Девочка с капризами
Мы читаем Шницлера. Бредим мы маркизами. Осень мы проводим с мамой в Туапсе. Девочка с привычками, девочка с капризами, Девочка не «как-нибудь», а не так, как все.
Мы никем не поняты и разочарованы. Нас считают маленькой и теснят во всем. И хотя мы мамою не очень избалованы, Все же мы умеем поставить на своем.
Из-за нас страдают здесь очень-очень многие. Летом в Евпатории был такой момент, Что Володя Кустиков принял грамм цикория. Правда, он в гимназии, но почти студент.
Платьица короткие вызывают страстные Споры до истерики с бонной и мама. Эти бонны кроткие- сволочи ужасные. Нет от них спасения. Хуже, чем чума!
Вечно неприятности. Не дают возможности, Заставляют волосы распускать, как хвост. Что это, от глупости иль от осторожности? А кузен Сереженька все острит, прохвост!
Он и бонна рыжая целый день сопутствуют. Ходишь, как по ниточке,- воробей в плену!.. Девочка с капризами, я Вам так сочувствую. Вашу жизнь тяжелую я один пойму!
Похожие по настроению
Личная песенка
Александр Николаевич Вертинский
Что же мы себя мучаем? Мы ведь жизнью научены… Разве мы расстаемся навек?А ведь были же сладости В каждом горе и радости, Что когда-то делили с тобой. Все, что сердце заполнило, Мне сегодня напомнила Эта песня, пропетая мной.Я всегда был с причудинкой, И тебе, моей худенькой, Я достаточно горя принес. Не одну сжег я ноченьку И тебя, мою доченьку, Доводил, обижая, до слез.И, звеня погремушкою, Был я только игрушкою У жестокой судьбы на пути. Расплатились наличными И остались приличными, А теперь, если можешь, прости.Все пройдет, все прокатиться. Вынь же новое платьице И надень к нему шапочку в тон. Мы возьмем нашу сучечку И друг друга под ручечку, И поедем в Буа де Булонь.Будем снова веселыми, А за днями тяжелыми Только песня помчится, звеня. Разве ты не любимая? Разве ты не единая? Разве ты не жена у меня?
Она еще едва умеет лепетать
Аполлон Николаевич Майков
Она еще едва умеет лепетать, Чуть бегать начала, но в маленькой плутовке Кокетства женского уж видимы уловки: Зову ль ее к себе, хочу ль поцеловать И трачу весь запас ласкающих названий — Она откинется, смеясь, на шею няни, Старушку обовьет руками горячо И обе щеки ей целует без пощады, Лукаво на меня глядит через плечо И тешится моей ревнивою досадой.
О своенравная София!..
Евгений Абрамович Боратынский
О своенравная София! От всей души я вас люблю, Хотя и реже, чем другие, И неискусней вас хвалю. На ваших ужинах веселых, Где любят смех и даже шум, Где не кладут оков тяжелых Ни на уменье, ни на ум, Где, для холопа иль невежды Не притворяясь, часто мы Браним указы и псалмы, Я основал свои надежды И счастье нынешней зимы. Ни в чем не следуя пристрастью, Даете цену вы всему: Рассудку, шалости, уму, И удовольствию, и счастью; Свет пренебрегши в добрый час И утеснительную моду, Всему и всем забавить вас Вы дали полную свободу; И потому далёко прочь От вас бежит причудниц мука Жеманства пасмурная дочь, Всегда зевающая скука. Иной порою, знаю сам, Я вас браню по пустякам. Простите мне мои укоры; Не ум один дивится вам, Опасны сердцу ваши взоры; Они лукавы, я слыхал, И, всё предвидя осторожно, От власти их, когда возможно, Спасти рассудок я желал Я в нем теперь едва ли волен, И часто, пасмурный душой, За то я вами недоволен, Что недоволен сам собой.
