Доримена
Тронула дѣвушку любовная зараза: Она подъ вѣтвіемъ развѣсистаго вяза, На мягкой муравѣ сидяща на лугу, Вѣщаетъ на крутомъ у рѣчки берегу: Струи потоковъ сихъ долину орошаютъ, И водъ журчаніемъ пастушекъ утѣшаютъ: Сихъ множатъ мѣстъ они на паствѣ красоту; Но уже тепер имѣю жизнь не ту, Въ которой я, пася овецъ увеселялась, Когда любовь еще мнѣ въ сердце не вселялась. Но дни спокойныя не вѣчно ль я гублю! Не знаю я мила ль тому, ково люблю, Куда мой путь лежитъ, къ добру или ко худу, Не знаю, буду ль я мила или не буду. Востала и сняла со головы вѣнокъ, И бросила она ево на водный токь, А видя то, что онъ въ водѣ предъ нею тонеть, Тонулъ и потонулъ; она то видя стонеть. Андроникъ мя любить не будеть никогда; Но прежде высохнетъ сея рѣки вода, Ахъ! Нежель изъ ево когда я выйду плѣна: Вода не высохнетъ; изсохнетъ Доримена. Ты страсть любовная толико мнѣ вредна, Колико ты въ сіи мнѣ стала дни чудна. О коемъ пастухѣ вздыхаю и стонаю, О томъ, онъ любитъ ли меня илъ нѣтъ, не знаю: А кто меня любя весь разумь свой затьмилъ, Тотъ сколько ни пригожъ, однако мнѣ не милъ. Сѣнной косѣ цвѣты прибытка не приносятъ; Траву, а не цвѣты къ зимѣ на сѣно косятъ; Хотя въ очахъ они и больше хороши: А мнѣ возлюбленный миляе сталъ души: И сколько мнѣ онъ милъ, толико и прекрасенъ. Безвѣстенъ мой мнѣ рокъ и отъ того ужасенъ. Когда Андроника любовь не заразитъ; Такъ страсть моя меня въ пучинѣ погрузитъ. Смущается она, но время ей незлобно; Андроникъ ставъ ей миль, ее любилъ подобно. День жарокъ, кровь ея любовью зазжена; Раздѣлась дѣвушка, купается она; Прохладная вода ей тѣло охлаждаетъ; Но жаркія любви вода не побѣждаетъ. Андроникъ въ етотъ часъ на берегъ сей пришелъ: Сокровише свое незапно тутъ нашелъ. До сихъ пастушка дней всегда ево чужалась; Такъ будучи нага пастушка испужалась. Не льзя при немъ ийти за платьемъ на травы: И окунулася до самой головы. Андроникъ отошелъ, но онъ не удалился, И межь кустовъ въ близи Андроникъ притаился: Пастушки на брегу онъ видитъ наготу, Взираетъ на ея прелѣстну красоту, И распаляется: а какъ она одѣлась, Подшелъ Андроникъ къ ней: А доримена рдѣлась. Не зрѣлъ я прелѣсти толикой ни коли, Какую зрѣлъ теперь въ водѣ и на земли: На сушѣ на водахъ красы такой не зрится: И наготу твою зря кто не разгорится? Въ сей часъ я зрѣлъ тебя — — не льзя не закипеть, Я больше не могу прекрасная терпѣть, И утаить любви: тобой она зазженна. Я буду щастлива иль буду пораженна. Умру, когда слова пастушка погублю! Живи, люби меня какъ я тебя люблю!
Похожие по настроению
Дорида
Александр Сергеевич Пушкин
В Дориде нравятся и локоны златые, И бледное лицо, и очи голубые… Вчера, друзей моих оставя пир ночной, В ее объятиях я негу пил душой; Восторги быстрые восторгами сменялись, Желанья гасли вдруг и снова разгорались; Я таял; но среди неверной темноты Другие милые мне виделись черты, И весь я полон был таинственной печали, И имя чуждое уста мои шептали.
