старую Прасковию За собой с пустым мешком. 15До зари за огородами Вместе бродят дочь и мать, Но грядущего с народами Бонапарта не видать. 16Неудачею печалимы, Приплелись они домой: «Ни вождя не отыскали мы, Ни колонны никакой! 17Видно, все, и с квартирьерами, Провалились на мосту, Что построен инженерами О великом о посту!» 18Городничий удивляется: «Что же видели вы там?» «Только видели: валяется У заставы всякий хлам, 19Да дорогой с поросятами Шла Аверкина свинья; Мы ее толкнули пятами Мимоходом, дочь и я; 20Да дьячок отца Виталия С нами встретился, пострел, Но и он-то нас, каналия, Обесчестить не хотел!» 21Городничий обижается: «Вишь, мошенник, грубиян! Пусть же мне не попадается В первый раз, как будет пьян! 22Но, однако же, вы видели Аванпост или пикет?» «Ах, папаша, нас обидели, И пикета даже нет!» 23Городничий изумляется, Сам в уезд летит стремглав И в Конторе там справляется, Что сдано на телеграф? 24Суть депеши скоро сыскана, Просто значилося в ней: «Под чиновника Распрыскина Выдать тройку лошадей».
Похожие по настроению
Воевода
Александр Сергеевич Пушкин
Поздно ночью из похода Воротился воевода. Он слугам велит молчать; В спальню кинулся к постеле; Дернул полог… В самом деле! Никого; пуста кровать. И, мрачнее черной ночи, Он потупил грозны очи, Стал крутить свой сивый ус… Рукава назад закинул, Вышел вон, замок задвинул; «Гей, ты, кликнул, чертов кус! А зачем нет у забора Ни собаки, ни затвора? Я вас, хамы!.. Дай ружье; Приготовь мешок, веревку, Да сними с гвоздя винтовку. Ну, за мною!.. Я ж ее!» Пан и хлопец под забором Тихим крадутся дозором, Входят в сад — и сквозь ветвей, На скамейке у фонтана, В белом платье, видят, панна И мужчина перед ней. Говорит он: «Все пропало, Чем лишь только я, бывало, Наслаждался, что любил: Белой груди воздыханье, Нежной ручки пожиманье… Воевода все купил. Сколько лет тобой страдал я, Сколько лет тебя искал я! От меня ты отперлась. Не искал он, не страдал он; Серебром лишь побряцал он, И ему ты отдалась. Я скакал во мраке ночи Милой панны видеть очи, Руку нежную пожать; Пожелать для новоселья Много лет ей и веселья, И потом навек бежать». Панна плачет и тоскует, Он колени ей целует, А сквозь ветви те глядят, Ружья наземь опустили, По патрону откусили, Вбили шомполом заряд. Подступили осторожно. «Пан мой, целить мне не можно, — Бедный хлопец прошептал: — Ветер, что ли; плачут очи, Дрожь берет; в руках нет мочи, Порох в полку не попал.» «Тише ты, гайдучье племя! Будешь плакать, дай мне время! Сыпь на полку… Наводи… Цель ей в лоб. Левее… выше. С паном справлюсь сам. Потише; Прежде я; ты погоди». Выстрел по саду раздался. Хлопец пана не дождался; Воевода закричал, Воевода пошатнулся… Хлопец, видно, промахнулся: Прямо в лоб ему попал.
У приказных ворот собирался народ
Алексей Константинович Толстой
У приказных ворот собирался народ Густо; Говорит в простоте, что в его животе Пусто. «Дурачье! — сказал дьяк. — Из вас должен быть всяк В теле: Еще в думе вчера мы с трудом осетра Съели!»На базар мужик вез через реку обоз Пакли; Мужичок-то, вишь, прост, знай, везет через мост, Так ли? «Вишь, дурак! — сказал дьяк. — Тебе мост, чай, пустяк, Дудки? Ты б его поберег, ведь плыли ж поперек Утки!»Как у Васьки Волчка вор стянул гусака, Вишь ты! В полотенце свернул, да поймал караул Ништо! Дьяк сказал: «Дурачье! Полотенце-то чье? Васьки? Стало, Васька и тать, стало, Ваське и дать Таску!»Пришел к дьяку больной; говорит: «Ой, ой, ой, Дьяче! Очень больно нутру, а уж вот поутру Паче. И не лечь, и не сесть, и не можно мне съесть Столько!» — «Вишь, дурак! — сказал дьяк. — Ну не ешь натощак — Только!»Пришел к дьяку истец, говорит: «Ты отец Бедных; Кабы ты мне помог — видишь денег мешок Медных, — Я б те всыпал, ей-ей, в шапку десять рублей, Шутка!» «Сыпь сейчас, — сказал дьяк, подставляя колпак, — Ну-тка!»
