К М. (Вы милы всем, вы очень скромны…)
Вы милы всем, вы очень скромны; Не спорю я, ваш кроток нрав, Но я узнал, что он притворный, Что он с природы так лукав. В вас нет капризов, нет и чванства, Но только много шарлатанства; К тому ж ваш вежливый язык И уверять и льстить привык. К свиданьям тайным вы согласны, Но те свиданья мне опасны, Затем что в них сокрыт обман Иль вновь затеянный роман. В веселый час вы мне твердите: «Забудьте прежнее — любите!» — Да как, скажите, вас любить, Как непорочность обольстить? О нет, такие мне оковы Немилы, как венок терновый, Притом же хладная любовь В объятиях застудит кровь. Сказать велите ль откровенно: Вовек такой, как вы, презренной, Затем не соглашусь любить, Чтобы осмеянным не быть.
Похожие по настроению
Не гордитесь, красны девки
Александр Петрович Сумароков
Не гордитесь, красны девки, Ваши взоры нам издевки, Не беда. Коль одна из вас гордится, Можно сто сыскать влюбиться Завсегда. Сколько на небе звезд ясных, Столько девок есть прекрасных. Вить не впрямь об вас вздыхают, Всё один обман.
Песня (На что ты, сердце нежное…)
Алексей Кольцов
На что ты, сердце нежное, Любовию горишь? На что вы, чувства пылкие, Волнуетесь в груди? Напрасно, девы милые, Цветёте красотой, Напрасно добрых юношей Пленяете собой, — Когда обычьи строгие Любить вас не велят, Когда сердца холодные Смеются, други, вам. Любовь, любовь чистейшая, Богиня нежных душ! Не ты ль собою всех людей Чаруешь и живишь? Сердца, сердца холодные, Не смейтеся любви! Она — и дев, и юношей Святыня и кумир.
Жеманная тоска искусственной любви
Денис Васильевич Давыдов
Вы хороши!- Каштановой волной Ваш локон падает на свежие ланиты; Как мил ваш взор полузакрытый, Как мил ваш стан полунагой! Не вы ль оригинал живой Очаровательной хариты, Кановы созданной рукой? Вы хороши!- Но мой покой Неколебим. Осанка величава, Жеманная тоска искусственной любви Не страшны мне: моя отрава — Взор вдохновительный и слово от души. Я их ищу давно, давно не обретая. Вам не сродни крылатый бог: Жизнь ваша — стрелка часовая, Арифметический итог. Но та, которую люблю, не называя… Ах! та вся — чувство, вся — восторг, Как Пиндара строфа живая!
Моя знакомая
Игорь Северянин
Ты только что была у проходимца Зета, Во взорах похоти еще не погася… Ты вся из Houbigant! ты вся из маркизета! Вся из соблазна ты! Из судорог ты вся! И чувствуя к тебе брезгливую предвзятость И зная, что тебе всего дороже ложь, На сладострастную смотрю твою помятость И плохо скрытую улавливаю дрожь. Ты быстро говоришь, не спрошенная мною, Бесцельно лишний раз стараясь обмануть, И, будучи чужой неверною женою, Невинность доказать стремишься как-нибудь. Мне странно и смешно, что ты, жена чужая, Забыв, что я в твоих проделках ни при чем, Находишь нужным лгать, так пылко обеляя Себя в моих глазах, и вздрагивать плечом… И это тем смешней, и это тем досадней, Что уж давным-давно ты мой узнала взгляд На всю себя. Но нет: с прозрачной мыслью задней Самозабвенно лжешь — и часто невпопад. Упорно говоришь о верности супружьей, — И это ты, чья жизнь — хронический падеж, — И грезишь, как в четверг, в час дня, во всеоружье Бесстыдства, к новому любовнику пойдешь!
Стремятся не ко мне с любовью и хвалами
Иван Козлов
Стремятся не ко мне с любовью и хвалами, И много от сестры отстала я годами. Душистый ли цветок мне юноша дарит, Он мне его дает, а на сестру глядит; Любуется ль моей младенческой красою, Всегда примолвит он: как сходна я с сестрою. Увы! двенадцать раз лишь мне весна цвела; Мне в песнях не поют, что я сердцам мила, Что я плененных мной изменой убиваю. Но что же, подождем, — мою красу я знаю; Я знаю, у меня, во блеске молодом, Есть алые уста с их ровным жемчугом, И розы на щеках, и кудри золотые, Ресницы черные, и очи голубые…
Ей
Людмила Вилькина
Тяжёлый запах роз в моей темнице. Темница — комната. Придешь ли? Жду. Всё ало здесь, как в пламенном аду. Одна лежу в прозрачной власянице. Как подобает скованной Царице (А грех — предатель в жизненном саду) — Я телом лишь к ногам твоим паду, Моя душа в божественной деснице. Вот ты вошла, и шеи и груди Коснулась молча тонкими руками. Сестра моя, возлюбленная, жди… Мы падаем под жгучими волнами. Друг друга любим или славим страсть, Отрадно нам под знойным вихрем — пасть.
