Крымские очерки 10 (Тяжел наш путь, твой бедный мул)

Алексей Константинович Толстой

Тяжел наш путь, твой бедный мул Устал топтать терновник злобный; Взгляни наверх: то не аул, Гнезду орлиному подобный; То целый город; смолкнул гул Народных празднеств и торговли, И ветер тления подул На богом проклятые кровли. Во дни глубокой старины (Гласят народные скрижали), Во дни неволи и печали, Сюда Израиля сыны От ига чуждого бежали, И град возник на высях гор. Забыв отцов своих позор И горький плен Ерусалима, Здесь мирно жили караимы; Но ждал их давний приговор, И пала тяжесть божья гнева На ветвь караемого древа. И город вымер. Здесь и там Остатки башен по стенам, Кривые улицы, кладбища, Пещеры, рытые в скалах, Давно безлюдные жилища, Обломки, камни, пыль и прах, Где взор отрады не находит; Две-три семьи как тени бродят Средь голых стен; но дороги Для них родные очаги, И храм отцов, от моха черный, Над коим плавные круги, Паря, чертит орел нагорный…

Похожие по настроению

Обры

Алексей Толстой

Лихо людям в эту осень: Лес гудит от зыков рога – Идут Обры, выше сосен, Серый пепел – их дорога. Дым лесной вползает к небу, Жалят тело злые стрелы; Страшен смирному Дулебу Синий глаз и волос белый. Дети северного снега На оленях едут, наги; Не удержат их набега Волчьи ямы и овраги. И Дулеб кричит по-птичьи; Жены, взнузданы на вожжи, Волокут повозки бычьи, Зло смердят святые рощи. Обры, кинув стан на Пселе, Беленою трут колени; За кострами, на приколе Воют черные олени. Так прошли. С землей сравнялись… Море ль их укрыло рати? Только в тех лесах остались Рвы да брошенные гати.

Древний город словно вымер…

Анна Андреевна Ахматова

Древний город словно вымер, Странен мой приезд. Над рекой своей Владимир Поднял черный крест. Липы шумные и вязы По садам темны, Звезд иглистые алмазы К Богу взнесены. Путь мой жертвенный и славный Здесь окончу я, Но со мной лишь ты, мне равный, Да любовь моя.

Песнь утешения на песнь пастуха Пимена

Антиох Кантемир

На горах наших, Пимене, славный Сединами! Ни свирелию тебе кто равный, Ни стадами: На рожку ль поешь, или на сопели Хвалу богу, Стихом ли даешь промежду делы Радость многу; Забывши травы, к ней же из млада Наученны, Стоят овцы и козлищ стада Удивленны. Сенька и Федька когда песнь пели Пред тобою, Как немазанны двери скрипели Ветчиною; Славному млека и волны зело, Когдась вору Лошадей столько в мысли не было И Егору, Сколько есть овец в твоей ограде В летнем зною. Молоко свежо при твоем стаде И зимою. Ты же был горазд и волков бити Из пищали, Беда не могла тебе вредити И печали; И еще сена у тебя много Вместо травы; Есть и хлевина, для дождю злого Ту исправи. Сии запасы твоему стаду В зиму люту И в осень мокру дадут отраду И приюту. А ты сам в теплой сиди хижине, Можешь сети Вязать, или что плесть при лучине, Или пети, Или, милую возвав дружину, Промеж делы Бражку и винцо поднось по чину, Не унылый. Они ти за то будут при делах Помогати, Масло и творог жирный в творилах Истискати. Для чего ж плачешь, чрез пять дней было Что ненастье, На дождь и стужу смотришь уныло За несчастье? Что мокра осень следует лету, Той противо Отъемлет зима остаток свету — То не диво, Послыша весну, уж ластовицы Появились, Уж журавли и ины птицы Возвратились; Солнце с барашка уж на близнята Преступило, С матерьми юны в полях ягнята Блевут мило; И славна в горах наших Диана Благодатна, Весны дарами, — цветы венчанна, Всем приятна. Оставя горы, в леса проходит С дружиною И, знатна, красных нимф превосходит Лишь главою; На ней черкесский в туле сияет Лук; страшливых, Готова на лов, уж примечает Зверей дивых, В коих вертепах щенков выводят Львы ужасны, Лютый бобр и барс, где детей плодят, Пятном красны; Вскоре ловитвы будет корысти Разделяти, Сих зверей кожи вместо монисты Раздавати; Она и тебя и твое стадо Охраняет, Да не вас льстивых волков зло чадо Повреждает; Ты бо ей главу шипковым венцом Венчал красно, Да в лике богинь России солнцем Светит ясно. Ты в ее праздник в жертву приносишь Агнцев белых, Сыченый братьи медок подносишь С сотов зрелых, И ее похвал ты певец славный На сопели — Так петь Амфион и Орфей давный Не умели. Для чего ж плачешь, чрез пять дней было Что ненастье? Уже сияет шестой день мило В твое счастье! Сим ныне вёдром буди довольный, После зноя Седьмый наступит любого полный День покоя! Тогда, богатый Пимене, сидя, Безопасный, Под дубом или под кленом, видя Стада красны, Висящи от гор и овец кущи Исполненны, Вымена млеком тяжки имущи И раздменны, Не забудь и нам, пастушкам малым, Помогати. Не дай Егора другам нахалым Нападати: У меня было мало козляток, Ты известен, Сей был моея паствы начаток Некорыстен, Но и сих Егор и его други Отогнали, Млеко и волну вороги туги Всю раскрали. Уж трожды солнце вкруг обежало Путь свой белый, А я не имею льготы нимало, Весь унылый. Лишен и стадца, лишен хижины, Лишен нивы, Меж пастушками брожу единый Несчастливый; Ниже в наймиты кто нанимает, Ни козлятем На завод бедну кто помогает, Ни ягнятем! То праведнейше, нежли в ненастье Я скучаю, Плачу тяжкого сего несчастья И случаю. Никто не счастлив, разве сравнится С тресчастливым, Или бессчастным, когда дивится И плачливым. Присмотрись токмо моему лиху И несчастью — Будешь в печали иметь утеху И в ненастью.