Князю Вяземскому («Есть телеграф за неименьем ног…»)
Федор Иванович Тютчев
Есть телеграф за неименьем ног! Неси он к Вам мой стих полубольной. Да сохранит вас милосердный Бог От всяких дрязг, волнений и тревог, И от бессонницы ночной.
Повесить его (Стихотворение в прозе)
Иван Сергеевич Тургенев
— Это случилось в 1805 году, — начал мой старый знакомый, — незадолго до Аустерлица. Полк, в котором я служил офицером, стоял на квартирах в Моравии. Нам было строго запрещено беспокоить и притеснять жителей; они и так смотрели на нас косо, хоть мы и считались союзниками. У меня был денщик, бывший крепостной моей матери, Егор по имени. Человек он был честный и смирный; я знал его с детства и обращался с ним как с другом. Вот однажды в доме, где я жил, поднялись бранчивые крики, вопли: у хозяйки украли двух кур, и она в этой краже обвиняла моего денщика. Он оправдывался, призывал меня в свидетели… «Станет он красть, он, Егор Автамонов!» Я уверял хозяйку в честности Егора, но она ничего слушать не хотела. Вдруг вдоль улицы раздался дружный конский топот: то сам главнокомандующий проезжал со своим штабом. Он ехал шагом, толстый, обрюзглый, с понурой головой и свислыми на грудь эполетами. Хозяйка увидала его — и, бросившись наперерез его лошади, пала на колени — и вся растерзанная, простоволосая, начала громко жаловаться на моего денщика, указывала на него рукою. — Господин генерал! — кричала она, — ваше сиятельство! Рассудите! Помогите! Спасите! Этот солдат меня ограбил! Егор стоял на пороге дома, вытянувшись в струнку, с шапкой в руке, даже грудь выставил и ноги сдвинул, как часовой, — и хоть бы слово! Смутил ли его весь этот остановившийся посреди улицы генералитет, окаменел ли он перед налетающей бедою — только стоит мой Егор да мигает глазами — а сам бел, как глина! Главнокомандующий бросил на него рассеянный и угрюмый взгляд, промычал сердито: — Ну?.. Стоит Егор как истукан и зубы оскалил! Со стороны посмотреть: словно смеется человек. Тогда главнокомандующий промолвил отрывисто: — Повесить его! — толкнул лошадь под бока и двинулся дальше — сперва опять-таки шагом, а потом шибкой рысью. Весь штаб помчался вслед за ним; один только адъютант, повернувшись на седле, взглянул мельком на Егора. Ослушаться было невозможно… Егора тотчас схватили и повели на казнь. Тут он совсем помертвел — и только раза два с трудом воскликнул: — Батюшки! батюшки! — а потом вполголоса: — Видит бог — не я! Горько, горько заплакал он, прощаясь со мною. Я был в отчаянии. — Егор! Егор! — кричал я, — как же ты это ничего не сказал генералу! — Видит бог, не я, — повторял, всхлипывая, бедняк. Сама хозяйка ужаснулась. Она никак не ожидала такого страшного решения и в свою очередь разревелась! Начала умолять всех и каждого о пощаде, уверяла, что куры ее отыскались, что она сама готова всё объяснить… Разумеется, всё это ни к чему не послужило. Военные, сударь, порядки! Дисциплина! Хозяйка рыдала всё громче и громче. Егор, которого священник уже исповедал и причастил, обратился ко мне: — Скажите ей, ваше благородие, чтоб она не убивалась… Ведь я ей простил. Мой знакомый повторил эти последние слова своего слуги, прошептал: «Егорушка, голубчик, праведник!» — и слезы закапали по его старым щекам.