Дорида, Амур и я
Александр Сергеевич Пушкин
С Доридой я остался Намнясь наедине. Как вдруг Амур к нам вкрался И ранил сердце мне. Узрев сей язвы муку, Пришла Дорида в страх. «Жестокий! — Зевса внуку Промолвила в слезах. — Почто неосторожно И злобно так шутить? Почто, когда не можно Сей язвы исцелить?» — «Напрасно унываешь, — Сказал плутишко ей, — Ты действия не знаешь Еще красы своей».[1]1817 или 1818
Песня
Александр Николаевич Радищев
Ужасный в сердце ад, Любовь меня терзает; Твой взгляд Для сердца лютый яд, Веселье исчезает, Надежда погасает, Твой взгляд, Ах, лютый яд. Несчастный, позабудь…. Ах, если только можно, Забудь, Что ты когда-нибудь Любил ее неложно; И сердцу коль возможно, Забудь Когда-нибудь. Нет, я ее люблю, Любить вовеки буду; Люблю, Терзанья все стерплю Ее не позабуду И верен ей пребуду; Терплю, А все люблю. Ах, может быть, пройдет Терзанье и мученье; Пройдет, Когда любви предмет, Узнав мое терпенье, Скончав мое мученье, Придет Любви предмет. Любви моей венец Хоть будет лишь презренье, Венец Сей жизни будь конец; Скончаю я терпенье, Прерву мое мученье; Конец Мой будь венец. Ах, как я счастлив был, Как счастлив я казался; Я мнил, В твоей душе я жил, Любовью наслаждался, Я ею величался И мнил, Что счастлив был. Все было как во сне, Мечта уж миновалась, Ты мне, То вижу не во сне, Жестокая, смеялась, В любови притворяла Ко мне, Как бы во сне. Моей кончиной злой Не будешь веселиться, Рукой Моей, перед тобой, Меч остр во грудь вонзится. Моей кровь претворится Рукой Тебе в яд злой.
Дорисъ
Александр Петрович Сумароков
Красавицы своей отставъ пастухъ, въ разлукѣ, Лилъ слезы и стеня во всѣхь мѣстахь былъ въ скукѣ Вездѣ ее искалъ, ни гдѣ не находилъ, И нѣкогда въ тоскѣ безъ пользы говорилъ: О рощи! О луга! О холмики высоки! Долины красныхъ мѣстъ! И быстрыя потоки! Жилище прежнее возлюбленной моей! Мѣста гдѣ много разъ бывалъ я купно съ ней! Гдѣ кроется теперь прекрасная, скажите, И чѣмъ нибудь ее обратно привлеките! Ольстите духъ ея, ольстите милый взоръ, Умножь журчаніе вода бѣгуща съ горъ, Младыя древеса вы отрасли пускайте, Душистыя цвѣты долины покрывайте, Земли сладчайшія плоды произрости! Или ничто ее не можетъ привести? Приди назадъ приди, драгая! возвратися, Хоть на не многи дни со стадомъ отпросиса! Не сказывай, что я въ печали здѣсь живу; Скажи что здѣшній лугъ сочняй даетъ траву, Скажи, что здѣсь струи свѣжяе протекаютъ, И волки никогда овецъ не похищаютъ. Мы будемь весело здѣсь время провождать, Ты станешъ пѣсни пѣть, а я въ свирѣль играть Ты пѣсни, кои намъ обѣимъ очень внятны, Я знаю, что они еще тебѣ приятны; Въ нихъ тебѣ мое вздыханіе являлъ, И нѣжную любовь стократно возглашалъ: Услышишъ множество ты пѣсенъ, вновь, разлучныхъ, Которы я слагаль во времена дней скучныхъ, Въ которыя тебя я больше не