Взаимственно въ любви прекрасная Еглея, Ко Мерису давно на паствѣ нѣжно тлѣя, Старалася сей жаръ изъ сердца истребить Усиливаяся противясь не любить. И какъ она ему холодности являла, Надъ страстью во умѣ побѣду прославляла, Хотя и никогда не отлучалась страсть, Надъ етой дѣвушкой имѣя полну власть. Приятности очей, какъ можно, удаляетъ, Не рядится, ни что красы не умаляеть: Ни пѣсенъ голосомъ сирены не поетъ, Ни грацій въ короводъ ко пляскѣ не зоветъ; Ни что прелѣстною ей быти не мѣшало, И все ея красу лишь только возвышало. Малѣйшсй склонности пастухъ не испросилъ: И жалобу свою въ тоскѣ произносилъ: Куда ни возведу свои печальны взоры, И рощи и луга, лѣса, и долъ и горы, Вѣздѣ жестокости Еглеины твердитъ; Вѣздѣ спокойствіе и жизнь мою врѣдять. Что должно забывать, я то воспоминаю: Вздыхаю на лугу, въ дубровѣ я стонаю, Не вижу никогда такова я часа, Въ которой бы меня не мучила краса, Пронзившая меня прелѣстными очами, Какъ солнце съ небеси воздушный край лучами. О ней лишъ думаю: и мысли нѣтъ иной, И зракъ ея всегда на памяти со мной. Пустѣли бъ безъ нея луга сіи, мнѣ мнится; Еглея лишъ въ умѣ, Еглея мнѣ и снится. Я цѣль нещастію и року я игра. О сновидѣніе мной зримое вчера! О сонъ, приятныій сонъ, прошедшія мнѣ нощи! Мѣчтаніе сіе ввѣряю вамъ я рощи, Я кое отущалъ благотвореньемъ сна: Въ потокѣ чистыхъ водъ здѣсь мылася она. Нагое видѣлъ я ея прекрасно тѣло, Доволя зрѣнье тѣмъ, чево оно хотѣло: И какъ на мягкія рѣки сея брега, Ступила въ муравы изъ водъ ея нога. Узрѣвъ меня уже Еглея не пужалась: Хотя стыдилася, однако не чужалась. Любовью жаркою пастушкинъ духъ пылалъ: А я имѣлъ то все чево ни пожелалъ: И только лишь мое желанье увѣнчалось, Утѣхи радости и все съ мечтой скончалось. Со сладостію чувствъ сокрылись красоты, А я во пропасти низвергся съ высоты. Такъ Флору гонитъ прочь Еолъ глаза нащуря, И премѣняется съ приятствомъ сельскимъ буря: Такъ спящій жаждущій питье боговъ піетъ. Тогда когда предъ нимъ болотной капли нѣтъ. Еглея день отъ дня въ суровствѣ умягчилась, И Мериса уже въ послѣдокъ не дичилась. Одолѣваться ей не стало больше силъ, И чувствуетъ она, колико онъ ей милъ. Надежда пастуху отраду обѣщаетъ, А онъ возлюбленной сіи слова вѣщаетъ: Доколѣ звѣрствуетъ твой мнѣ какъ волчій взглядъ. Поспѣетъ ли когда мной жданный виноградъ? За то ль свирѣпа ты, что грудь моя покорна? За то ли что люблю, толико ты упорна? Когда на стебліи цвѣточки заблестятъ, Трудолюбивыя и пчолы къ нимъ летятъ: Стремится и олень къ источнику пролиту, Желѣзная игла стремится ко магниту, Струи играючи на низъ и ко брегамъ, А овцы ко густой долинѣ по лугамъ. Не все ль то, что чему маня къ себѣ ласкаетъ, Естественно къ себѣ тѣ виды привлекаетъ? Но что ни говорю, въ любови, я стѣня, Все слабо, ежели не любить ты меня. Ты зришь мою любовь: а зря ее хахочешь. Чево же отъ меня, чево ты Мерисъ, хочешь? На етотъ твой вопросъ, Еглея, я молчу; Ты ето вѣдаешь, сама чево хочу. Терпѣнью моему не стало больше мочи. Пастушка жалится и потупляетъ очи. Довольно что пронзилъ мою ты Мерись грудь: Не требуй отъ меня еще чево нибудь, И во желаніи старайся быть умѣрень, Или клянися мнѣ, что вѣчно будеть вѣренъ. Клянется онъ, и ей касаяся горитъ. Еглея ни чево уже не говоритъ; Уже пастушкина упорства не осталось, И исполняется, что въ ночь ему мѣчталось.