Бойня
Максимилиан Александрович Волошин
(ФЕОДОСИЯ, ДЕКАБРЬ 192O) Отчего, встречаясь, бледнеют люди И не смеют друг другу глядеть в глаза? Отчего у девушек в белых повязках Восковые лица и круги у глаз? Отчего под вечер пустеет город? Для кого солдаты оцепляют путь? Зачем с таким лязгом распахивают ворота? Сегодня сколько? полтораста? сто? Куда их гонят вдоль черных улиц, Ослепших окон, глухих дверей? Как рвет и крутит восточный ветер, И жжет, и режет, и бьет плетьми! Отчего за Чумной, по дороге к свалкам Брошен скомканный кружевной платок? Зачем уронен клочок бумаги? Перчатка, нательный крестик, чулок? Чье имя написано карандашом на камне? Что нацарапано гвоздем на стене? Чей голос грубо оборвал команду? Почему так сразу стихли шаги? Что хлестнуло во мраке так резко и четко? Что делали торопливо и молча потом? Зачем, уходя, затянули песню? Кто стонал так долго, а после стих? Чье ухо вслушивалось в шорохи ночи? Кто бежал, оставляя кровавый след? Кто стучался и бился в ворота и ставни? Раскрылась ли чья-нибудь дверь перед ним? Отчего пред рассветом к исходу ночи Причитает ветер за Карантином: — «Носят ведрами спелые грозды, Валят ягоды в глубокий ров. Ах, не грозды носят — юношей гонят К черному точилу, давят вино, Пулеметом дробят их кости и кольем Протыкают яму до самого дна. Уж до края полно давило кровью, Зачервленели терновник и полынь кругом. Прохватит морозом свежие грозды, Зажелтеет плоть, заиндевеют волоса». Кто у часовни Ильи-Пророка На рассвете плачет, закрывая лицо? Кого отгоняют прикладами солдаты: — «Не реви — собакам собачья смерть!» А она не уходит, а всё плачет и плачет И отвечает солдату, глядя в глаза: — «Разве я плачу о тех, кто умер? Плачу о тех, кому долго жить…»
Еще 13 восьмистиший
Наталья Горбаневская
Станция метро какого-то святого, имени чьего не вычесть, ни прочесть. Утро — как ситро до дна загазирова- но — но ничего, была бы только честь. Отлипни от компьютера и выйди вся, чтоб мир обнять пятью стира- ющимися… Чтоб лист и куст под дождичком и зреть, и есть, и ощупью, как ножичком, насквозь пролезть. Сантиметрика стиха и квадратная — стихов, не лузга, не шелуха, соло, соло, а не хор, соло, соло — значит, соль, соле мио, посоли шелестящую юдоль шелушащейся земли. Сократ, ты доблестный муж, но дурной супруг, твоя Ксантиппа оклеветана в веках стократ, и незаслуженно, да и к тому ж однажды вдруг ее имя как щит на руках суфражетки воздвигнут… Так вот за что ты испил цикуту, за девятнадцатый-двадцатый век нашей эры. Человек без сил на пиру говорит Платону: «За какую чушь я умру». Как цитату из графа Толстого, миллионы шептали: «За что?» А за то, что растленное слово над убогой вселенной взошло. Ослепленные жаром и яром, лбы и выи послушно клоня… И остались за кругом Полярным — не шепча, никого не кляня. Пафос переходит в патетику, этика теснит эстетику. Спасительная ирония? — Нет, пожалуйста, кроме меня. На берегах идиллии, на пастбищах буколики, давай ищи иди меня, отыщешь ли? Нисколько. Синее море, белый пароход. Белое горе, последний поход. Ты не плачь, Маруся, приезжай в Париж, «поэтами воспетый от погребов до крыш». Хруст. Это хворосту воз из лесу медленно в гору. Значит: «Постой, паровоз». Значит: груженому фору. Груз. Это гравий хрустит на тормознувшей платформе. Стрелочник ждет, анархист, с бомбою при семафоре. Наглости, дерзости, натиска или и впрямь наплевательства неистощимый родник… Да над водой не поник тополь ли, клен ли классический, вычленен, вычищен, вычислен, вычитан до запятых — чёрта ли лысого в них? Вытекая из устья и впадая в исток, все твержу наизусть я: «Дайте срок — дали срок». Из потьмы захолустья заглянуть на чаек в ваши кущи. И пусть я не река, ручеек. Ручья вода — вода ничья, безумец, пей, и пей, мудрец, и только очередь с плеча положит пьющему конец. И будет пить полдневный жар и видеть сам себя во сне, как он бежал — не добежал, лицом к ручью или к стене. Ни драмы, ни трагедии, билет в руке зажми. Уедете, приедете и будете людьми. Но за столом обеденным пустой зияет стул. На паперти в Обыденном патруль ли, караул… Ничего себе неделька начинается: новогодняя индейка в печи мается, всё в чаду — летосчисленье, хлеб и маятник, и возводит населенье себе памятник.