Сон в деревне
Игорь Северянин
Грассирующая кокетка, Гарцующая на коне. Стеклярусовая эгретка — На пляже mediterrannee. Навстречу даме гарцовальщик, Слегка седеющий виконт, Спортсмэн, флёртэр и фехтовальщик, С ума сводящий весь beau-monde… Она, в горжетке горностая, В щекочущий вступает флёрт, И чаек снеговая стая Презреньем обдает курорт. Ее зовет король рапирный Пить с мандаринами крюшон, И спецный хохоток грассирный Горжеткой мягко придушён…
Не смейся, родимый кормилец
Иван Саввич Никитин
Не смейся, родимый кормилец! Кори ты меня не кори — Куплю я хозяйке гостинец, Ну, право, куплю, посмотри. Ведь баба-то, слышь, молодая,. Красавица, вот что, мой свет! А это беда небольшая, Что лыс я немножко да сед. Иной ведь и сокол по виду. Да что он? живет на авось! А я уж не дамся в обиду, Я всякого вижу насквозь! Соседи меня и поносят: Над ним-де смеется жена… Не верь им, напрасно обносят, Все враки, все зависть одна! Ну, ходит жена моя в гости, Да мне это нуждушки нет, Не стать мне ломать свои кости, За нею подсматривать вслед. Я крут! и жена это знает, Во всем мне отчет отдает… Случится ли, дом покидает, — Она мне винца принесет. Ну что ж тут? И пусть себе ходит! Она вот пошла и теперь… О-ох, поясницу-то сводит! А ты никому, свет, не верь.
То в виде девочки, то в образе старушки
Максимилиан Александрович Волошин
То в виде девочки, то в образе старушки, То грустной, то смеясь — ко мне стучалась ты: То требуя стихов, то ласки, то игрушки И мне даря взамен и нежность, и цветы.То горько плакала, уткнувшись мне в колени, То змейкой тонкою плясала на коврах… Я знаю детских глаз мучительные тени И запах ладана в душистых волосах.Огонь какой мечты в тебе горит бесплодно? Лампада ль тайная? Смиренная свеча ль? Ах, все великое, земное безысходно… Нет в мире радости светлее, чем печаль!
Следующему
Марина Ивановна Цветаева
I]Quasi unа fantasia. [1 Нежные ласки тебе уготованы Добрых сестричек. Ждем тебя, ждем тебя, принц заколдованный Песнями птичек. Взрос ты, вспоённая солнышком веточка, Рая явленье, Нежный как девушка, тихий как деточка, Весь — удивленье. Скажут не раз: «Эти сестры изменчивы В каждом ответе!» — С дерзким надменны мы, с робким застенчивы, С мальчиком — дети. Любим, как ты, мы берёзки, проталинки, Таянье тучек. Любим и сказки, о, глупенький, маленький Бабушкин внучек! Жалобен ветер, весну вспоминающий… В небе алмазы… Ждем тебя, ждём тебя, жизни не знающий, Голубоглазый! ЛИНИЯ[1] Сплошь фантазия (лат.)[/I]
Верочке
Николай Олейников
Верочка, Верочка! Ваше кокетство Нужно бы Попридержать.Вы применяете Средства, Коих нельзя Применять.Вы покоряете Сразу Всех окружающих Вас.Сеете страсть, Как заразу, Будучи сами — Алмаз.
Некрасивая девочка
Николай Алексеевич Заболоцкий
Среди других играющих детей Она напоминает лягушонка. Заправлена в трусы худая рубашонка, Колечки рыжеватые кудрей Рассыпаны, рот длинен, зубки кривы, Черты лица остры и некрасивы. Двум мальчуганам, сверстникам её, Отцы купили по велосипеду. Сегодня мальчики, не торопясь к обеду, Гоняют по двору, забывши про неё, Она ж за ними бегает по следу. Чужая радость так же, как своя, Томит её и вон из сердца рвётся, И девочка ликует и смеётся, Охваченная счастьем бытия. Ни тени зависти, ни умысла худого Ещё не знает это существо. Ей всё на свете так безмерно ново, Так живо всё, что для иных мертво! И не хочу я думать, наблюдая, Что будет день, когда она, рыдая, Увидит с ужасом, что посреди подруг Она всего лишь бедная дурнушка! Мне верить хочется, что сердце не игрушка, Сломать его едва ли можно вдруг! Мне верить хочется, что чистый этот пламень, Который в глубине её горит, Всю боль свою один переболит И перетопит самый тяжкий камень! И пусть черты её нехороши И нечем ей прельстить воображенье, — Младенческая грация души Уже сквозит в любом её движенье. А если это так, то что есть красота И почему её обожествляют люди? Сосуд она, в котором пустота, Или огонь, мерцающий в сосуде?