Похожие по настроению
Эвлега
Александр Сергеевич Пушкин
Вдали ты зришь утес уединенный; Пещеры в нем изрылась глубина: Темнеет вход, кустами окруженный, Вблизи шумит и пенится волна. Вечор, когда туманилась луна, Здесь милого Эвлега призывала; Здесь тихий глас горам передавала Во тьме ночной печальна и одна: «Приди, Одульф, уж роща побледнела. На дикой мох Одульфа ждать я села, Пылает грудь, за вздохом вздох летит. О! сладко жить, мой друг, душа с душою. Приди, Одульф, забудусь я с тобою, И поцелуй любовью возгорит. Беги, Осгар, твои мне страшны взоры, Твой грозен вид, и хладны разговоры. Оставь меня, не мною торжествуй! Уже другой в ночи со мною дремлет, Уж на заре другой меня объемлет, И сладостен его мне поцелуй. Что ж медлит он свершить мои надежды? Для милого я сбросила одежды! Завистливый покров у ног лежит. Но чу!.. идут — так! это друг мой нежный. Уж начались восторги страсти нежной, И поцелуй любовью возгорит». Идет Одульф; во взорах — упоенье, В груди — любовь, и прочь бежит печаль; Но близ его во тьме сверкнула сталь, И вздрогнул он — родилось подозренье: «Кто ты? — спросил, — почто ты здесь? Вещай, Ответствуй мне, о сын угрюмой ночи!» «Бессильный враг! Осгара убегай! В пустынной тьме что ищут робки очи? Страшись меня, я страстью воспален: В пещере здесь Эйлега ждет Осгара!» Булатный меч в минуту обнажен, Огонь летит струями от удара… Услышала Эвлега стук мечей И бросила со страхом хлад пещерный. «Приди узреть предмет любви твоей! Вскричал Одульф подруге нежной, верной. Изменница! Ты здесь его зовешь? Во тьме ночной вас услаждает нега, Но дерзкого в Валгалле ты найдешь!» Он поднял меч… и с трепетом Эвлега Падет на дерн, как клок летучий снега, Метелицей отторженный со скал! Друг на друга соперники стремятся, Кровавый ток по камням побежал: В кустарники с отчаяньем катятся. Последний глас Эвлегу призывал, И смерти хлад их ярость оковал.
Идилия
Александр Николаевич Радищев
Краснопевая овсянка, На смородинном кусточке Сидя, громко распевала И не видит пропасть адску, Поглотить ее разверсту. Она скачет и порхает, — Прыг на ветку — и попала Не в бездонну она пропасть, Но в силок. А для овсянки Силок, петля — зла неволя; Силок дело не велико, — Но лишение свободы!.. Все равно: силок, оковы, Тьма кромешна, плен иль стража, — Коль не можешь того делать, Чего хочешь, то выходит, Что железные оковы И силок из конской гривы — Всё равно, равно и тяжки: Одно нам, другое птичке. Но ее свободы хищник Не наездник был алжирский, Но Милон, красивый парень, Душа нежна, любовь в сердце. «Не тужи, моя овсянка! — Говорит ей младой пастырь. — Не злодею ты досталась, И хоть будешь ты в неволе, Но я с участью твоею С радостью готов меняться!» Говоря, он птичку вынул Из силка и, сделав клетку Из своих он двух ладоней, Бежит в радости великой К тому месту, где от зноя В роще темной и сенистой Лежа стадо отдыхало. Тут своей широкой шляпой, Посадив в траву легонько, Накрывает краснопеву Пленницу; бежит поспешно К кустам гибким он таловым, «Не тужи, мила овсянка, Я из прутиков таловых Соплету красивый домик И тебя, моя певица, Отнесу в подарок Хлое. За тебя, любезна птичка, За твои кудрявы песни Себе мзду у милой Хлои, Поцелуй просить я буду; Поцелуи ее сладки! Хлоя в том мне не откажет, Она цену тебе знает; В ней есть ум и сердце нежно. Только лишь бы мне добраться… То за первым поцелуем Я у ней другой украду, Там и третий и четвертый; А быть может, и захочет Мне в прибавок дать и пятый. Ах, когда бы твоя клетка Уж теперь была готова!..»* Так вещая, пук лоз гибких Наломав, бежит поспешно, К своему бежит он стаду Или, лучше, к своей шляпе, Где сидит в неволе птичка; Но… злой рок, о рок ты лютый… Остра грусть пронзает сердце: Ветр предательный, ветр бурный Своротил широку шляпу, Птичка порх — и улетела, И все с нею поцелуи. На песке кто дом построит, Так пословица вещает, С ног свалит того ветр скоро.