За спиной свистит шрапнель
Наталья Крандиевская-Толстая
За спиной свистит шрапнель. Каждый кончик нерва взвинчен. Бабий голос сквозь метель: «А у Льва Толстого нынче Выдавали мервишель!»Мервишель? У Льва Толстого? Снится, что ли, этот бред? Заметает вьюга след. Ни фонарика живого, Ни звезды на небе нет.
Per obbedir la (С вашего разрешения)
Петр Вяземский
«Per obbedir la», что ни спросишь — На всё готовый здесь ответ: Ну, словно власть в руке ты носишь Вертеть, как хочешь, целый свет. Поутру спросишь о погоде: «Per obbedir la, хороша». Спроси о бедности в народе: «Per obbedir la, нет гроша». Какая вонь у вас в канале! «Per obbedir la, вонь и есть». Бог деток дал тебе, Пасквале? «Per obbedir la, дочек шесть». Я ночью слышал три удара: «Per obbedir la, гром гремел». Я видел зарево пожара: «Per obbedir la, дом сгорел». Давно ли, Беппо, ты уж вдовый? «Per obbedir la, с год тому». В дом не возьмешь ли женки новой? «Per obbedir la, что ж, возьму». Я слышал о твоей печали: Разбойники вошли в твой дом? «Per obbedir la, обокрали, И я остался ни при чем». Кто запрещает здесь спектакли? «Per obbedir la, комитет». Но комитет ваш не дурак ли? «Per obbedir la, толку нет». Ты не в ладах с своей женою, Тебя измучила она? «Признаться больно, а не скрою, Per obbedir la, неверна». Любовник есть у этой донны? «Per obbedir la, даже три». Что ж муж? «Per obbedir la, жены Перехитрят, как ни смотри». А буря барку потопила? «Per obbedir la, и с людьми». О, баста, баста, грудь изныла От ваших слов, провал возьми! Типун вам на язык, сороки, С per obbedir la роковым. Как, вонь, грабеж, пожар, пороки, Беды с последствием своим, Неверность жен, людей проказы И то, что есть, и что прошло, Про всё и обо всех рассказы, Рожденье, смерть, и смех, и зло — Всё ждет, как щучьего веленья, Чтоб словом грянул я одним, И всё падет без исключенья Пред всемогуществом моим?! Нет, отрекаюсь я от власти И вместе от вопросов всех, Чтоб сплетни все и все напасти Не брать мне на душу, как грех.