Послание к женщинам
Николай Михайлович Карамзин
I]The gen’rous God, who wit and gold refines,* And ripens spirits as he ripens minds, To you gave sense, good humour and… a Poet. Pope*[/I] О вы, которых мне любезна благосклонность Любезнее всего! которым с юных лет Я в жертву приносил, чего дороже нет: Спокойствие и вольность; Которых милые глаза, Улыбка и слеза Закон в душе моей писали И мною так играли, Как резвый ветерок пером, Тогда еще, как я гонялся За пестрым мотыльком, Считал себя богатырем, Когда на дерево взбирался За пташкиным гнездом… (И всё лишь для того, чтоб милой, нежной Розе, Красотке нашего села, Подобной в самом деле розе, Подарком угодить; чтоб Роза мне была Обязана своей забавой)… О вы, для коих я хотел врагов разить,* Не сделавших мне зла! хотел воинской славой Почтение людей, отличность заслужить, Чтоб с лавром на главе пред вашими очами Явиться и сказать: «Для вас, для вас и вами! Возьмите лавр, а мне в награду… поцелуй!» Для коих после я, в войне добра не видя, В чиновных гордецах чины возненавидя, Вложил свой меч в ножны («Россия, торжествуй, — Сказал я, — без меня!»)… и, вместо острой шпаги, Взял в руки лист бумаги, Чернильницу с пером, Чтоб быть писателем, творцом, Для вас, красавицы, приятным; Чтоб слогом чистым, сердцу внятным, Оттенки вам изображать Страстей счастливых и несчастных, То кротких, то ужасных; Чтоб вы могли сказать: «Он, право, мил и верно переводит Всё темное в сердцах на ясный нам язык; Слова для тонких чувств находит!» — О вы, в которых я привык Любить себя, Природу И всё, что смертных роду В предмет любви дано! Я к вам хочу писать послание стихами. Дам волю сердцу: пусть оно С своими милыми друзьями Что хочет говорит! Не нужно думать мне: слова текут рекою В беседе с тем, кого мы любим всей душою. Любовь стихи животворит И старому дает вид новый. Скажу вам, милые, — и чем другим начать? — Что вы родитесь свет подлунный украшать, Который бы без вас в угрюмости суровой Был самый мрачный свет. Несчастный Мизогин* в Сибири ввек живет: Напрасно Феб над ним в величии сияет — Душа его от хлада умирает. К сердцам и к счастию судьбой вам отдан ключ; У вас в очах блестит небесный, тихий луч, Который показать нам должен путь к блаженству, Добру и совершенству; Другим путем к тому вовеки не дойдем. Три страсти правят светом: Одна имеет честь предметом, Другая золото, а третьею живем Для ваших милых глаз. Ах! первая доводит Людей до страшных бед, злодеев производит, Жестоких, мрачных Силл И яростных Аттил. Там льется кровь рекой, здесь град в огне пылает — Начто? .. Герой* желает Сказать: «Я победил И честь бессмертия геройством заслужил!» Но дни победами считая, Пусть скажет, много ли минут блаженных счел Он в жизни для себя? и, лавром осеняя Надменное чело, не часто ли хотел Укрыться в сень лесов, чтоб жертв, его рукою Сраженных, не видать, Их вопля не слыхать? Путь славы не ведет к сердечному покою; Мы зрим на нем довольно роз, Но больше терний, больше слез. Ах! счастье любит мир, от шума убегает — Таков небес устав! Кто ж в злате душу полагает, Тот, все сокровища собрав, Еще души не обретает Ни в злате, ни… в самом себе! Всегда, как червь, ползет во прахе; Всегда живет в ужасном страхе, Чтоб вдруг не вздумалось судьбе Лишить его сокровищ милых; Таится, как сова, в тени ночей унылых, Бояся, чтобы Феб его не осветил И золота в мешках лучом не растопил. Трепещет лист, и сердце в нем трепещет… «Конечно, вор ко мне идет!..» Где искра в воздухе сверкнет, Там, кажется ему, кинжал убийцы блещет — И сей безумный человек С тоскою на часах проводит весь свой век. Но кто пленится вами, Любезные мои, как мил бывает тот, Как нежен сердцем, добр делами! Природа для него есть зрелище красот. Не ищет рая он в пределах, нам безвестных, — Вверху, за солнцем, выше звезд; Он рай нашел в глазах прелестных Любовницы своей; и тех священных мест, Где милая гуляет, Где, сидя над ручьем, о друге помышляет, Не променяет он на вечную весну Полей блаженных, Елисейских. Он умер — для сует житейских; Живет — лишь для любви, и зрит любовь одну Во всем творении обширном; Бежит от скуки городской, Чтоб в сельском крове мирном Питать в груди своей чувствительность, покой. Где тихо горлицы воркуют, Друг друга с нежностью милуют И гнездышко себе на юных миртах вьют; Где две малиновки поют; Где все богатства Флоры Сияют на лугах, Как пурпур, золото Авроры В час утренний блестят на тонких облаках, — Там он, под сенью древ душистых, Там он, под шумом вод сребристых, С любезною своей в восторге дни ведет, И только лишь от нежных чувств вздыхает, И только лишь от счастья слезы льет. Вкушая радости, он радость сообщает Всему вокруг себя: приближится ль к нему Печальный во слезах — он слезы осушает; Убогий ли придет — он всё дает ему, Желая, чтоб весь мир с ним вместе наслаждался, Любился, восхищался… Велите мне избрать