видалъ, И плачучи по всѣмь тебя мѣстамъ искалъ, Гдѣ часто мы часы съ тобой препровождали, Когда съ забавою минуты пролетали. Пещры, тѣнь древесъ, въ печяльной сей странѣ, И тропки, гдѣ бывалъ съ тобою, милы мнѣ. О время! О часы! Куда отъ грусти дѣться? Приди дражайшая, и дай мнѣ наглядѣться! Мнѣ день, кратчайшій день, сталъ нынѣ скучный годъ: Не можно обрѣсти такихъ холодныхъ водъ, Которы бъ жаркій духъ хоть мало охладили, Ни травъ, которы бы отъ раны излечили. Твоя любезна тѣнь ни на единый часъ, Не можешъ отступить отъ омраченныхъ глазъ. Когда краснѣются въ дали высоки горы, Востокомь въ небеса прекрасныя Авроры, И златозарный къ намъ приходитъ паки день, Снимая съ небеси густу нощную тѣнь, День въ пасство, я въ тоску, все утро воздыхаю И въ жалостну свирѣль, не помню, что играю. Наступитъ полдень жаркъ, послѣдуетъ трудамъ Отдохновенный часъ пасущимъ и стадамъ, Пастушки, пастухи, покоятся прохладно А я смущаяся крушуся безотрадно. Садится дневное свѣтило за лѣса, Или уже луна восходить въ небеса, Товарищи мои любовницъ любызаютъ, И сгнавъ своихъ овецъ въ покоѣ пребываютъ; А я или грущу вздыханіе губя, Иль просыпаюся зря въ тонкомь снѣ тебя, А пробудившися тебя не обрѣтаю И лишь едину тѣнь руками я хватаю. Драгая, иль тебѣ меня уже не жаль? Коль жаль, приди ко мнѣ, скончай мою печаль! Колико бъ щастья мнѣ ты Дорись приключила! Какія бъ слезы ты изъ глазь моихь пустила! Тѣ слезы, что изъ глазь въ послѣднія текуть, И по лицу ключемъ сладчайшихъ водь бѣгуть. Какъ птицамъ радостна весна, и всей природѣ, И нимфамъ красный день по дождевой погодѣ, Такъ веселъ былъ бы мнѣ желаемый сей часъ, Въ который бъ я тебя увидѣль въ перьвый разъ. Не знаешъ Дорисъ ты, колико вздоховъ трачу И что я по тебѣ бесперестанно плачу. О вѣтры! Что могли на небеса вознесть Къ Венерѣ тающей печальную ту вестъ, Что на земли ея сокровище дражайше, Адонисъ, съ кѣмъ она во время пресладчайше Имѣла множество утѣхъ средь темныхь рощь, Незапнымъ бѣдствіемъ, позналъ противну нощь! Когда вы станете то мѣсто прелетати Гдѣ Дорисъ безъ меня сужденна обитати; Остановитеся, вдыхните въ уши ей, Хоть часть къ извѣстію сея тоски моей: Скажите, что по ней и духъ и сердце стонетъ. Мой свѣтъ: когда тебѣ власы вѣтръ легкій тронеть, А ты почувствуешъ смятеніе въ себѣ, Такъ знай, что вѣстникъ то, что плачу по тебѣ. Когда ты чувствуешъ еще любовны раны, Употреби, что есть, прошеніе, обманы, Чтобъ, только лишъ могло меня съ тобой свести; Уже не стало силъ мнѣ грусти сей нести. И ежели узрятъ мои тебя овечки Опять на берегу любезныя той рѣчки, Гдѣ я дражайшая съ тобою часто быль, И гдѣ при вечерѣ любовь тебѣ открылъ, Я мню, что и они узря тебя взыграють, Мнѣ кажется тебя всѣ вещи зрѣть желаютъ, И естьли я тебя къ себѣ не праздно жду, Скончай мой свѣтъ, скончай скоряй мою бѣду!..