Леля
Владимир Бенедиктов
На стол облокотясь и, чтоб прогнать тоску, Журнала нового по свежему листку Глазами томными рассеянно блуждая, Вся в трауре, вдова сидела молодая — И замечталась вдруг, а маленькая дочь От милой вдовушки не отходила прочь, То шелк своих кудрей ей на руку бросала, То с нежной лаской ей колени целовала, То, скорчась, у ее укладывалась ног И согревала их дыханьем. Вдруг — звонок В передней, — девочка в испуге задрожала, Вскочила, побледнев, и мигом побежала Узнать скорее: кто? — как бы самой судьбой Входящий прислан был. ‘Что, Леля, что с тобой?’ Но Леля унеслась и ничего не слышит, И вскоре смутная вернулась, еле дышит: ‘Ах! Почтальон! Письмо!’ — ‘Ну, что ж такое? Дрянь! Чего ж пугаться тут? Как глупо! В угол стань!’ И девочка в углу стоит и наблюдает, Как маменька письмо внимательно читает; Сперва она его чуть в руки лишь взяла — На розовых устах улыбка расцвела, А там, чем далее в особенность и в частность Приятных этих строк она вникает, — ясность Заметно, видимо с начала до конца, Торжественно растет в чертах ее лица, — А Леля между тем за этим проясненьем Следила пристально с недетским разуменьем, И мысль ей на чело как облако легла И тонкой складочкой между бровей прошла, И в глазках у нее пары туманной мысли В две крупные слезы скруглились и нависли. Бог знает, что тогда вообразилось ей! Вдруг — голос матери: ‘Поди сюда скорей. Что ж, Леля, слышишь ли? Ну вот! Что это значит, Опять нахмурилась! Вот дурочка-то! Плачет! Ну, поцелуй меня! О чем твоя печаль? Чем ты огорчена? Чем?’ — ‘Мне папашу жаль’. — ‘Бог взял его к себе. Он даст тебе другого, Быть может, папеньку, красавца, молодого, Военного; а тот, что умер, был уж стар. Ты помнишь — приезжал к нам тот усач, гусар? А? Помнишь — привозил еще тебе конфеты? Вот — пишет он ко мне: он хочет, чтоб одеты Мы были в новые, цветные платья; дом Нам купит каменный, и жить мы будем в нем, И принимать гостей, и танцевать. Ты рада?’ Но девочка в слезах прохныкала: ‘Не надо’, — ‘Ну, не капризничай! Покойного отца Нельзя уж воротить. Он дожил до конца. Он долго болен был, — за ним уж как прилежно Ухаживала я, о нем заботясь нежно! Притом мы в бедности томились сколько лет! Его любила я, ты это знаешь…’ — ‘Нет! Ты не любила’. — ‘Вздор! Неправда! Вот обяжешь Меня ты, если так при посторонних скажешь, Девчонка дерзкая! Ты не должна и сметь Судить о том, чего не можешь разуметь. Отец твой жизнию со мною был доволен Всегда’. — ‘А вот, мама, он был уж очень болен — До смерти за два дня, я помню, ночь была, — Он стонет, охает, я слышу, ты спала; На цыпочках к дверям подкралась и оттуда Из-за дверей кричу: ‘Тебе, папаша, худо?’ А он ответил мне: ‘Нет, ничего, я слаб, Не спится, холодно мне, Леля, я озяб. А ты зачем не спишь? Усни! Господь с тобою! Запри плотнее дверь! А то я беспокою Своими стонами вас всех. Вот — замолчу, Всё скоро кончится. Утихну. Не хочу Надоедать другим’. — Мне инда страшно стало, И сердце у меня так билось, так стучало!.. Мне было крепко жаль папаши. Вся дрожу И говорю: ‘Вот я мамашу разбужу, Она сейчас тебя согреет, приголубит’. А он сказал: ‘Оставь. — И так вздохнувши — ух! — Прибавил, чуть дыша и уж почти не вслух, Да я подслушала: — Она… меня… не любит’. Вот видишь! Разве то была неправда? Вряд! Ведь перед смертью все уж правду говорят’.