Песня
Александр Николаевич Радищев
Ужасный в сердце ад, Любовь меня терзает; Твой взгляд Для сердца лютый яд, Веселье исчезает, Надежда погасает, Твой взгляд, Ах, лютый яд. Несчастный, позабудь…. Ах, если только можно, Забудь, Что ты когда-нибудь Любил ее неложно; И сердцу коль возможно, Забудь Когда-нибудь. Нет, я ее люблю, Любить вовеки буду; Люблю, Терзанья все стерплю Ее не позабуду И верен ей пребуду; Терплю, А все люблю. Ах, может быть, пройдет Терзанье и мученье; Пройдет, Когда любви предмет, Узнав мое терпенье, Скончав мое мученье, Придет Любви предмет. Любви моей венец Хоть будет лишь презренье, Венец Сей жизни будь конец; Скончаю я терпенье, Прерву мое мученье; Конец Мой будь венец. Ах, как я счастлив был, Как счастлив я казался; Я мнил, В твоей душе я жил, Любовью наслаждался, Я ею величался И мнил, Что счастлив был. Все было как во сне, Мечта уж миновалась, Ты мне, То вижу не во сне, Жестокая, смеялась, В любови притворяла Ко мне, Как бы во сне. Моей кончиной злой Не будешь веселиться, Рукой Моей, перед тобой, Меч остр во грудь вонзится. Моей кровь претворится Рукой Тебе в яд злой.
Мелита
Александр Петрович Сумароков
Пастушки некогда купаться шли к реке, Которая текла от паства вдалеке. В час оный Агенор дух нежно утешает И нагу видети Мелиту поспешает. Снимают девушки и ленты, и цветы, И платье, кроюще природны красоты, Скидают обуви, все члены обнажают И прелести свои, открывся, умножают. Мелита в платии прекрасна на лугу, Еще прекраснее без платья на брегу. Влюбленный Агенор Мелитою пылает И более еще, чего желал, желает. Спускается в струи прозрачные она: Во жидких облаках блистает так луна. Сие купание пастушку охлаждает, А пастуха оно пыланьем побеждает. Выходят, охладясь, красавицы из вод И одеваются, спеша во коровод В растущие у стад березовые рощи. Уже склоняется день светлый к ясной нощи, Оделись и пошли приближиться к стадам. Идет и Агенор за ними по следам. Настало пение, игры, плясанье, шутки, Младые пастухи играли песни в дудки. Влюбленный Агенор к любезной подошел И говорил: «Тебя ль в сей час я здесь нашел Или сей светлый день немного стал ненастней, Пред сим часом еще твой образ был прекрасней!» — «Я та ж, которая пред сим часом была, Не столько, может быть, как давече, мила. Не знаю, отчего кажусь тебе другою!» — «Одета ты, а ту в струях я зрил нагою». — «Ты видел там меня? Ты столько дерзок был? Конечно, ты слова вчерашние забыл, Что ты меня, пастух, давно всем сердцем любишь». — «Нагая, ты любовь мою еще сугубишь. Прекрасна ты теперь и станом и лицем, А в те поры была прекрасна ты и всем». Мелита, слыша то, хотя и не сердилась, Однако пастуха, краснеяся, стыдилась. Он спрашивал: «На что стыдишься ты того, Чьему ты зрению прелестнее всего? Пусть к правилам стыда девица отвечает: «Меня к тебе любовь из правил исключает…» Мелита нудила слова сии пресечь: «Потише, Агенор! Услышат эту речь, Пастушки, пастухи со мною все здесь купно». — «Но сердце будет ли твое без них приступно?» — «Молчи или пойди, пойди отселе прочь, И говори о том… теперь вить день, не ночь». — «Но сложишь ли тогда с себя свою одежду?» Во торопливости дает она надежду. Отходит Агенор, и, ждущий темноты, Воображал себе прелестны наготы, Которы кровь его сильняе распалили И, нежностью томя, вce мысли веселили. Приближилася ночь, тот час недалеко, Но солнце для него гораздо высоко. Во нетерпении он солнцу возглашает: «Доколе океан тебя