подсолнечной царя: Кого я изберу, усердием горя Ко счастию людей? Того, кто всех нежнее, Того, кто всех страстнее Умеет вас любить, — и свет бы счастлив был! Ах! самый лютый воин, Который ввек на ратном поле жил (И жизни был едва ль достоин!), Смягчается душой, восчувствовав любовь; Услышав имя той, которою пылает, Щадит врагов сраженных кровь И меч подъятый… опускает. Нередко и скупец, чтоб милой угодить, Приятный взор ее, улыбку заслужить, Бывает сирых друг и нищих благодетель. Вот действие любви — вот ваша добродетель! Пусть строгий муж Зенон в угрюмости своей Кричит, что должно жить нам в свете без страстей, Людьми лишь называться, Но камнем в сердце быть, — Учению сему в архивах оставаться, В сердца ж вовеки не входить; Природа, истина его не освятили Печатию своей. Сей разум, коим нас Судьбы благие одарили, О коем мудрецы твердят нам всякий час, Не есть ли тщетный дар без склонностей сердечных? Они то движут нас; без них и ум молчит. Погибель ждет пловцов беспечных, Когда их кормщик в бурю спит; Но кормщику не можно Без ветра морем плыть. Уму лишь править должно Кормилом жизни сей: Нас по морю несет шумящий ветр страстей… Блажен, кто с веющим зефиром, С любовью в сердце и в очах Летит на парусных крылах К счастливой пристани, где с миром Нас гений тихой смерти ждет! «Но часто страсть любви нас к горестям ведет!» Не часто — иногда: так тихая лампада, Во тьме для мудрого отрада, Бывает пагубна для резвых мотыльков, — Ужели для того во мраке вечеров Сидеть нам без огня? О бабочке вздыхаю, Но свечку снова зажигаю. Злосчастный Вертер не закон; Там гроб его: глаза рукою закрываю… Но здесь цветами осыпаю Тьму брачных алтарей, где резвый Купидон И скромный Гименей навек соединяют Любовников сердца И чашу жизни их блаженством наполняют. Но за одну ли страсть достойны вы венца? Вам юная душа поручена судьбою; Младенец с первою слезою Вам, милые, себя в науку отдает; С улыбкой, чувством оживленной, От вас он первых мыслей ждет. Сей цвет одушевленный Лишь вашею рукой быть может возращен, От хлада, бури сохранен. С любовью матери он мило расцветает; Из глаз ее в себя луч кротости впивает И зреет нежною душой. Ах, я не знал тебя!.. ты, дав мне жизнь, сокрылась! Среди весенних ясных дней В жилище мрака преселилась! Я в первый жизни час наказан был судьбой! Не мог тебя ласкать, ласкаем быть тобой! Другие на коленях Любезных матерей в веселии цвели, А я в печальных тенях Рекою слезы лил на мох сырой земли, На мох твоей могилы!.. Но образ твой священный, милый В груди моей напечатлен И с чувством в ней соединен! Твой тихий нрав остался мне в наследство Твой дух всегда со мной. Невидимой рукой Хранила ты мое безопытное детство; Ты в летах юности меня к добру влекла И совестью моей в час слабостей была. Я часто тень твою с любовью обнимаю И в вечности тебя узнаю!.. Простите мне, что я о мертвой вспомянул И с горестью вздохнул! Подобно как в саду, где роза с нежным крином, Нарцисс и анемон, аврикула с ясмином И тысячи цветов Пестреют на брегу кристальных ручейков, Не знаешь, что хвалить, над чем остановиться, На что смотреть, чему дивиться, — Так я теряюсь в красотах Прелестных ваших душ. Хвалить ли в вас то чувство, Которым истину находите в вещах* Скорее всех мужчин? Нам надобно искусство, Трудиться разумом, работать, размышлять, Чтоб истину сыскать; Для нас она живет в лесах, в вертепах темных И в кладезях подземных, — Для вас же птичкою летает на лугах; Махнете ей — и вдруг она у вас в руках… Скажите, отчего мудрец Сократ милее Всех прочих мудрецов? учение его Приятнее других, приятнее, сильнее Нас к мудрости влечет? Я знаю — оттого, Что граций он любил, с Аспазией был дружен. Философу совет ваш нужен, Чтоб ум людей пленить, подобно как сердца Умеете пленять. Любезность мудреца Должна быть истине приправой; Иначе скучен нам и самый разум здравый — Любезность же сия есть ваш бесценный дар. Хвалить ли в вас тот жар, С которым вы всегда добро творить готовы? Вам милы бедных кровы; Для вас они священный храм, Где добродетели небесной Рукою вашею прелестной Курится фимиам. У вас учиться должно нам, Как ближнему служить. Я видел жен прекрасных, Которых юный век тому лишь посвящен, Чтоб муки утолять несчастных;* Всечасно взор их устремлен На то, что душу возмущает: На скорбь, страдание и смерть! С какою кротостью их голос увещает Болящих не роптать на бога, но терпеть! Колена преклонив, одна у неба просит Им здравия или… спокойного конца; Другая питие целебное разносит И ласкою живит тоскующих сердца. Своею красотою Могли б они царей пленять; Но им милее быть с болезнью, нищетою, Чтоб бремя их сколь можно облегчать! Я был тому свидетель И слезной, пламенной рекой Излил восторг души. Ах! благость, добродетель Священнее всего являют образ свой В лице красавицы любезной! Хвалить ли вас, друзья мои, за дар полезный Мужчин развеселять Одним