Чека
Владимир Нарбут
1Оранжевый на солнце дым и перестук автомобильный. Мы дерево опередим: отпрыгни, граб, в проулок пыльный. Колючей проволоки низ лоскут схватил на повороте. — Ну, что, товарищ? — Не ленись, спроси о караульной роте. Проглатывает кабинет, и — пес, потягиваясь, трется у кресла кожаного. Нет: живой и на портрете Троцкий! Контрреволюция не спит: все заговор за заговором. Пощупать надо бы РОПИТ. А завтра… Да, в часу котором? По делу 1106 (в дверях матрос и брюки клешем) перо в чернила — справку: — Есть. — И снова отдан разум ношам. И бремя первое — тоска, сверчок, поющий дни и ночи: ни погубить, ни приласкать, а жизнь — все глуше, все короче. До боли гол и ярок путь — вторая мертвая обуза. Ты небо свежее забудь, душа, подернутая блузой! Учись спокойствию, душа, и будь бесстрастна — бремя третье. Расплющивая и круша, вращает жернов лихолетье. Истыкан пулею шпион, и спекулянт — в истоме жуткой. А кабинет, как пансион, где фрейлина да институтки. И цедят золото часы, песка накапливая конус, чтоб жало тонкое косы лизало красные законы; чтоб сыпкий и сухой песок швырнуть на ветер смелой жменей, чтоб на фортуны колесо рабочий наметнулся ремень! 2Не загар, а малиновый пепел, и напудрены густо ключицы. Не могло это, Герман, случиться, что вошел ты, взглянул и — как не был! Революции бьют барабаны, и чеканит Чека гильотину. .. Но старуха в наколке трясется и на мертвом проспекте бормочет. Не от вас ли чего она хочет, Александр, Елисеев, Высоцкий? И суровое Гоголя бремя, обомшелая сфинксова лапа не пугаются медного храпа жеребца над гадюкой, о Герман! Как забыть о громоздком уроне? Как не помнить гвоздей пулемета? А Россия? — Все та же дремота В Петербурге и на Ланжероне: и все той же малиновой пудрой посыпаются в полдень ключицы; и стучится, стучится, стучится та же кровь, так же пьяно и мудро…
Другие стихи этого автора
Всего: 220Вот уж снег последний в поле тает
Алексей Константинович Толстой
Вот уж снег последний в поле тает, Теплый пар восходит от земли, И кувшинчик синий расцветает, И зовут друг друга журавли.Юный лес, в зеленый дым одетый, Теплых гроз нетерпеливо ждет; Всё весны дыханием согрето, Всё кругом и любит и поет;Утром небо ясно и прозрачно. Ночью звезды светят так светло; Отчего ж в душе твоей так мрачно И зачем на сердце тяжело?Грустно жить тебе, о друг, я знаю, И понятна мне твоя печаль: Отлетела б ты к родному краю И земной весны тебе не жаль…
Грядой клубится белою
Алексей Константинович Толстой
Грядой клубится белою Над озером туман; Тоскою добрый молодец И горем обуян. Не довеку белеется Туманная гряда, Рассеется, развеется, А горе никогда!
Замолкнул гром, шуметь гроза устала
Алексей Константинович Толстой
Замолкнул гром, шуметь гроза устала, Светлеют небеса, Меж черных туч приветно засияла Лазури полоса; Еще дрожат цветы, полны водою И пылью золотой, — О, не топчи их с новою враждою Презрительной пятой!
То было раннею весной
Алексей Константинович Толстой
То было раннею весной, Трава едва всходила, Ручьи текли, не парил зной, И зелень рощ сквозила; Труба пастушья поутру Еще не пела звонко, И в завитках еще в бору Был папоротник тонкий. То было раннею весной, В тени берез то было, Когда с улыбкой предо мной Ты очи опустила. То на любовь мою в ответ Ты опустила вежды — О жизнь! о лес! о солнца свет! О юность! о надежды! И плакал я перед тобой, На лик твой глядя милый,- То было раннею весной, В тени берез то было! То было утро наших лет — О счастие! о слезы! О лес! о жизнь! о солнца свет! О свежий дух березы!
Клонит к лени полдень жгучий
Алексей Константинович Толстой
Из Крымских очерковКлонит к лени полдень жгучий, Замер в листьях каждый звук, В розе пышной и пахучей, Нежась, спит блестящий жук; А из камней вытекая, Однозвучен и гремуч, Говорит, не умолкая, И поет нагорный ключ.
Я задремал, главу понуря
Алексей Константинович Толстой
Я задремал, главу понуря, И прежних сил не узнаю; Дохни, господь, живящей бурей На душу сонную мою.Как глас упрека, надо мною Свой гром призывный прокати, И выжги ржавчину покоя, И прах бездействия смети.Да вспряну я, тобой подъятый, И, вняв карающим словам, Как камень от удара млата, Огонь таившийся издам!