Барышня и Вульворт
Владимир Владимирович Маяковский
Бродвей сдурел. Бегня и гу́лево. Дома́ с небес обрываются и висят. Но даже меж ними заметишь Ву́льворт. Корсетная коробка этажей под шестьдесят. Сверху разведывают звезд взводы, в средних тайпистки стрекочут бешено. А в самом нижнем — «Дрогс со́да, грет энд фе́ймус ко́мпани-нѐйшенал». А в окошке мисс семнадцати лет сидит для рекламы и точит ножи. Ржавые лезвия фирмы «Жиллет» кладет в патентованный железный зажим и гладит и водит кожей ремня. Хотя усов и не полагается ей, но водит по губке, усы возомня, — дескать — готово, наточил и брей. Наточит один до сияния лучика и новый ржавый берет для возни. Наточит, вынет и сделает ручкой. Дескать — зайди, купи, возьми. Буржуем не сделаешься с бритвенной точки. Бегут без бород и без выражений на лице. Богатств буржуйских особые источники: работай на доллар, а выдадут цент. У меня ни усов, ни долларов, ни шевелюр, — и в горле застревают английского огрызки. Но я подхожу и губами шевелю — как будто через стекло разговариваю по-английски. «Сидишь, глазами буржуев охлопана. Чем обнадежена? Дура из дур». А девушке слышится: «О́пен, о́пен ди дор». «Что тебе заботиться о чужих усах? Вот… посадили… как дуру еловую». А у девушки фантазия раздувает паруса, и слышится девушке: «Ай ло́в ю». Я злею: «Выйдь, окно разломай, — а бритвы раздай для жирных горл». Девушке мнится: «Май, май гöрл». Выходит фантазия из рамок и мерок — и я кажусь красивый и толстый. И чудится девушке — влюбленный клерк на ней жениться приходит с Во́лстрит. И верит мисс, от счастья дрожа, что я — долларовый воротила, что ей уже в других этажах готовы бесплатно и стол и квартира. Как врезать ей в голову мысли-ножи, что русским известно другое средство, как влезть рабочим во все этажи без грез, без свадеб, без жданий наследства.
Другие стихи этого автора
Всего: 70Убившей любовь
Александр Николаевич Вертинский
Какое мне дело, что ты существуешь на свете, Страдаешь, играешь, о чём-то мечтаешь и лжёшь, Какое мне дело, что ты увядаешь в расцвете, Что ты забываешь о свете и счастья не ждёшь. Какое мне дело, что все твои пьяные ночи Холодную душу не могут мечтою согреть, Что ты угасаешь, что рот твой устало-порочен, Что падшие ангелы в небо не смеют взлететь. И кто виноват, что играют плохие актёры, Что даже иллюзии счастья тебе ни один не даёт, Что бледное тело твоё терзают, как псы, сутенёры, Что бледное сердце твоё превращается в лёд. Ты — злая принцесса, убившая добрую фею, Горят твои очи, и слабые руки в крови. Ты бродишь в лесу, никуда постучаться не смея, Укрыться от этой, тобою убитой любви. Какое мне дело, что ты заблудилась в дороге, Что ты потеряла от нашего счастья ключи. Убитой любви не прощают ни люди, ни боги. Аминь. Исчезай. Умирай. Погибай и молчи.
Сумасшедший шарманщик
Александр Николаевич Вертинский
Каждый день под окошком он заводит шарманку. Монотонно и сонно он поет об одном. Плачет старое небо, мочит дождь обезьянку, Пожилую актрису с утомленным лицом. Ты усталый паяц, ты смешной балаганщик, С обнаженной душой ты не знаешь стыда. Замолчи, замолчи, замолчи, сумасшедший шарманщик, Мои песни мне надо забыть навсегда, навсегда! Мчится бешеный шар и летит в бесконечность, И смешные букашки облепили его, Бьются, вьются, жужжат, и с расчетом на вечность Исчезают, как дым, не узнав ничего. А высоко вверху Время — старый обманщик, Как пылинки с цветов, с них сдувает года… Замолчи, замолчи, замолчи, сумасшедший шарманщик, Этой песни нам лучше не знать никогда, никогда! Мы — осенние листья, нас бурей сорвало. Нас всё гонят и гонят ветров табуны. Кто же нас успокоит, бесконечно усталых, Кто укажет нам путь в это царство весны? Будет это пророк или просто обманщик, И в какой только рай нас погонят тогда?.. Замолчи, замолчи, замолчи, сумасшедший шарманщик, Эту песнь мы не сможем забыть никогда, никогда!