На исступленный эшафот

Давид Давидович Бурлюк

На исступленный эшафот Взнесла колеблющие главы! А там — упорный чёрный крот Питомец радости неправой. Здесь, осыпаясь, брачный луг, Волнует крайними цветами. Кто разломает зимний круг Протяжно знойными руками? Звала тоска и нищета, Взыскуя о родимой дани. Склоняешь стан; не та, не та! И исчезаешь скоро ланью.

Пышен мой город и свят

Федор Сологуб

Пышен мой город и свят Мраморным и золотым. Нега роскошная вся Так недоступна чужим. Мимо суровых людей, Мимо закрытых ворот, Не подымая очей, Отрок усталый идёт. Рваное платье в пыли, Ноги изранены в кровь. Бедное чадо земли! Скудная наша любовь! Что же любовь призывать По каменистым путям! Дальше, туда, где трава Тихо приникнет к ногам.

Развалины замка в Балаклаве

Иван Козлов

Краса Тавриды, ужас ханов, Здесь замок был; теперь лежат Обломков груды, и торчат, Как череп неких великанов, Приюты гадов и ужей Иль, их презреннее, людей.Взойдем на башню, — там заметны Гербов остатки на стенах; Ищу я надписи заветной Иль имя храброго в боях; Оно в пыли развалин хладных, Как червь меж листьев виноградных. Здесь грек на камне высекал; В монголов часто генуэзец Железо гибели бросал,И Мекки набожный пришелец Намаза песнь в тиши певал; Теперь же ворон чернокрылый Лишь облетает здесь могилы, — Один на башне вестовой Так черный флаг уныло веет, Когда от язвы моровой Страна прекрасная пустеет.

Утес

Кондратий Рылеев

Свидетель мук моих безгласный, Поросший мхом седым утес! Услышь еще мой голос страстный, Узри потоки горьких слез! . . . . . . . . . . . . . . . Давно ль с Емилией прелестной, Предавшись сладостным мечтам, С любовью пламенной, небесной Сидели здесь по вечерам? 10 Давно ль в приятных разговорах, При нежных, милых птичьих хорах, Забывши грозную напасть, Благословляли нашу часть? Давно ль окрестности безмолвны, Взирав на счастливу чету, Любви обетов наших полны, Благословляли красоту? . . . . . . . . . . . . . . . Давно ли ты, утес мой мшистый, 20 Цветами полн, благоухал? Давно ль ручей кристальный, чистый Внизу с приятностью журчал? Давно ль, давно ль? — и нет недели, Как я с Емилией своей На мягкой мураве твоей, Блаженства полные, сидели?.. Давно ли соловей над нами То трелил звонко, то щелкал, То перливался, то свистал, 30 И нас, сидящих меж кустами, Своей гармонией пленял? Давно ль я счастлив был?.. А ныне! Давно ль, утес, меня ты зрел, Как я блажен к тебе летел; А днесь иду к тебе в кручине! Иду к тебе в кручине злой, Иду сказать, что мой покой И счастье, коим наслаждался, Надежда, коею питался, — 40 Навек похищены судьбой!.. Похищены — и невозвратно — Блаженство юных, красных дней, Блаженство всей души моей! И я, утес, и невозвратно Иду на родину обратно! Иль нет, иль нет: я возвращуся И буду вновь блаженство пить, В объятья милой погружуся, Чтоб слезы радостны пролить!… 50 . . . . . . . . . . . . . . . Но рок велит, — утес зеленый, Навеки простимся скорей; И я, разлукою сраженный, Увяну в цвете юных дней!..