Дориза
Александр Петрович Сумароков
Еще ночь мрачная тьмы в море не сводила, Еще прекрасная Аврора не всходила, Корабль покоился на якоре в водах, И земледелец был в сне крепком по трудах, Сатиры по горам не бегали лесами, А нимфы спали все, храпя под древесами. И вдруг восстал злой ветр и воды возмущал, Сердитый вал морской пучину восхищал, Гром страшно возгремел, и молнии сверкали, Луна на небеси и звезды померкали. Сокрыли небеса и звезды и луну, Лев в лес бежал густой, а кит во глубину, Орел под хворостом от стража укрывался. Подобно и Дамон во страх тогда вдавался. Рекою падал дождь в ужасный оный час, А он без шалаша свою скотину пас. Дамон не знал, куда от беспокойства деться, Бежал сушить себя и вновь потом одеться. Всех ближе шалашей шалаш пастушкин был, Котору он пред тем недавно полюбил, Котора и в него влюбилася подобно. Хоть сердце в ней к нему казалося и злобно, Она таила то, что чувствовал в ней дух. Но дерзновенный вшел в шалаш ея пастух. Однако, как тогда зла буря ни сердилась, Прекрасная его от сна не пробудилась И, лежа в шалаше на мягкой мураве, Что с вечера она имела в голове, То видит и во сне: ей кажется, милует, Кто въяве в оный час, горя, ее целует. Проснулася она: мечтою сон не лгал. Пастух вину свою на бурю возлагал. Дориза от себя Дамона посылала, А, чтобы с ней он был, сама того желала. Не может утаить любви ея притвор, И шлет Дамона вон и входит в разговор, Ни слова из речей его не примечает И на вопрос его другое отвечает. «Драгая! не могу в молчании гореть, И скоро будешь ты мою кончину зреть». — «Но, ах! Вещаешь ты и громко мне и смело!.. Опомнися, Дамон, какое это дело! Ну, если кто зайдет, какой явлю я вид, И, ах, какой тогда ты сделаешь мне стыд? Не прилагай следов ко мне ты громким гласом И, что быть хочешь мил, скажи иным мне часом. В пристойно ль место ты склонять меня зашел! Такой ли, объявлять любовь, ты час нашел!» Дамон ответствовал на нежные те пени, Перед любезной став своею на колени, Целуя руку ей, прияв тишайший глас: «Способно место здесь к любви, способен час, И если сердце мне твое не будет злобно, Так всё нам, что ни есть, любезная, способно». Что делать ей? Дамон идти не хочет прочь! Взвела на небо взор: «О ночь, о темна ночь! Усугубляй свой зрак; жар разум возмущает, И скрой мое лицо!» вздыхаючи, вещает. «Дамон! Мучитель мой! Я мню, что мой шалаш Смеется, зря меня и слыша голос наш. Глуша его слова, шумите вы, о рощи, И возвратись покрыть нас, темность полунощи!» Ей мнилося, о них весть паствам понеслась, И мнилося, что вся под ней земля тряслась. Не знаючи любви, «люблю» сказать не смеет. Сказала… Множество забав она имеет, Которы чувствует взаимно и Дамон. Сбылся, пастушка, твой, сбылся приятный сон. По сем из волн морских Аврора свет рождала И спящих в рощах нимф, играя, возбуждала, Зефир по камешкам на ключевых водах Журчал и нежился в пологих берегах. Леса, поля, луга сияньем освещались, И горы вдалеке Авророй озлащались. С любезной нощию рассталася луна, С любезным пастухом рассталась и она.
К Дориде
Антон Антонович Дельвиг
Дорида, Дорида! любовью все дышит, Все пьет наслажденье притекшею весной: Чуть з’ефир, струяся, березу колышет, И с берега лебедь понесся волной К зовущей подруге на остров пустынный, Над розой трепещет златой мотылек, И в гулкой долине любовью невинной Протяжно вздыхает пастуший рожок Лишь ты, о Дорида, улыбкой надменной Мне платишь за слезы и муки любви! Вглядись в мою бледность, в мой взор помраченный: По ним ты узнаешь, как в юной крови Свирепая ревность томит и сжигает! Не внемлет… и в плясках, смеясь надо мной, Назло мне красою подруг затемняет И узников гордо ведет за собой.