приятным взором? Без вас что делать нам? Друг друга усыплять Холодным, скучным разговором? Явитесь в обществе с усмешкой на устах, И вдруг во всех очах Веселья луч сверкнет; наш разум оживится; Чтоб милым полюбиться, Мужчина сам бывает мил… Но кто б исчислил всё, чем свету вы полезны, Чем сердцу вы любезны, Тот Эйлер бы другой в науке числить был. Довольно, что вы нас во всем, во всем добрее, Почти во всем умнее, И будете всегда нам в нежности пример. Пусть вас злословит лицемер, Который для того красавиц порицает, Что средства нравиться красавицам не знает! Скажите, что любезен он — И страшный Мизогин вдруг будет… Селадон! Положим, что найти в вас слабости возможно; Но разве от того луна уж не светла, Что видим пятна в ней? Ах, нет! она мила, И кроткий свет ее поэтам славить должно. Луна есть образ ваш: ее сребристый луч Тьму ночи озаряет, А прелесть ваша нам отраду в грудь вливает Среди печальных жизни туч. Где только люди просветились, Жить, мыслить научились, Мужчины обожают вас. Где разум, чувство в усыпленьи; Где смертных род во тьме невежества погряз; Где сан, права людей в презреньи, Там презрены и вы. О Азия, раба Насильств, предрассуждений! Когда всемощная судьба В тебе рассеет мрак несчастных заблуждений И нежный пол от уз освободит? Когда познаешь ты приятность вольной страсти? Когда в тебе любовь сердца соединит, Не тяжкая рука жестокой, лютой власти? Когда не гнусный страж, не крепость мрачных стен, Но верность красоте хранительницей будет? Когда в любви тиран мужчина позабудет, Что больше женщины он силой наделен? Когда? Когда?.. Уже дщерь неба, друг судьбины, Воззрела на тебя — орлы Екатерины К твоим странам летят И человечества любезной половине Там вольность возвестят!.. Хор женщин загремит: хвала и честь богине! Цвети, о нежный пол! и сыпь на нас цветы! Исчезли для меня прелестные мечты — Уже я не могу пленять вас красотою, Ни юностью своей: весна моя прошла; Зрю осень пред собою, А осень, говорят, скучна и не мила! Но всё еще ваш взор бывает мне отрадой И сладкою наградой За то, что в жизни я от злых мужчин терплю; Но всё, но всё еще люблю В апреле рвать фиалки с вами, В жар летний отдыхать в тени над ручейками, В печальном октябре грустить и тосковать, Зимой перед огнем романы сочинять, Вас тешить и стращать! Сказав любви: прости! я дружбою святою Живу и жить хочу. Мне резвый Купидон Отставку подписал — любовник с сединою Не может счастлив быть; таков судьбы закон, — Но истинных друзей я в вас же обретаю. Нанина! десять лет тот день благословляю, Когда тебя, мой друг, увидел в первый раз; Гармония сердец соединила нас В единый миг навек. Что был я? сиротою В пространном мире сем: скучал самим собою, Печальным бытием. Никто меня не знал, Никто участия в судьбе моей не брал. Чувствительность в груди питая, В сердцах у всех людей я камень находил; Среди цветущих дней душою увядая, Не в свете, но в пустыне жил. Ты дружбой, искренностью милой Утешила мой дух унылый; Святой любовию своей Во мне цвет жизни обновила И в горестной душе моей Источник радостей открыла. Теперь, когда я заслужил Улыбку граций, муз прелестных, И гордый свет меня улыбкою почтил, Немало слышу я приветствий, сердцу лестных, От добрых, нежных душ. Славнейшие творцы И Фебовы друзья, бессмертные певцы, Меня в любви своей, в приязни уверяют И слабый мой талант к успехам ободряют. Но знай, о верный друг! что дружбою твоей Я более всего горжуся в жизни сей И хижину с тобою, Безвестность, нищету Чертогам золотым и славе предпочту. Что истина своей рукою Напишет над моей могилой? Он любил: Он нежной женщины нежнейшим другом был! [ЛИНИЯ[1]То есть Феб или Аполлон. [2]Всеблагий бог, пекущийся о нас, Шлифующий наш разум, как алмаз, Вам кротость дал, рассудок и… Поэта. Поп. [3]Автор, будучи семнадцати лет, думал ехать в армию. [4]То есть ненавистник женского пола. [5]То есть ложный герой, Аттила и подобные ему. Истинные герои сражаются для пользы своего отечества. Здесь автор представляет честолюбие только с худой стороны; о хорошей — молчит. [6]Я несколько раз имел случай удивляться острому понятию женщин, которое Лафатер называет чувством истины. Мужчина десять раз переменяет мысли свои; женщина остается при первом чувстве — и редко обманывается. [7]Орден так называемых сестр милосердия, soeurs grises, которых нежному человеколюбию удивлялся я в лионских больницах.[/I]
К … (Твоя прелестная стыдливость)
Николай Языков
Твоя прелестная стыдливость, Твой простодушный разговор, И чувств младенческая живость, И гибкий стан, и светлый взор — Они прельстят питомца света, Ему весь рай твоей любви; Но горделивого поэта В твои объятья не зови! Напрасно, пылкий и свободной Душой невинный, он желал В тебе найти свой идеал И чувство гордости народной. Ищи неславного венка — Ты не достойна вдохновений, Простая жажда наслаждений Жрецу изящного — низка.