Мадам, уже падают листья
Александр Николаевич Вертинский
На солнечном пляже в июне В своих голубых пижама Девчонка — звезда и шалунья — Она меня сводит с ума. Под синий berceuse океана На желто-лимонном песке Настойчиво, нежно и рьяно Я ей напеваю в тоске: «Мадам, уже песни пропеты! Мне нечего больше сказать! В такое волшебное лето Не надо так долго терзать! Я жду Вас, как сна голубого! Я гибну в любовном огне! Когда же Вы скажете слово, Когда Вы придете ко мне?» И, взглядом играя лукаво, Роняет она на ходу: «Вас слишком испортила слава. А впрочем… Вы ждите… приду!..» Потом опустели террасы, И с пляжа кабинки свезли. И даже рыбачьи баркасы В далекое море ушли. А птицы так грустно и нежно Прощались со мной на заре. И вот уж совсем безнадежно Я ей говорил в октябре: «Мадам, уже падают листья, И осень в смертельном бреду! Уже виноградные кисти Желтеют в забытом саду! Я жду Вас, как сна голубого! Я гибну в осеннем огне! Когда же Вы скажете слово? Когда Вы придете ко мне?!» И, взгляд опуская устало, Шепнула она, как в бреду: «Я Вас слишком долго желала. Я к Вам… никогда не приду».
То, что я должен сказать
Александр Николаевич Вертинский
Я не знаю, зачем и кому это нужно, Кто послал их на смерть недрожавшей рукой, Только так беспощадно, так зло и ненужно Опустили их в Вечный Покой! Осторожные зрители молча кутались в шубы, И какая-то женщина с искаженным лицом Целовала покойника в посиневшие губы И швырнула в священника обручальным кольцом. Закидали их елками, замесили их грязью И пошли по домам — под шумок толковать, Что пора положить бы уж конец безобразью, Что и так уже скоро, мол, мы начнем голодать. И никто не додумался просто стать на колени И сказать этим мальчикам, что в бездарной стране Даже светлые подвиги — это только ступени В бесконечные пропасти — к недоступной Весне!
В синем и далеком океане
Александр Николаевич Вертинский
Вы сегодня нежны, Вы сегодня бледны, Вы сегодня бледнее луны… Вы читали стихи, Вы считали грехи, Вы совсем как ребенок тихи. Ваш лиловый аббат Будет искренно рад И отпустит грехи наугад… Бросьте ж думу свою, Места хватит в раю. Вы усните, а я вам спою. В синем и далеком океане, Где-то возле Огненной Земли, Плавают в сиреневом тумане Мертвые седые корабли. Их ведут слепые капитаны, Где-то затонувшие давно. Утром их немые караваны Тихо опускаются на дно. Ждет их океан в свои объятья, Волны их приветствуют, звеня. Страшны их бессильные проклятья Солнцу наступающего дня… В синем и далеком океане Где-то возле Огненной земли...
Я сегодня смеюсь над собой
Александр Николаевич Вертинский
Я сегодня смеюсь над собой… Мне так хочется счастья и ласки, Мне так хочется глупенькой сказки, Детской сказки наивной, смешной. Я устал от белил и румян И от вечной трагической маски, Я хочу хоть немножечко ласки, Чтоб забыть этот дикий обман. Я сегодня смеюсь над собой: Мне так хочется счастья и ласки, Мне так хочется глупенькой сказки, Детской сказки про сон золотой…
Ваши пальцы
Александр Николаевич Вертинский
Ваши пальцы пахнут ладаном, А в ресницах спит печаль. Ничего теперь не надо нам, Никого теперь не жаль. И когда весенней вестницей Вы пойдете в синий край, Сам Господь по белой лестнице Поведет Вас в светлый рай. Тихо шепчет дьякон седенький, За поклоном бьет поклон И метет бородкой реденькой Вековую пыль с икон. Ваши пальцы пахнут ладаном, А в ресницах спит печаль. Ничего теперь не надо нам, Никого теперь не жаль.
Лиловый негр
Александр Николаевич Вертинский
В. Холодной Где Вы теперь? Кто Вам целует пальцы? Куда ушел Ваш китайчонок Ли?.. Вы, кажется, потом любили португальца, А может быть, с малайцем Вы ушли. В последний раз я видел Вас так близко. В пролеты улиц Вас умчал авто. И снится мне — в притонах Сан-Франциско Лиловый негр Вам подает манто.