Душенька
Денис Васильевич Давыдов
Бывали ль вы в стране чудес, Где жертвой грозного веленья, В глуши земного заточенья Живет изгнанница небес? Я был, я видел божество; Я пел ей песнь с восторгом новым И осенил венком лавровым Ее высокое чело. Я, как младенец, трепетал У ног ее в уничиженье И омрачить богослуженье Преступной мыслью не дерзал. Ах! мне ль божественной к стопам Несть обольщения искусство? Я весь был гимн, я весь был чувство, Я весь был чистый фимиам! И что ей наш земной восторг, Слова любви?- Пустые звуки! Она чужда сердечной муки, Чужда томительных тревог. Из-под ресниц ее густых Горит и гаснет взор стыдливый… Но от чего души порывы И вздохи персей молодых? Был миг: пролетная мечта Скользнула по челу прекрасной, И вспыхнули ланиты страстно, И загорелися уста. Но это миг — игра одна Каких-то дум… воспоминанье О том, небесном обитанье, Откуда изгнана она. Иль, скучась без нее, с небес Воздушный гость, незримый мною, Амур с повинной головою Предстал, немеющий от слез. И очи он возвел к очам, И пробудил в груди волненья От жарких уст прикосновенья К ее трепещущим устам.
Амур и Психея
Гавриил Романович Державин
Амуру вздумалось Психею, Резвяся, поймать, Спутаться цветами с нею И узел завязать. Прекрасна пленница краснеет И рвется от него, А он как будто бы робеет От случая сего. Она зовет своих подружек, Чтоб узел развязать, И он — своих крылатых служек, Чтоб помочь им подать. Приятность, младость к ним стремятся И им служить хотят; Но узники не суетятся, Как вкопанны стоят. Ни крылышком Амур не тронет, Ни луком, ни стрелой; Психея не бежит, не стонет,— Свились, как лист с травой. Так будь, чета, век нераздельна, Согласием дыша: Та цепь тверда, где сопряженна С любовию душа.
Дорида, Амур и я
Кондратий Рылеев
С Доридой я остался Намнясь наедине. Как вдруг Амур к нам вкрался И ранил сердце мне. Узрев сей язвы муку, Пришла Дорида в страх. «Жестокий! — Зевса внуку Промолвила в слезах. — Почто неосторожно И злобно так шутить? Почто, когда не можно Сей язвы исцелить?» — «Напрасно унываешь, — Сказал плутишко ей, — *Ты действия не знаешь Еще красы своей».*
Из юных нимф ее дочь Тамеса, Лодона
Николай Михайлович Карамзин
Из юных нимф ее дочь Тамеса, Лодона, Была славнее всех; и взор Эндимиона Лишь потому ее с Дианой различал, Что месяц золотой богиню украшал. Но, смертных и богов пленяя, не пленялась: Одна свобода ей с невинностью мила, И ловля птиц, зверей — утехою была. Одежда легкая на нимфе развевалась, Зефир играл в ее струистых волосах, Резной колчан звенел с стрелами на плечах, И меткое копье[1] за серною свистало. Однажды Пан ее увидел, полюбил, И сердце у него желаньем воспылало. Она бежит… В любви предмет бегущий мил, И нимфа робкая стыдливостью своею Для дерзкого еще прелестнее была. Как горлица летит от хищного орла, Как яростный орел стремится вслед за нею, Так нимфа от него, так он за нимфой вслед — И ближе, ближе к ней… Она изнемогает, Слаба, бледна… В глазах ее темнеет свет. Уже тень Панова Лодону настигает, И нимфа слышит стук ног бога за собой, Дыхание его, как ветер, развевает Ей волосы… Тогда, оставлена судьбой, В отчаяньи своем несчастная, к богине Душою обратись, так мыслила: «Спаси, О Цинтия! меня; в дубравы пренеси, На родину мою! Ах! Пусть я там отныне Стенаю горестно и слезы лью ручьем!» Исполнилось… И вдруг, как будто бы слезами Излив тоску свою, она течет струями, Стеная жалобно в журчании своем. Поток сей и теперь Лодоной называем, Чист, хладен, как она; тот лес им орошаем, Где нимфа некогда гуляла и жила. Диана моется в его воде кристальной, И память нимфина доныне ей мила: Когда вообразит ее конец печальный, Струи сливаются с богининой слезой. Пастух, задумавшись, журчанью их внимает, Сидя под тению, в них часто созерцает Луну у ног своих и горы вниз главой, Плывущий ряд дерев, над берегом висящих И воду светлую собою зеленящих. Среди прекрасных мест излучистым путем Лодона тихая едва едва струится, Но вдруг, быстрее став в течении своем, Спешит с отцом ее навек соединиться.