Всем
Валерий Яковлевич Брюсов
О, сколько раз, блаженно и безгласно, В полночной мгле, свою мечту храня, Ты думала, что обнимаешь страстно — Меня! Пусть миги были тягостно похожи! Ты верила, как в первый день любя, Что я сжимаю в сладострастной дрожи — Тебя! Но лгали образы часов бессонных, И крыли тайну створы темноты: Была в моих объятьях принужденных — Не ты! Вскрыть сладостный обман мне было больно, И я молчал, отчаянье тая… Но на твоей груди лежал безвольно — Не я! О, как бы ты, страдая и ревнуя, Отпрянула в испуге предо мной, Поняв, что я клонюсь, тебя целуя, — К другой!
Сегодня строгою боярыней Бориса Годунова
Велимир Хлебников
Сегодня строгою боярыней Бориса Годунова Явились вы, как лебедь в озере. Я не ожидал от вас иного И не сумел прочесть письмо зари. А помните? Туземною богиней Смотрели вы умно и горячо, И косы падали вечерней голубиней На ваше смуглое плечо. Ведь это вы скрывались в ниве Играть русалкою на гуслях кос. Ведь это вы, чтоб сделаться красивей, Блестели медом — радость ос. Их бусы золотые Одели ожерельем Лицо, глаза и волос. Укусов запятые Учили препинанью голос, Не зная ссор с весельем. Здесь Божия мать, ступая по колосьям, Шагала по нивам ночным. Здесь думою медленной рос я И становился иным. Здесь не было «да», Но не будет и «но». Что было — забыли, что будем — не знаем. Здесь Божия матерь мыла рядно, И голубь садится на темя за чаем.
Другие стихи этого автора
Всего: 206Элегия («Фив и музы! нет вам жестокостью равных…»)
Алексей Кольцов
«Фив и музы! нет вам жестокостью равных В сонме богов — небесных, земных и подземных. Все, кроме вас, молельцам благи и щедры: Хлеб за труды земледельцев рождает Димитра, Гроздие — Вакх, елей — Афина-Паллада; Мощная в битвах, она ж превозносит ироев, Правит Тидида копьем и стрелой Одиссея; Кинфия славной корыстью радует ловчих; Красит их рамо кожею льва и медведя; Странникам путь указует Эрмий вожатый; Внемлет пловцам Посидон и, смиряющий бурю, Вводит утлый корабль в безмятежную пристань; Пылкому юноше верный помощник Киприда: Всё побеждает любовь, и, счастливей бессмертных, Нектар он пьет на устах обмирающей девы; Хрона державная дщерь, владычица Ира, Брачным дарует детей, да спокоят их старость; Кто же сочтет щедроты твои, о всесильный Зевс-Эгиох, податель советов премудрых, Скорбных и нищих отец, ко всем милосердный! Боги любят смертных; и Аид незримый Скипетром кротким пасет бесчисленных мертвых, К вечному миру отшедших в луга Асфодели. Музы и Фив! одни вы безжалостно глухи. Горе безумцу, служащему вам! обольщенный Призраком славы, тратит он счастье земное; Хладной толпе в посмеянье, зависти в жертву Предан несчастный, и в скорбях, как жил, умирает. Повестью бедствий любимцев ваших, о музы, Сто гремящих уст молва утомила: Камни и рощи двигал Орфей песнопеньем, Строгих Ерева богов подвигнул на жалость; Люди ж не сжалились: жены певца растерзали, Члены разметаны в поле, и хладные волны В море мчат главу, издающую вопли. Злый Аполлон! на то ли сам ты Омиру На ухо сладостно пел бессмертные песни, Дабы скиталец, слепец, без крова и пищи, Жил он незнаем, родился и умер безвестен? Всуе прияла ты дар красоты от Киприды, Сафо-певица! Музы сей дар отравили: Юноша гордый певицы чудесной не любит, С девой простой он делит ложе Гимена; Твой же брачный одр — пучина Левкада. Бранный Эсхил! напрасно на камне чужбины Мнишь упокоить главу, обнаженную Хроном: С смертью в когтях орел над нею кружится. Старец Софокл! умирай — иль, несчастней Эдипа, В суд повлечешься детьми, прославлен безумным. После великих примеров себя ли напомню? Кроме чести, всем я жертвовал музам; Что ж мне наградой? — зависть, хула и забвенье. Тщетно в утеху друзья твердят о потомстве; Люди те же всегда: срывают охотно Лавр с недостойной главы, но редко венчают Терном заросшую мужа благого могилу, Музы! простите навек; соха Триптолема Впредь да заменит мне вашу изменницу лиру. Здесь в пустыне, нет безумцев поэтов; Здесь безвредно висеть ей можно на дубе, Чадам Эола служа и вторя их песни». Сетуя, так вещал Евдор благородный, Сын Полимаха-вождя и лепой Дориды, Дщери Порфирия, славного честностью старца. Предки Евдора издревле в дальнем Епире Жили, между Додонского вещего леса, Града Вуфрота, и мертвых вод Ахерузы; Двое, братья родные, под Трою ходили: Старший умер от язвы в брани суровой, С Неоптолемом младший домой возвратился; Дети и внуки их все были ратные люди. Власть когда утвердилась владык македонских, Вождь Полимах царю-полководцу Филиппу, Сам же Евдор служил царю Александру; С ним от Пеллы прошел до Индейского моря. Бился в многих боях; но, духом незлобный, Лирой в груди заглушал военные крики; Пел он от сердца, и часто невольные слезы Тихо лились из очей товарищей ратных, Молча сидящих