не утушает? Спустись во глубину, спокойствие храня, Престань томиться, Феб, и не томи меня! Медление твое тебе и мне презлобно, Ты целый день горел, — горел и я подобно». Настали сумерки, и меркнут небеса, Любовник дождался желанного часа, И погружается горяще солнце в бездну, Горящий Агенор спешит узрит любезну. Едва он резвыми ногами не бежит. Пришел, пастушка вся мятется и дрожит, И ободряется она и унывает, Разгорячается она и простывает. «Чтоб ты могла солгать, так ты не такова. Я знаю, сдержишь ты мне данные слова. Разденься!» — «Я тебе то в скорости сказала». — «Так вечной ты меня напастию связала, Так давешний меня, Мелита, разговор Возвел на самый верх превысочайших гор И сверг меня оттоль во рвы неисходимы, Коль очи мной твои не будут победимы». Пастушка жалится, переменяя вид, И гонит от себя, колико можно, стыд И, покушаяся одежды совлекати, Стремится, чтоб его словами уласкати. Другое пастуху не надобно ничто. Пастушка сердится, но исполняет то, И с Агенором тут пастушка ощущала И то, чего она ему не обещала.
Цирцея
Александр Востоков
На сером камени, пустынном и высоком, Вершина коего касалася небес, Цирцея бледная в отчаянье глубоком Лила потоки горьких слез. Оттуда по волнам глаза ее блуждали; Казалось, что они Улисса там искали. Еще ей мнится зреть героя своего: Сия мечта в ней грудь стесненну облегчает, Она зовет к себе его, И глас ее стократ рыданье прерывает: ‘Виновник моего мученья! Ах! возвратись в страну сию; Не о любви тебя молю, Приди, хотя из сожаленья, Кончину ускорить мою! Хоть сердце бедное мое сраженно Есть жертва пагубной к тебе любви. Хотя обмануто тобой, презренно, Но пламень злой еще горит в крови. И — ах! ужели нежность преступленье, Чтобы толикое заслуживать презренье? Виновник моего мученья! Ах, возвратись в страну сию, Не о любви тебя молю: Приди, хотя из сожаленья, Кончину ускорить мою!’ Так в жалобах она скорбь сердца изливает; Но вскоре к своему искусству прибегает, Чтоб возвратить назад любви своей предмет; Все адски божества она к себе зовет: Коцит и мрачный Стикс, Цербера, Тизифону, Злых Фурий, грозных Парк, Гекату непреклонну. Кровавы жертвы уж трепещут на кострах, И вмиг их молния преобращает в прах! Тяжелые пары свет солнца затмевают, Боязненно свой бег планеты прерывают, Река со ужасом к вершинам вспять бежит, И сам Плутон в своих убежищах дрожит. Глас ее страшный Двигнул весь ад; Громы ужасны Глухо гремят; Облаки мрачны Ясный день тмят; Земля трепещет, Страхом полна; Яростно плещет Бурна волна; С ужасом мещет Взор свой луна. И тени адские, вняв яры заклинанья, Из бездны сумрака, бледнея, поднялись. Их протяженные, унылы завыванья Далеко в воздухе со стоном раздались, — И ветры с наглостью заклепы гор прорвали, И с плачем трепетным и страшным тем смешали Свой шум, и рев, и вой, и свист! Усилья тщетные!… Любовница несчастна, Ты над всесильною любовию невластна! Хоть землю можешь потрясти И ад в смятенье привести, Того не сделаешь ты яростью ужасной, Чего твой взор прекрасной Не мог произвести! Так, независим Купидон. Свои права он защищает, Не терпит принужденья он, По воле смертных наделяет, Предписывая всем закон, Законов сам ничьих не знает. Где трон стоял зимы седой, Туда Зефиров легкий рой С прекрасной Флорой возвратится. Эолу Алкион отдаст Свою над морем кратку власть, Но паки ею насладится; Но никогда, никак, ничем К себе опять не привлечем Любовь, которая однажды удалится!