Другие стихи этого автора
Всего: 564Ода о добродетели
Александр Петрович Сумароков
Всё в пустом лишь только цвете, Что ни видим,— суета. Добродетель, ты на свете Нам едина красота! Кто страстям себя вверяет, Только время он теряет И ругательство влечет; В той бесчестие забаве, Кая непричастна славе; Счастье с славою течет.Чувствуют сердца то наши, Что природа нам дала; Строги стоики! Не ваши Проповедую дела. Я забав не отметаю, Выше смертных не взлетаю, Беззакония бегу И, когда его где вижу, Паче смерти ненавижу И молчати не могу.Смертным слабости природны, Трудно сердцу повелеть, И старания бесплодны Всю природу одолеть, А неправда с перва века Никогда для человека От судьбины не дана; Если честность мы имеем, Побеждать ее умеем, Не вселится в нас она.Не с пристрастием, но здраво Рассуждайте обо всем; Предпишите оно право, Утверждайтеся на нем: Не желай другому доли Никакой, противу воли, Тако, будто бы себе. Беспорочна добродетель, Совести твоей свидетель, Правда — судия тебе.Не люби злодейства, лести, Сребролюбие гони; Жертвуй всем и жизнью — чести, Посвящая все ей дни: К вечности наш век дорога; Помни ты себя и бога, Гласу истины внемли: Дух не будет вечно в теле; Возвратимся все отселе Скоро в недра мы земли.
Во век отеческим языком не гнушайся
Александр Петрович Сумароков
Во век отеческим языком не гнушайся, И не вводи в него Чужого, ничего; Но собственной своей красою украшайся.
Язык наш сладок
Александр Петрович Сумароков
Язык наш сладок, чист, и пышен, и богат; Но скудно вносим мы в него хороший склад; Так чтоб незнанием его нам не бесславить, Нам нужно весь свой склад хоть несколько поправить.
Трепещет, и рвется
Александр Петрович Сумароков
Трепещет, и рвется, Страдает и стонет. Он верного друга, На брег сей попадша, Желает объяти, Желает избавить, Желает умреть!Лицо его бледно, Глаза утомленны; Бессильствуя молвить, Вздыхает лишь он!
Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине
Александр Петрович Сумароков
Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине. Овца — всегда овца и во златой овчине. Хоть холя филину осанки придает, Но филин соловьем вовек не запоет. Но филин ли один в велику честь восходит? Фортуна часто змей в великий чин возводит. Кто ж больше повредит — иль филин, иль змея? Мне тот и пагубен, которым стражду я. И от обеих их иной гораздо трусит: Тот даст его кусать, а та сама укусит.
