Песенка о моей жене

Александр Николаевич Вертинский

Надоело в песнях душу разбазаривать, И, с концертов возвратясь к себе домой, Так приятно вечерами разговаривать С своей умненькой, веселенькой женой.

И сказать с улыбкой нежной, незаученной: «Ах ты чижик мой, бесхвостый и смешной, Ничего, что я усталый и замученный И немножко сумасшедший и больной.

Ты не плачь, не плачь, моя красавица, Ты не плачь, женулечка — жена. В нашей жизни многое не нравится, Но зато в ней столько раз весна!»

Чтоб терпеть мои актерские наклонности, Нужно ангельским терпеньем обладать. А прощать мои дежурные влюбленности — В этом тоже надо что-то понимать!..

И, целуя ей затылочек подстриженный, Чтоб вину свою загладить и замять, Моментально притворяешься обиженным, Начиная потихоньку напевать:

«Ну не плачь, не плачь, моя красавица, Ну не злись, женулечка — жена. В нашей жизни все еще поправится, В нашей жизни столько раз весна!»

А потом пройдут года, и, Вами брошенный, Постаревший, жалкий и смешной, Никому уже не нужный и изношенный, Я, как прежде возвращусь к себе домой.

И скажу с улыбкой жалкой и измученной: «Здравствуй, чиженька, единственный и мой! Ничего, что я усталый и замученный, Одинокий, позабытый и больной.

Ты не плачь, не плачь, моя красавица, Ты не плачь, женулечка-жена. Наша жизнь уж больше не поправится, Но зато ведь в ней была весна!»

Похожие по настроению

Песня о родине (Хороший мужик)

Александр Башлачев

Говорила о нем так, что даже чесался язык. Не артист знаменитый, конечно, но очень похожий. Молодой, холостой, в общем, с виду хороший мужик. Только как же: мужик ведь — какой он хороший? Он к утру приходил на рогах и клонился, как штык. А она, уходя по утрам, укрывала рогожей. И сегодня, шагая с работы, сказала: — Хороший мужик. — Ой, да брось ты, мужик ведь — откуда хороший? И пила свою чашу и горькую стопку до дна. Только тем и ломила хребты с недоноскою ношей. — Не сердись, ты хороший мужик, — утешала она. И он думал: — Гляди-ка, мужик я, а все же хороший. И на бранное ложе сходила, как на пьедестал. Лишь слегка задыхалась. Да нет же! — дышала, как юная лошадь. Ну а он еще спал. Жаль, конечно. Да, видно, устал. — Ну а ты как хотела? Мужик ведь — и сразу хороший? Подметала свой пол белой ниткой да прям сквозь толстый ватин. Чтоб не лечь натощак, до рассвета на кухне курила. — Ты хороший мужик, — кружевами его паутин Перепутала все, говорила и боготворила. И однажды, сорвав ее швы да с изнанки судьбы — Да клочками резина и вата, да клочьями кожа — Он схватил и понес на руках, — как на дыбу, поставил ее на дыбы. Только крикнуть успела: — Мужик-то и вправду хороший! Не Варвара-краса, да не курица-Ряба. Не артистка, конечно, но тоже совсем не проста. Да Яга не Яга, лишь бы только хорошая баба. И под мышку к ней влез и уснул, как за пазухой у Христа. Холостые патроны да жены про всех заряжены. Он по ней, как по вишне, поет над кудрявой ольхой. Так и поняли все, что мужик он хороший, груженый. Ну, а вы как хотели? Мужик ведь — с чего бы плохой?

Мы с тобой играли вместе

Александр Твардовский

Мы с тобой играли вместе, Пыль топтали у завалин, И тебя моей невестой Все, бывало, называли. Мы росли с тобой, а кто-то Рос совсем в другом краю И в полгода заработал Сразу всю любовь твою. Он летает, он далече, Я сижу с тобою здесь. И о нём, о скорой встрече Говоришь ты вечер весь. И, твои лаская руки, Вижу я со стороны Столько нежности подруги, Столько гордости жены. Вся ты им живёшь и дышишь, Вся верна, чиста, как мать. Ничего тут не попишешь, Да и нечего писать. Я за встречу благодарен, У меня обиды нет. Видно, он хороший парень, Передай ему привет. Пусть он смелый, пусть известный, Пусть ещё побьёт рекорд, Но и пусть мою невесту Хорошенько любит, чёрт!..