Люси (из Мюссе)
Аполлон Григорьев
Друзья мои, когда умру я, Пусть холм мой ива осенит… Плакучий лист ее люблю я, Люблю ее смиренный вид, И спать под тению прохладной Мне будет любо и отрадно. Одни мы были вечером… я подле Нее сидел… она головкою склонилась И белою рукой в полузабвеньи По клавишам скользила… точно шепот Иль ветерок по тростнику скользил Чуть-чуть — бояся птичек разбудить. Дыханье ночи, полной неги томной, Вокруг из чащ цветочных испарялось; Каштаны парка, древние дубы С печальным стоном листьями шумели. Внимали ночи мы: неслось в окно Полуоткрытое весны благоуханье, Был ветер нем, пуста кругом равнина… Сидели мы задумчивы, одни, И было нам пятнадцать лет обоим; Я на Люси взглянул… была она Бледна и хороша. О, никогда В очах земных не отражалась чище Небесная лазурь… Я упивался ею. Ее одну любил я только в мире, Но думал я, что в ней люблю сестру… Так вся она стыдливостью дышала; Молчали долго мы… Рука моя коснулась Ее руки — и на челе прозрачном Следил у ней я думу… и глубоко Я чувствовал, как сильны над душой И как целительны для язв души Два признака нетронутой святыни — Цвет девственный ланит и сердца юность. Луна, поднявшись на небе высоко, Вдруг облила ее серебряным лучом… В глазах моих увидела она Прозрачный лик свой отраженным… кротко, Как ангел, улыбнулась и запела. Запела песнь, что трепет лихорадки, Как темное воспоминанье, вырывал Из сердца, полного стремленья к жизни И смерти смутного предчувствия… ту песню, Что перед сном и с дрожью Дездемона, Склоняяся челом отягощенным, Поет во тьме ночной, — последнее рыданье! Сначала звуки чистые, полны Печали несказанной, отзывались Томительным каким-то упоеньем; Как путник в челноке, на волю ветра Отдавшись, по волнам несется беззаботно, Не зная, далеко иль близко берег, Так, мысли отдаваясь, и она Без страха, без усилий по волнам Гармонии от берегов летела… Как будто убаюкиваясь песнью…
Элегия I (Возьмите меч — я недостоин брани)
Денис Васильевич Давыдов
Возьмите меч — я недостоин брани! Сорвите лавр с чела — он страстью помрачен! О боги Пафоса, окуйте мощны длани И робким пленником в постыдный риньте плен! Я — ваш! И кто не воспылает! Кому не пишется любовью приговор, Как длинные она ресницы подымает, И пышет страстью взор! Когда харитой улыбнется, Или в ночной тиши Воздушным призраком несется, Иль, непреклонная, над чувствами смеется Обуреваемой души! О вы, которые здесь прелестьми гордитесь! Не вам уж более покорствует любовь, Взгляните на нее и сердцем содрогнитесь: Она — владычица и смертных и богов! Ах! пусть бог Фракии мне срамом угрожает И, потрясая лавр, манит еще к боям, — Воспитанник побед прах ног ее лобзает И говорит прости! торжественным венкам… Но кто сей юноша блаженный, Который будет пить дыханье воспаленно На тающих устах, Познает мленье чувств в потупленных очах… И на груди ее воздремлет утомленный? Чего ему тогда останется желать? Чего искать ему? — он все уже имеет! Он выше всех царей достоин восседать! Он бог, пред коим мир, склонясь, благоговеет!