О места, места драгие
Александр Петрович Сумароков
О места, места драгие! Вы уже немилы мне. Я любезного не вижу В сей прекрасной стороне. Он от глаз моих сокрылся, Я осталася страдать И, стеня, не о любезном — О неверном воздыхать.Он игры мои и смехи Превратил мне в злу напасть, И, отнявши все утехи, Лишь одну оставил страсть. Из очей моих лиется Завсегда слез горьких ток, Что лишил меня свободы И забав любовных рок.По долине сей текущи Воды слышали твой глас, Как ты клялся быть мне верен, И зефир летал в тот час. Быстры воды пробежали, Легкий ветер пролетел, Ах! и клятвы те умчали, Как ты верен быть хотел.Чаю, взор тот, взор приятный, Что был прежде мной прельщен, В разлучении со мною На иную обращен; И она те ж нежны речи Слышит, что слыхала я, Удержися, дух мой слабый, И крепись, душа моя!Мне забыть его не можно Так, как он меня забыл; Хоть любить его не должно, Он, однако, всё мне мил. Уж покою томну сердцу Не имею никогда; Мне прошедшее веселье Вображается всегда.Весь мой ум тобой наполнен, Я твоей привыкла слыть, Хоть надежды я лишилась, Мне нельзя престать любить. Для чего вы миновались, О минуты сладких дней! А минув, на что остались Вы на памяти моей.О свидетели в любови Тайных радостей моих! Вы то знаете, о птички, Жители пустыней сих! Испускайте глас плачевный, Пойте днесь мою печаль, Что, лишась его, я стражду, А ему меня не жаль!Повторяй слова печальны, Эхо, как мой страждет дух; Отлетай в жилища дальны И трони его тем слух.
Не гордитесь, красны девки
Александр Петрович Сумароков
Не гордитесь, красны девки, Ваши взоры нам издевки, Не беда. Коль одна из вас гордится, Можно сто сыскать влюбиться Завсегда. Сколько на небе звезд ясных, Столько девок есть прекрасных. Вить не впрямь об вас вздыхают, Всё один обман.
Лжи на свете нет меры
Александр Петрович Сумароков
Лжи на свете нет меры, То ж лукавство да то ж. Где ни ступишь, тут ложь; Скроюсь вечно в пещеры, В мир не помня дверей: Люди злее зверей.Я сокроюсь от мира, В мире дружба — лишь лесть И притворная честь; И под видом зефира Скрыта злоба и яд, В райском образе ад.В нем крючок богатится, Правду в рынок нося И законы кося; Льстец у бар там лестится, Припадая к ногам, Их подобя богам.Там Кащей горько плачет: «Кожу, кожу дерут!» Долг с Кащея берут; Он мешки в стену прячет, А лишась тех вещей, Стонет, стонет Кащей.
Жалоба (Мне прежде, музы)
Александр Петрович Сумароков
Мне прежде, музы, вы стихи в уста влагали, Парнасским жаром мне воспламеняя кровь. Вспевал любовниц я и их ко мне любовь, А вы мне в нежности, о музы! помогали. Мне ныне фурии стихи в уста влагают, И адским жаром мне воспламеняют кровь. Пою злодеев я и их ко злу любовь, А мне злы фурии в суровстве помогают.
Если девушки метрессы
Александр Петрович Сумароков
Если девушки метрессы, Бросим мудрости умы; Если девушки тигрессы, Будем тигры так и мы.Как любиться в жизни сладко, Ревновать толико гадко, Только крив ревнивых путь, Их нетрудно обмануть.У муринов в государстве Жаркий обладает юг. Жар любви во всяком царстве, Любится земной весь круг.
Жалоба (Во Франции сперва стихи)
Александр Петрович Сумароков
Во Франции сперва стихи писал мошейник, И заслужил себе он плутнями ошейник; Однако королем прощенье получил И от дурных стихов французов отучил. А я мошейником в России не слыву И в честности живу; Но если я Парнас российский украшаю И тщетно в жалобе к фортуне возглашаю, Не лучше ль, коль себя всегда в мученьи зреть, Скоряе умереть? Слаба отрада мне, что слава не увянет, Которой никогда тень чувствовать не станет. Какая нужда мне в уме, Коль только сухари таскаю я в суме? На что писателя отличного мне честь, Коль нечего ни пить, ни есть?
Всего на свете боле
Александр Петрович Сумароков
Всего на свете боле Страшитесь докторов, Ланцеты все в их воле, Хоть нет и топоров.Не можно смертных рода От лавок их оттерть, На их торговлю мода, В их лавках жизнь и смерть. Лишь только жизни вечной Они не продают. А жизни скоротечной Купи хотя сто пуд. Не можно смертных и проч. Их меньше гривны точка В продаже николи, Их рукописи строчка Ценою два рубли. Не можно смертных и проч.