Песня (В непогоду ветер…)

Алексей Кольцов

В непогоду ветер Воет, завывает; Буйную головку Злая грусть терзает, Горемышной доле Нет нигде привета: До седых волос любовью Душа не согрета. Нету сил; устал я С этим горем биться, А на свет посмотришь — Жалко с ним проститься! Доля ж, моя доля! Где ты запропала? До поры до время Камнем в воду пала? Поднимись — что силы Размахни крылами: Может, наша радость Живёт за горами. Если нет, у моря Сядем да дождёмся; Без любви и с горем Жизнью наживёмся!

Если б ты видеть могла мое горе

Алексей Жемчужников

Если б ты видеть могла мое горе — Как ты жалела б меня! Праздник встречать мне приходится вскоре Нашего лучшего дня… Словно мне вести грозят роковые, Словно я чую беду… Милая, как же наш праздник впервые Я без тебя проведу? В день незабвенный союза с тобою — Счастья погибшего день — Буду вотще моей скорбной мольбою Звать твою грустную тень. Пусто мне будет. В безмолвьи глубоком Глухо замрет мой призыв… Ты не потужишь о мне, одиноком, Нашу любовь позабыв. Я же, томим безутешной кручиной, Помню, чем праздник наш был… Жизни с тобой я черты ни единой, Друг мой, еще не забыл.

Свадьба

Андрей Белый

Мы ждем. Ее все нет, все нет… Уставившись на паперть храма В свой черепаховый лорнет, Какая-то сказала дама. Завистливо: «Si jeune… Quelle ange…»[1] Гляжу — туманится в вуалях: Расправила свой флер д’оранж, — И взором затерялась в далях. Уж регент, руки вверх воздев, К мерцающим, златым иконам, Над клиросом оцепенев, Стоит с запевшим камертоном. Уже златит иконостас Вечеровая багряница. Вокруг уставились на нас Соболезнующие лица. Блеск золотых ее колец… Рыдание сдавило горло Ее, лишь свадебный венец Рука холодная простерла. Соединив нам руки, поп Вкруг аналоя грустно водит, А шафер, обтирая лоб, Почтительно за шлейфом ходит. Стою я, умилен, склонен, Обмахиваясь Chapeau claque’ом. [2] Осыпала толпа княжон Нас лилиями, мятой, маком. Я принял, разгасясь в углу, Хоть и не без предубежденья, Напечатленный поцелуй — Холодный поцелуй презренья. Между подругами прошла Со снисходительным поклоном. Пусть в вышине колокола Нерадостным вещают звоном, — Она моя, моя, моя… Она сквозь слезы улыбнулась. Мы вышли… Ласточек семья Над папертью, визжа, метнулась. Мальчишки, убегая вдаль, Со смеху прыснули невольно. Смеюсь, — а мне чего-то жаль. Молчит, — а ей так больно, больно. А колокольные кресты Сквозь зеленеющие ели С непобедимой высоты На небесах заогневели. Слепительно в мои глаза Кидается сухое лето; И собирается гроза, Лениво громыхая где-то. [1]Такая молодая… Какой ангел… (фр.) [2]Складная шляпа, цилиндр на пружинах (фр.)

Гимн женщине

Илья Сельвинский

Каждый день как с бою добыт. Кто из нас не рыдал в ладони? И кого не гонял следопыт В тюрьме ли, в быту, фельетоне? Но ни хищность, ни зависть, ни месть Не сумели мне петлю сплесть, Оттого что на свете есть Женщина. У мужчины рука — рычаг, Жернова, а не зубы в мужчинах, Коромысло в его плечах, Чудо-мысли в его морщинах. А у женщины плечи — женщина, А у женщины локоть — женщина, А у женщины речи — женщина, А у женщины хохот — женщина… И, томясь о венерах Буше, О пленительных ведьмах Ропса, То по звездам гадал я в душе, То под дверью бесенком скребся. На метле или в пене морей, Всех чудес на свете милей Ты — убежище муки моей, Женщина!