вокруг и внемлющих песни. Сам Александр в Дамаске на пире вечернем Слушал его и почтил нелестной хвалою; Верно бы, царь наградил его даром богатым, Если б Евдор попросил; но просьб он чуждался. После ж, как славою дел ослепясь, победитель, Клита убив, за правду казнив Каллисфена, Сердцем враждуя на верных своих македонян, Юных лишь персов любя, питомцев послушных, Первых сподвижников прочь отдалил бесполезных,— Бедный Евдор укрылся в наследие предков, Меч свой и щит повесив на гвоздь для покоя; К сельским трудам не привыкший, лирой любезной Мнил он наполнить всю жизнь и добыть себе славу. Льстяся надеждой, предстал он на играх Эллады; Демон враждебный привел его! правда, с вниманьем Слушал народ, вполголоса хвальные речи Тут раздавались и там, и дважды и трижды Плеск внезапный гремел; но судьи поэтов Важно кивали главой, пожимали плечами, Сердца досаду скрывая улыбкой насмешной. Жестким и грубым казалось им пенье Евдора. Новых поэтов поклонники судьи те были, Коими славиться начал град Птолемея. Юноши те предтечей великих не чтили: Наг был в глазах их Омир, Эсхил неискусен, Слаб дарованьем Софокл и разумом — Пиндар; Друг же друга хваля и до звезд величая, Юноши (семь их числом) назывались Плеядой, В них уважал Евдор одного Феокрита Судьи с обидой ему в венце отказали; Он, не желая врагов печалию тешить, Скрылся от них; но в дальнем, диком Епире, Сидя у брега реки один и прискорбен, Жалобы вслух воссылал на муз и на Фива. Ночь расстилала меж тем священные мраки, Луч вечерней зари на западе меркнул, В небе безоблачном редкие искрились звезды, Ветр благовонный дышал из кустов, и порою Скрытые в гуще ветвей соловьи окликались. Боги услышали жалобный голос Евдора; Эрмий над ним повел жезлом благотворным — Сном отягчилась глава и склонилась на рамо. Дщерь Мнемозины, богиня тогда Каллиопа Легким полетом снеслась от высокого Пинда. Образ приемлет она младой Эгемоны, Девы прелестной, Евдором страстно любимой В юные годы; с нею он сладость Гимена Думал вкусить, но смерти гений суровый Дхнул на нее — и рано дева угасла, Скромной подобно лампаде, на ночь зажженной В хижине честной жены — престарелой вдовицы; С помощью дщерей она при свете лампады Шелком и златом спешит дошивать покрывало, Редкий убор, заказанный царской супругой, Коего плата зимой их прокормит семейство: Долго трудятся они; когда ж пред рассветом Третий петел вспоет, хозяйка опасно Тушит огонь, и дщери ко сну с ней ложатся, Радость семейства, юношей свет и желанье, Так Эгемона, увы! исчезла для друга, В сердце оставив его незабвенную память. Часто сражений в пылу об ней он нежданно Вдруг вспоминал, и сердце в нем билось смелее; Часто, славя на лире богов и ироев, Имя ее из уст излетало невольно; Часто и в снах он видел любимую деву. В точный образ ее богиня облекшись, Стала пред спящим в алой, как маки, одежде; Розы румянцем свежие рделись ланиты; Светлые кудри вились по плечам обнаженным, Белым как снег; и небу подобные очи Взведши к нему, так молвила голосом сладким: *«Милый! не сетуй напрасно; жалобой строгой Должен ли ты винить богов благодатных — Фива и чистых сестр, пиерид темновласых? Их ли вина, что терпишь ты многие скорби? Властный Хронид по воле своей неиспытной Благо и зло ив урн роковых изливает. Втайне ропщешь ли ты на скудость стяжаний? Лавр Геликона, ты знал, бесплодное древо; В токе Пермесском не льется злато Пактола. Злата искать ты мог бы, как ищут другие, Слепо служа страстям богатых и сильных… Вижу, ты движешь уста, и гнев благородный Вспыхнул огнем на челе… о друг, успокойся: Я не к порочным делам убеждаю Евдора; Я лишь желаю спросить: отколе возникнул В сердце твоем сей жар к добродетели строгой, Ненависть к злу и к низкой лести презренье? Кто освятил твою душу? — чистые музы. С детства божественных пчел питаяся медом, Лепетом отрока вторя высокие песни, Очи и слух вперив к холмам Аонийским, Горних благ ища, ты дольние презрел: Так, если ветр утихнет, в озере светлом Слягут на дно песок и острые камни, В зеркале вод играет новое солнце, Странник любуется им и, зноем томимый, В чистых струях утоляет палящую жажду, Кто укреплял тебя в бедствах, в ударах судьбины, В горькой измене друзей, в утрате любезных? Кто врачевал твои раны? — девы Парнаса. Кто в далеких странах во брани плачевной, Душу мертвящей видом кровей и пожаров, Ярые чувства кротил и к стону страдальцев Слух умилял? — они ж, аониды благие, Печной подобно кормилице, ласковой песнью Сон наводящей и мир больному младенцу. Кто же и ныне, о друг, в земле полудикой, Мглою покрытой, с областью Аида смежной, Чарой мечты являет очам восхищенным Роскошь Темпейских лугов и величье Олимпа? Всем обязан ты им и счастлив лишь ими. Судьи лишили венца—утешься, любезный: Мид-судия осудил самого Аполлона. Иль без венцов их нет награды поэту? Ах! в таинственный час, как гений незримый Движется в нем и двоит сердца биенья, Оком объемля вселенной красу и пространство, Ухом в себе внимая волшебное пенье, Жизнию полн, подобной жизни бессмертных, Счастлив певец, счастливейший всех человеков. Если Хрон, от власов обнажающий темя, В сердце еще не убил священных восторгов, Пой, Евдор, и хвались щедротами Фива. Или… страшись: беспечных музы не любят. Горе певцу, от кого отвратятся богини! Тщетно, раскаясь, захочет призвать их обратно: К неблагодарным глухи небесные девы».