Ненужное письмо
Александр Николаевич Вертинский
Приезжайте. Не бойтесь. Мы будем друзьями, Нам обоим пора от любви отдохнуть, Потому что, увы, никакими словами, Никакими слезами ее не вернуть. Будем плавать, смеяться, ловить мандаринов, В белой узенькой лодке уйдем за маяк. На закате, когда будет вечер малинов, Будем книги читать о далеких краях. Мы в горячих камнях черепаху поймаем, Я Вам маленьких крабов в руках принесу. А любовь — похороним, любовь закопаем В прошлогодние листья в зеленом лесу. И когда тонкий месяц начнет серебриться И лиловое море уйдет за косу, Вам покажется белой серебряной птицей Адмиральская яхта на желтом мысу. Будем слушать, как плачут фаготы и трубы В танцевальном оркестре в большом казино, И за Ваши печальные детские губы Будем пить по ночам золотое вино. А любовь мы не будем тревожить словами Это мертвое пламя уже не раздуть, Потому что, увы, никакими мечтами, Никакими стихами любви не вернуть.
Доченьки
Александр Николаевич Вертинский
У меня завелись ангелята, Завелись среди белого дня! Все, над чем я смеялся когда-то, Все теперь восхищает меня! Жил я шумно и весело — каюсь, Но жена все к рукам прибрала. Совершенно со мной не считаясь, Мне двух дочек она родила. Я был против. Начнутся пеленки… Для чего свою жизнь осложнять? Но залезли мне в сердце девчонки, Как котята в чужую кровать! И теперь, с новым смыслом и целью Я, как птица, гнездо свое вью И порою над их колыбелью Сам себе удивленно пою: «Доченьки, доченьки, доченьки мои! Где ж вы, мои ноченьки, где вы, соловьи?» Вырастут доченьки, доченьки мои… Будут у них ноченьки, будут соловьи! Много русского солнца и света Будет в жизни дочурок моих. И, что самое главное, это То, что Родина будет у них! Будет дом. Будет много игрушек, Мы на елку повесим звезду… Я каких-нибудь добрых старушек Специально для них заведу! Чтобы песни им русские пели, Чтобы сказки ночами плели, Чтобы тихо года шелестели, Чтобы детства забыть не могли! Правда, я постарею немного, Но душой буду юн как они! И просить буду доброго Бога, Чтоб продлил мои грешные дни! Вырастут доченьки, доченьки мои… Будут у них ноченьки, будут соловьи! А закроют доченьки оченьки мои — Мне споют на кладбище те же соловьи.
Минуточка
Александр Николаевич Вертинский
Ах, солнечным, солнечным маем, На пляже встречаясь тайком, С Люлю мы, как дети, играем, Мы солнцем пьяны, как вином. У моря за старенькой будкой Люлю с обезьянкой шалит, Меня называет «Минуткой» И мне постоянно твердит: «Ну погоди, ну погоди, Минуточка, Ну погоди, мой мальчик-пай, Ведь любовь— это только шуточка, Это выдумал глупый май». Мы в августе горе скрываем И, в парке прощаясь тайком, С Люлю, точно дети, рыдаем Осенним и пасмурным днем. Я плачу, как глупый ребенок, И, голосом милым звеня, Ласкаясь ко мне, как котенок, Люлю утешает меня: «Ну погоди, ну не плачь, Минуточка, Ну не плачь, мой мальчик-пай, Ведь любовь наша — только шуточка, Ее выдумал глупый май».
Дым без огня
Александр Николаевич Вертинский
Вот зима. На деревьях цветут снеговые улыбки. Я не верю, что в эту страну забредет Рождество. По утрам мой комичный маэстро так печально играет на скрипке И в снегах голубых за окном мне поет Божество! Мне когда-то хотелось иметь золотого ребенка, А теперь я мечтаю уйти в монастырь, постареть И молиться у старых притворов печально и тонко Или, может, совсем не молиться, а эти же песенки петь! Все бывает не так, как мечтаешь под лунные звуки. Всем понятно, что я никуда не уйду, что сейчас у меня Есть обиды, долги, есть собака, любовница, муки И что все это — так… пустяки… просто дым без огня!