Беда

Самуил Яковлевич Маршак

— Есть женщина в мире одна. Мне больше, чем все, она нравится. Весь мир бы пленила она, Да замужем эта красавица.— А в мужа она влюблена? — Как в чёрта, — скажу я уверенно. — Ну, ежели так, старина, Надежда твоя не потеряна! Пускай поспешит развестись, Пока её жизнь не загублена. А ты, если холост, женись И будь неразлучен с возлюбленной.— Ах, братец, на месте твоём И я бы сказал то же самое… Но, знаешь, беда моя в том, Что эта злодейка — жена моя.

Сивым дождём на мои виски

Владимир Луговской

Сивым дождём на мои виски падает седина, И страшная сила пройденных дней лишает меня сна. И горечь, и жалость, и ветер ночей, холодный, как рыбья кровь, Осенним свинцом наливают зрачок, ломают тугую бровь. Но несгибаема ярость моя, живущая столько лет. «Ты утомилась?» — я говорю. Она отвечает: «Нет!» Именем песни, предсмертным стихом, которого не обойти, Я заклинаю её стоять всегда на моём пути. О, никогда, никогда не забыть мне этих колючих ресниц, Глаз расширенных и косых, как у летящих птиц! Я слышу твой голос — голос ветров, высокий и горловой, Дребезг манерок, клёкот штыков, ливни над головой. Много я лгал, мало любил, сердце не уберёг, Легкое счастье пленяло меня и лёгкая пыль дорог. Но холод руки твоей не оторву и слову не изменю. Неси мою жизнь, а когда умру — тело предай огню. Светловолосая, с горестным ртом,- мир обступил меня, Сдвоенной молнией падает день, плечи мои креня, Словно в полёте, резок и твёрд воздух моей страны. Ночью, покоя не принося, дымные снятся сны. Кожаный шлем надевает герой, древний мороз звенит. Слава и смерть — две родные сестры смотрят в седой зенит. Юноши строятся, трубы кипят плавленым серебром Возле могил и возле людей, имя которых — гром. Ты приходила меня ласкать, сумрак входил с тобой, Шорох и шум приносила ты, листьев ночной прибой. Грузовики сотрясали дом, выл, задыхаясь мотор, Дул в окно, и шуршала во тьме кромка холщовых штор. Смуглые груди твои, как холмы над обнажённой рекой. Юность моя — ярость моя — ты ведь была такой! Видишь — опять мои дни коротки, ночи идут без сна, Медные бронхи гудят в груди под рёбрами бегуна. Так опускаться, как падал я,- не пожелаю врагу. Но силу твою и слово твоё трепетно берегу, Пусть для героев и для бойцов кинется с губ моих Радость моя, горе моё — жёсткий и грубый стих. Нет, не любил я цветов, нет,- я не любил цветов, Знаю на картах, среди широт лёгкую розу ветров. Листик кленовый — ладонь твоя. Влажен и ал и чист Этот осенний, немолодой, сорванный ветром лист.

Несколько слов о моей жене

Владимир Владимирович Маяковский

Морей неведомых далеким пляжем идет луна — жена моя. Моя любовница рыжеволосая. За экипажем крикливо тянется толпа созвездий пестрополосая. Венчается автомобильным гаражем, целуется газетными киосками, а шлейфа млечный путь моргающим пажем украшен мишурными блестками. А я? Несло же, палимому, бровей коромысло из глаз колодцев студеные ведра. В шелках озерных ты висла, янтарной скрипкой пели бедра? В края, где злоба крыш, не кинешь блесткой лесни. В бульварах я тону, тоской песков овеян: ведь это ж дочь твоя — моя песня в чулке ажурном у кофеен!

Вот женщина

Ярослав Смеляков

Вот женщина, которая, в то время как я забыл про горести свои, легко несет недюжинное бремя моей печали и моей любви. Играет ветер кофтой золотистой. Но как она степенна и стройна, какою целомудренной и чистой мне кажется теперь моя жена! Рукой небрежной волосы отбросив, не опуская ясные глаза, она идет по улице, как осень, как летняя внезапная гроза. Как стыдно мне, что, живший долго рядом, в сумятице своих негромких дел я заспанным, нелюбопытным взглядом еще тогда ее не разглядел! Прости меня за жалкие упреки, за вспышки безрассудного огня, за эти непридуманные строки, далекая красавица моя.