Я вас узнал, святые убежденья
Алексей Константинович Толстой
Я вас узнал, святые убежденья, Вы спутники моих минувших дней, Когда, за беглой не гоняясь тенью, И думал я и чувствовал верней, И юною душою ясно видел Всe, что любил, и всe, что ненавидел! Средь мира лжи, средь мира мне чужого, Не навсегда моя остыла кровь; Пришла пора, и вы воскресли снова, Мой прежний гнев и прежняя любовь! Рассеялся туман и, слава богу, Я выхожу на старую дорогу! По-прежнему сияет правды сила, Ее сомненья боле не затмят; Неровный круг планета совершила И к солнцу снова катится назад, Зима прошла, природа зеленеет, Луга цветут, весной душистой веет!
Что ты голову склонила
Алексей Константинович Толстой
Что ты голову склонила? Ты полна ли тихой ленью? Иль грустишь о том, что было? Иль под виноградной сенью Начертания сквозные Разгадать хотела б ты, Что на землю вырезные Сверху бросили листы? Но дрожащего узора Нам значенье непонятно — Что придет, узнаешь скоро, Что прошло, то невозвратно! Час полуденный палящий, Полный жизни огневой, Час веселый настоящий, Этот час один лишь твой! Не клони ж печально взора На рисунок непонятный — Что придет, узнаешь скоро, Что прошло, то невозвратно!
Что ни день, как поломя со влагой
Алексей Константинович Толстой
Что ни день, как поломя со влагой, Так унынье борется с отвагой, Жизнь бежит то круто, то отлого, Вьется вдаль неровною дорогой, От беспечной удали к заботам Переходит пестрым переплетом, Думы ткут то в солнце, то в тумане Золотой узор на темной ткани.
Что за грустная обитель
Алексей Константинович Толстой
Что за грустная обитель И какой знакомый вид! За стеной храпит смотритель, Сонно маятник стучит!Стукнет вправо, стукнет влево, Будит мыслей длинный ряд; В нем рассказы и напевы Затверженные звучат.А в подсвечнике пылает Догоревшая свеча, Где-то пес далеко лает, Ходит маятник, стуча;Стукнет влево, стукнет вправо, Все твердит о старине; Грустно так! Не знаю, право, Наяву я иль во сне?Вот уж лошади готовы — Сел в кибитку и скачу,- Полно, так ли? Вижу снова Ту же сальную свечу,Ту же грустную обитель, И кругом знакомый вид, За стеной храпит смотритель, Сонно маятник стучит…
Хорошо, братцы, тому на свете жить
Алексей Константинович Толстой
Хорошо, братцы, тому на свете жить, У кого в голове добра не много есть, А сидит там одно-одинешенько, А и сидит оно крепко-накрепко, Словно гвоздь, обухом вколоченный. И глядит уж он на свое добро, Всё глядит на него, не спуская глаз, И не смотрит по сторонушкам, А знай прет вперед, напролом идет, Давит встречного-поперечного.А беда тому, братцы, на свете жить, Кому бог дал очи зоркие, Кому видеть дал во все стороны, И те очи у него разбегаются; И кажись, хорошо, а лучше есть! А и худо, кажись, не без доброго! И дойдет он до распутьица, Не одну видит в поле дороженьку, И он станет, призадумается, И пойдет вперед, воротится, Начинает идти сызнова; А дорогою-то засмотрится На луга, на леса зеленые, Залюбуется на божьи цветики И заслушается вольных пташечек. И все люди его корят, бранят: «Ишь идет, мол, озирается, Ишь стоит, мол, призадумался, Ему б мерить всё да взвешивать, На все боки бы поворачивать. Не бывать ему воеводою, Не бывать ему посадником, Думным дьяком не бывать ему. Ни торговым делом не правити!»
Ходит Спесь, надуваючись
Алексей Константинович Толстой
Ходит Спесь, надуваючись, С боку на бок переваливаясь. Ростом-то Спесь аршин с четвертью, Шапка-то на нем во целу сажень, Пузо-то его все в жемчуге, Сзади-то у него раззолочено. А и зашел бы Спесь к отцу, к матери, Да ворота некрашены! А и помолился б Спесь во церкви божией, Да пол не метен! Идет Спесь, видит: на небе радуга; Повернул Спесь во другую сторону: Не пригоже-де мне нагибатися!