* Смолкла богиня и, белым завесясь покровом, Скрылась от глаз; Евдор, востревожен виденьем, Руки к нему простирал и, с усилием тяжким Сон разогнав, вскочил и кругом озирался. Робкую шумом с гнезда он спугнул голубицу: Порхнула вдруг и, сквозь частые ветви спасаясь, Краем коснулась крыла висящия лиры: Звон по струнам пробежал, и эхо дубравы Сребряный звук стенаньем во тьме повторило. «Боги! — Евдор воскликнул, — сон ли я видел? Тщетный ли призрак, ночное созданье Морфея, Или сама явилась мне здесь Эгемона? Образ я видел ее и запела; но тени Могут ли вспять приходить от полей Перзефоны? Разве одна из богинь, несчастным утешных, В милый мне лик облеклась, харитам подобный?.. Разум колеблется мой, и решить я не смею; Волю ж ее я должен исполнить святую». Так он сказал и, лиру отвесив от дуба, Путь направил в свой дом, молчалив и задумчив.
Всякому свой талант
Алексей Кольцов
Как женился я, раскаялся; Да уж поздно, делать нечего: Обвенчавшись — не разженишься; Наказал господь, так мучайся. Хоть бы взял ее я силою, Иль обманут был злой хитростью; А то волей своей доброю, Где задумал, там сосватался. Было кроме много девушек, И хороших и талантливых; Да ни с чем взять — видишь, совестно От своей родни, товарищей. Вот и выбрал по их разуму, По обычаю — как водится: И с роднею, и с породою, Именитую — почетную. И живем с ней — только ссоримся, Да роднею похваляемся; Да проживши всё добро свое, В долги стали неоплатные… «Теперь придет время тесное: Что нам делать, жена, надобно?» — «Как, скажите, люди добрые, Научу я мужа глупова?» — «Ах, жена моя, боярыня! Когда умной ты родилася, Так зачем же мою голову Ты сгубила змея лютая? Придет время, время грозное, Кто поможет? куда денемся?» — «Сам прожился мой безумной муж, Да у бабы ума требует»
Великое слово
Алексей Кольцов
[I]Дума В. А. Жуковскому[/I] Глубокая вечность Огласилась словом. То слово — «да будет!» «Ничто» воплотилось В тьму ночи и свет; Могучие силы Сомкнуло в миры, И чудной, прекрасной Повеяло жизнью. Земля красовалась Роскошным эдемом, И дух воплощенный — Владетель земли — С селом вечно юным, Высоким и стройным, С ответом свободы И мысли во взоре, На светлое небо Как ангел глядел… Свобода, свобода!.. Где ж рай твой веселый? Следы твои страшны, Отмечены кровью На пестрой странице Широкой земли! И лютое горе Ее залило, Ту дивную землю, Бесславную землю!.. Но слово «да будет!» — То вечное слово Не мимо идет: В хаосе печали, В полуночном мраке Надземных судеб — Божественной мыслью На древе креста Сияет и светит Терновый венец… И горькие слезы, Раскаянья слезы, На бледных ланитах Земного царя Зажглись упованьем Высоким и светлым, И дух вдохновляет Мятежную душу, И сладко ей горе, Понятно ей горе: Оно — искупленье Прекрасного рая… «Да будет!» — и было, И видим — и будет… Всегда — без конца. Кто ж он, всемогуший? И где обитает?.. Нет богу вопроса, Нет меры ему!..
Вопль страданий
Алексей Кольцов
Напрасно я молю святое провиденье Отвесть удар карающей судьбы, Укрыть меня от бурь мятежной жизни И облегчить тяжелый жребий мой; Иль, слабому, ничтожному творенью, Дать силу мне, терпенье, веру, Чтоб мог я равнодушно пережить Земных страстей безумное волненье. Пощады нет! Душевную молитву Разносит ветр во тьме пустынной, И вопли смертного страданья Без отзыва вдали глубокой тонут. Ужель во цвете лет, под тяжестью лишений, Я должен пасть, не насладившись днем Прекрасной жизни, досыта не упившись Очаровательным духанием весны?
Жизнь
Алексей Кольцов
Умом легко нам свет обнять; В нем мыслью вольной мы летаем: Что не дано нам понимать — Мы все как будто понимаем. И резко судим обо всем, С веков покрова не снимая; Дошло — что людям нипочем Сказать: вот тайна мировая. Как свет стоит, до этих пор Всего мы много пережили: Страстей мы видели напор; За царством царство схоронили. Живя, проникли глубоко В тайник природы чудотворной; Одни познанья взяли мы легко, Другие — силою упорной… Но все ж успех наш невелик. Что до преданий? — мы не знаем. Вперед что будет — кто проник? Что мы теперь? — не разгадаем. Один лишь опыт говорит, Что прежде нас здесь люди жили — И мы живем — и будут жить. Вот каковы все наши были!..