Она осчастливить его захотела
Игорь Северянин
(повесть) Любовь к женщине! Какая бездна тайны! Какое наслаждение и какое острое, сладкое сострадание! А. Куприн («Поединок»)1 Художник Эльдорэ почувствовал — солнце Вошло в его сердце высоко; и ярко Светило и грело остывшую душу; Душа согревалась, ей делалось жарко.2 Раздвинулись грани вселенной, а воздух Вдруг сделался легче, свободней и чище… И все-то в глазах его вдруг просветлело: И небо, и люди, и жизнь, и жилище…3 Напротив него жила женщина… Страстью Дышало лицо ее; молодость тела Сулила блаженство, восторги, усладу… Она осчастливить его захотела…4 Пропитанным страсти немеркнущим светом, Взглянула лишь раз на него она взором, И вспыхнули в юноше страсти желанья, И чувства восторгов просить стали хором.5 Он кинулся к ней, к этой женщине пылкой, Без слова, без жеста представ перед нею, И взгляд, преисполненный царственной страстью, Сказал ей: «Ты тотчас же будешь моею!..»6 Она содрогнулась. Сломалась улыбка На нервных устах, и лицо побледнело — Она испугалась его вдохновенья, Она осчастливить его захотела…7 Она осчастливить его захотела, Хотя никогда его раньше не знала, Но женское пылкое, чуткое сердце Его вдохновенно нашло и избрало.8 Что муж ей! что люди! что сплетни! что совесть! К чему рассужденья!.. Они — неуместны. Любовь их свободна, любовь их взаимна, А страсть их пытает… Им тяжко, им тесно…9 И молнией — взглядом, исполненным чувства Любви безрассудной, его подозвала… Он взял ее властно… Даря поцелуи, Она от избытка блаженства рыдала…10 Так длилось недолго. Она позабыла И нежные речи, и пылкие ласки, Она постепенно к нему остывала, А он ей с любовью заглядывал в глазки.11 А он с каждым днем, с каждым новым свиданьем, С улыбкою новою женщины милой, Все больше влюблялся в нее, ее жаждал, И сердце стремилось к ней с новою силой.12 Ее тяготила та связь уже явно, И совесть терзала за страсти порывы: Она умоляла его о разлуке, Его незаметно толкая к обрыву.13 Она уж и мненьем людей дорожила, Она уж и мужа теперь опасалась… Была ли то правда, рожденье рассудка, Иль, может быть, в страхе она притворялась?14 Вернулся супруг к ней однажды внезапно. О, как его видеть была она рада… Казалось, что только его ожидала, Что кроме него никого ей не надо…15 А бедный художник, ее полюбивший Всем сердцем свободным, всей чистой душою, Поверивший в чувство магнитного взора, Остался вдвоем со своею тоскою.16 И часто, печально смотря на окошко, Откуда смотря, она им завладела, Он шепчет с улыбкой иронии грустной: — «Она… осчастливить меня захотела…»
Баллада IX (О ты, Миррэлия моя!)
Игорь Северянин
О ты, Миррэлия моя! — Полустрана, полувиденье! В тебе лишь ощущаю я Земли небесное волненье… Тобою грезить упоенье: Ты — лучший сон из снов земли, И ты эмблема наслажденья, — Не оттого ль, что ты вдали? Благословенные края, Где неизживные мгновенья, Где цветны трели соловья, Где соловейчаты растенья! Земли эдемские селенья, К вам окрыляю корабли! Но это страстное влеченье — Не оттого ль, что ты вдали? Да, не любить тебя нельзя, Как жизнь, как май, как вдохновенье! К тебе по лилиям стезя, В тебе от зла и смут забвенье; В тебе от будней исцеленье, — Внемли мечте моей, внемли! Я верю — примешь ты моленье, — Не оттого ль, что ты вдали?… Уже конец стихотворенью, А строфы только расцвели. И веет от стихов сиренью — Не оттого ль, что ты вдали?!.