Дорога на Ялту

Ярослав Смеляков

Померк за спиною вагонный пейзаж. В сиянье лучей золотящих заправлен автобус, запрятан багаж в пыльный багажный ящик.Пошире теперь раскрывай глаза. Здесь все для тебя: от земли до небес. Справа — почти одни чудеса, слева — никак не меньше чудес.Ручьи, виноградники, петли дороги, увитые снегом крутые отроги, пустынные склоны, отлогие скаты — все без исключения, честное слово!- частью — до отвращения лилово, а частью — так себе, лиловато.За поворотом — другой поворот. Стоят деревья различных пород. А мы вот — неутомимо, сначала под солнцем, потом в полумгле — летим по кремнистой крымской земле, стремнин и строений мимо.И, как завершенье, внизу, в глубине, под звездным небом апреля, по берегу моря — вечерних огней рассыпанное ожерелье.Никак не пойму, хоть велик интерес, сущность явления: вроде звезды на землю сошли с небес, а может,- огни в небеса уходят.Меж дивных красот — оглушенный — качу, да быстро приелась фантазия: хочу от искусства, от жизни хочу побольше разнообразия.А впрочем — и так хорошо в Крыму: апрельская ночь в голубом дыму, гора — в ледяной короне. Таким величием он велик, что я бы совсем перед ним поник, да выручила ирония.

Старый Крым

Юлия Друнина

Куры, яблони, белые хаты — Старый Крым на деревню похож. Неужели он звался Солхатом И ввергал неприятеля в дрожь? Современнику кажется странным, Что когда-то, в былые года, Здесь бессчетные шли караваны, Золотая гуляла Орда. Воспевали тот город поэты, И с Багдадом соперничал он. Где же храмы, дворцы, минареты?— Погрузились в истории сон… Куры, вишни, славянские лица, Скромность белых украинских хат. Где ж ты, ханов надменных столица — Неприступный и пышный Солхат? Где ты, где ты?— ответа не слышу. За веками проходят века. Так над степью и над Агармышем1] Равнодушно плывут облака… [BR1. Агармышем — Гора возле старого Крыма. (Прим. автора.)[/I]

Шёл

Зинаида Николаевна Гиппиус

1 По торцам оледенелым, В майский утренний мороз, Шёл, блестя хитоном белым, Опечаленный Христос. Он смотрел вдоль улиц длинных, В стекла запертых дверей. Он искал своих невинных Потерявшихся детей. Все — потерянные дети, — Гневом Отчим дышат дни, — Но вот эти, но вот эти, Эти двое — где они? Кто сирот похитил малых, Кто их держит взаперти? Я их знаю, Ты мне дал их, Если отнял — возврати… Покрывало в ветре билось, Божьи волосы крутя… Не хочу, чтоб заблудилось Неразумное дитя… В покрывале ветер свищет, Гонит с севера мороз… Никогда их не отыщет, Двух потерянных — Христос. 2 По камням ночной столицы, Провозвестник Божьих гроз, Шёл, сверкая багряницей, Негодующий Христос. Тёмен лик Его суровый, Очи гневные светлы. На веревке, на пеньковой, Туго свитые узлы. Волочатся, пыль целуют Змеевидные концы… Он придет, Он не минует, В ваши храмы и дворцы, К вам, убийцы, изуверы, Расточители, скопцы, Торгаши и лицемеры, Фарисеи и слепцы! Вот, на празднике нечистом Он застигнет палачей, И вопьются в них со свистом Жала тонкие бичей. Хлещут, мечут, рвут и режут, Опрокинуты столы… Будет вой и будет скрежет — Злы пеньковые узлы! Тише город. Ночь безмолвней. Даль притайная пуста. Но сверкает ярче молний Лик идущего Христа.