Женитьба Павла
Алексей Кольцов
Павел девушку любил, Ей подарков надарил: Два аршина касандрики, Да платок, да черевики, Да китаечки коней, Да золоченый венец; Она стала щеголиха, Как богатая купчиха. Плясать в улицу пойдёт — Распотешит весь народ; Песнь ль на голос заводит — Словно зельями обводит. Одаль мо́лодцы стоят, Меж собою говорят: «Все мы ходим за тобою: Чьей-то будешь ты женою?» Говорите. Сам-третей, Запряг Павел лошадей, Везть товары подрядился, Кой-где зиму волочился. И, разгорившись казной, К весне едет он домой; В гости ро́дных созывает, Свахой тётку наряжает… Большой выкуп дал отцу; Клад достался молодцу. Свадьбу весело играли: Две недели пировали.
Исступление (Духи неба.)
Алексей Кольцов
Духи неба, дайте мне Крылья сокола скорей! Я в полночной тишине Полечу в объятья к ней! Сладострастными руками Кругом шеи обовьюсь, Её чёрными глазами Залюбуюсь, загляжусь! Беззаботно к груди полной, Как пчела к цветку, прильну, Сладострастьем усыплённый, Беспробудно я засну.
К*** (Ты в путь иной отправилась одна…)
Алексей Кольцов
Ты в путь иной отправилась одна, И для преступных наслаждений, Для сладострастья без любви Других любимцев избрала… Ну что ж, далеко ль этот путь пройден? Какие впечатленья В твоей душе оставил он? Из всей толпы избранников твоих С тобой остался ль хоть один? И для спасенья своего Готов ли жертвовать собой? Где ж он? Дай мне его обнять, Обоих вас благославить На бесконечный жизни путь! Но ты одна, — над страшной бездной Одна, несчастная стоишь! В безумном исступленьи Врагов на помощь ты зовешь И с безнадежную тоскою На гибель верную идешь. Дай руку мне: еще есть время Тебя от гибели спасти… Как холодна твоя рука! Как тяжело нам проходить Перед язвительной толпой! Но я решился, я пойду, И до конца тебя не брошу, И вновь я выведу тебя Из бездны страшного греха… И вновь ты будешь у меня На прежнем небе ликовать И трудный путь судьбы моей Звездою светлой озарять!..
Когда есть жизнь другая там…
Алексей Кольцов
Когда есть жизнь другая там, Прощай! Счастливый путь! А нет скорее к нам, Пока жить можно тут.
А.Д. Вельяминову (Милостивый государь Александр Дмитриевич!..)
Алексей Кольцов
Милостивый государь Александр Дмитриевич! В селе, при первой встрече нашей, Для вас и для супруги вашей Я, помню, обещал прислать Торквата милое творенье, Певца любви и вдохновенья; И слова данного сдержать Не мог донынь, затем что прежде Обманут был в своей надежде. Но обещанью изменить За стыд, за низость я считаю — И вот, успел лишь получить Две книги, вам их посылаю. Мне лестно вам угодным быть. Так — незначительный мечтатель — Я вашим мненьем дорожу, И восхищусь, коль заслужу Вниманье ваше… Обожатель Всего прекрасного… Вам покорнейший Мещанин Алексей Кольцов
А.Н. Сребрянскому (Не посуди: чем я богат…)
Алексей Кольцов
Не посуди: чем я богат, Последним поделиться рад; Вот мой досуг; в нём ум твой строгий Найдёт ошибок слишком много; Здесь каждый стих, чай, грешный бред. Что ж делать: я такой поэт, Что на Руси смешнее нет! Но не щади ты недостатки, Заметь, что требует поправки… Когда б свобода, время, чин, Когда б, примерно, господин Я был такой, что б только с трубкой Сидеть день целый и зевать, Роскошно жить, беспечно спать, — Тогда, клянусь тебе, не шуткой Я б вышел в люди, вышел в свет. Теперь я сам собой поэт, Теперь мой гений… Но довольно! Душа грустит моя невольно. Я чувствую, мой милый друг, С издетских лет какой-то дух Владеет ею ненапрасно! Нет! я недаром сладострастно Люблю богиню красоты, Уединенье и мечты!
Благодетелю моей родины
Алексей Кольцов
I[/I] Есть люди: меж людей они Стоят на ступенях высоких, Кругом их блеск, и слава Далеко свой бросают свет; Они ж с ходулей недоступных С безумной глупостью глядят, В страстях, пороках утопают, И глупо так проводят век. И люди мимо их смиренно С лицом боязненным проходят, Взглянуть на них боятся, Колена гнут, целуют платья; А в глубине души своей безмолвно Плюют и презирают их. Другие люди есть: они от бога Поставлены на тех же ступенях; И так же блеск, величье, слава Кругом их свет бросают свой. Но люди те — всю жизнь свою Делам народа посвятили И искренно, для пользы государства, И день и ночь работают свой век… Кругом же их с почтеньем люди Колена гнут, снимают шапки, Молитвы чистые творят… О, много раз — несчастных, бедных Вас окружала пестрая толпа. Когда вы всем, по силе-мочи, С любовью помогали им, Тогда, с благоговеньем тайным, Любил глядеть я молча, Как чудно благодатным светом Сияло ваше светлое лицо.