Элегия
Кондратий Рылеев
Исполнились мои желанья, Сбылись давнишние мечты: Мои жестокие страданья, Мою любовь узнала ты. Напрасно я себя тревожил, За страсть вполне я награжден: Я вновь для счастья сердцем ожил, Исчезла грусть, как смутный сон. Так, окроплен росой отрадной, В тот час, когда горит восток, Вновь воскресает — ночью хладной Полузавялый василек.
Другие стихи этого автора
Всего: 564Ода о добродетели
Александр Петрович Сумароков
Всё в пустом лишь только цвете, Что ни видим,— суета. Добродетель, ты на свете Нам едина красота! Кто страстям себя вверяет, Только время он теряет И ругательство влечет; В той бесчестие забаве, Кая непричастна славе; Счастье с славою течет.Чувствуют сердца то наши, Что природа нам дала; Строги стоики! Не ваши Проповедую дела. Я забав не отметаю, Выше смертных не взлетаю, Беззакония бегу И, когда его где вижу, Паче смерти ненавижу И молчати не могу.Смертным слабости природны, Трудно сердцу повелеть, И старания бесплодны Всю природу одолеть, А неправда с перва века Никогда для человека От судьбины не дана; Если честность мы имеем, Побеждать ее умеем, Не вселится в нас она.Не с пристрастием, но здраво Рассуждайте обо всем; Предпишите оно право, Утверждайтеся на нем: Не желай другому доли Никакой, противу воли, Тако, будто бы себе. Беспорочна добродетель, Совести твоей свидетель, Правда — судия тебе.Не люби злодейства, лести, Сребролюбие гони; Жертвуй всем и жизнью — чести, Посвящая все ей дни: К вечности наш век дорога; Помни ты себя и бога, Гласу истины внемли: Дух не будет вечно в теле; Возвратимся все отселе Скоро в недра мы земли.
Во век отеческим языком не гнушайся
Александр Петрович Сумароков
Во век отеческим языком не гнушайся, И не вводи в него Чужого, ничего; Но собственной своей красою украшайся.
Язык наш сладок
Александр Петрович Сумароков
Язык наш сладок, чист, и пышен, и богат; Но скудно вносим мы в него хороший склад; Так чтоб незнанием его нам не бесславить, Нам нужно весь свой склад хоть несколько поправить.
Трепещет, и рвется
Александр Петрович Сумароков
Трепещет, и рвется, Страдает и стонет. Он верного друга, На брег сей попадша, Желает объяти, Желает избавить, Желает умреть!Лицо его бледно, Глаза утомленны; Бессильствуя молвить, Вздыхает лишь он!
Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине
Александр Петрович Сумароков
Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине. Овца — всегда овца и во златой овчине. Хоть холя филину осанки придает, Но филин соловьем вовек не запоет. Но филин ли один в велику честь восходит? Фортуна часто змей в великий чин возводит. Кто ж больше повредит — иль филин, иль змея? Мне тот и пагубен, которым стражду я. И от обеих их иной гораздо трусит: Тот даст его кусать, а та сама укусит.
О места, места драгие
Александр Петрович Сумароков
О места, места драгие! Вы уже немилы мне. Я любезного не вижу В сей прекрасной стороне. Он от глаз моих сокрылся, Я осталася страдать И, стеня, не о любезном — О неверном воздыхать.Он игры мои и смехи Превратил мне в злу напасть, И, отнявши все утехи, Лишь одну оставил страсть. Из очей моих лиется Завсегда слез горьких ток, Что лишил меня свободы И забав любовных рок.По долине сей текущи Воды слышали твой глас, Как ты клялся быть мне верен, И зефир летал в тот час. Быстры воды пробежали, Легкий ветер пролетел, Ах! и клятвы те умчали, Как ты верен быть хотел.Чаю, взор тот, взор приятный, Что был прежде мной прельщен, В разлучении со мною На иную обращен; И она те ж нежны речи Слышит, что слыхала я, Удержися, дух мой слабый, И крепись, душа моя!Мне забыть его не можно Так, как он меня забыл; Хоть любить его не должно, Он, однако, всё мне мил. Уж покою томну сердцу Не имею никогда; Мне прошедшее веселье Вображается всегда.Весь мой ум тобой наполнен, Я твоей привыкла слыть, Хоть надежды я лишилась, Мне нельзя престать любить. Для чего вы миновались, О минуты сладких дней! А минув, на что остались Вы на памяти моей.О свидетели в любови Тайных радостей моих! Вы то знаете, о птички, Жители пустыней сих! Испускайте глас плачевный, Пойте днесь мою печаль, Что, лишась его, я стражду, А ему меня не жаль!Повторяй слова печальны, Эхо, как мой страждет дух; Отлетай в жилища дальны И трони его тем слух.
Не гордитесь, красны девки
Александр Петрович Сумароков
Не гордитесь, красны девки, Ваши взоры нам издевки, Не беда. Коль одна из вас гордится, Можно сто сыскать влюбиться Завсегда. Сколько на небе звезд ясных, Столько девок есть прекрасных. Вить не впрямь об вас вздыхают, Всё один обман.
Лжи на свете нет меры
Александр Петрович Сумароков
Лжи на свете нет меры, То ж лукавство да то ж. Где ни ступишь, тут ложь; Скроюсь вечно в пещеры, В мир не помня дверей: Люди злее зверей.Я сокроюсь от мира, В мире дружба — лишь лесть И притворная честь; И под видом зефира Скрыта злоба и яд, В райском образе ад.В нем крючок богатится, Правду в рынок нося И законы кося; Льстец у бар там лестится, Припадая к ногам, Их подобя богам.Там Кащей горько плачет: «Кожу, кожу дерут!» Долг с Кащея берут; Он мешки в стену прячет, А лишась тех вещей, Стонет, стонет Кащей.
Жалоба (Мне прежде, музы)
Александр Петрович Сумароков
Мне прежде, музы, вы стихи в уста влагали, Парнасским жаром мне воспламеняя кровь. Вспевал любовниц я и их ко мне любовь, А вы мне в нежности, о музы! помогали. Мне ныне фурии стихи в уста влагают, И адским жаром мне воспламеняют кровь. Пою злодеев я и их ко злу любовь, А мне злы фурии в суровстве помогают.
Если девушки метрессы
Александр Петрович Сумароков
Если девушки метрессы, Бросим мудрости умы; Если девушки тигрессы, Будем тигры так и мы.Как любиться в жизни сладко, Ревновать толико гадко, Только крив ревнивых путь, Их нетрудно обмануть.У муринов в государстве Жаркий обладает юг. Жар любви во всяком царстве, Любится земной весь круг.
Жалоба (Во Франции сперва стихи)
Александр Петрович Сумароков
Во Франции сперва стихи писал мошейник, И заслужил себе он плутнями ошейник; Однако королем прощенье получил И от дурных стихов французов отучил. А я мошейником в России не слыву И в честности живу; Но если я Парнас российский украшаю И тщетно в жалобе к фортуне возглашаю, Не лучше ль, коль себя всегда в мученьи зреть, Скоряе умереть? Слаба отрада мне, что слава не увянет, Которой никогда тень чувствовать не станет. Какая нужда мне в уме, Коль только сухари таскаю я в суме? На что писателя отличного мне честь, Коль нечего ни пить, ни есть?
Всего на свете боле
Александр Петрович Сумароков
Всего на свете боле Страшитесь докторов, Ланцеты все в их воле, Хоть нет и топоров.Не можно смертных рода От лавок их оттерть, На их торговлю мода, В их лавках жизнь и смерть. Лишь только жизни вечной Они не продают. А жизни скоротечной Купи хотя сто пуд. Не можно смертных и проч. Их меньше гривны точка В продаже николи, Их рукописи строчка Ценою два рубли. Не можно смертных и проч.