Ах! точно ль никогда ей в персях безмятежных Желанье тайное не волновало кровь? Еще не сведала тоски, томлений нежных? Еще не знает про любовь? Ах! точно ли никто, счастливец, не сыскался, Ей друг? по сердцу ей? который бы сгорал В объятиях ее? в них негой упивался, Роскошствовал и обмирал?… Нет! Нет! Куда влекусь неробкими мечтами? Тот друг, тот избранный: он где-нибудь, он есть. Любви волшебство! рай! восторги! трепет! — Вами, Нет! — не моей душе процвесть.
Похожие по настроению
Завет богов
Александр Сергеевич Пушкин
Кого не победит Аглаи томный взор, Младенческая слов небрежность, Ее приятный разговор И чувств нелицемерна нежность, — Тому любви вовек не знать; Тот будет в мире сиротою, Как отчужденный, тосковать С своей холодною душою.[1]
О! кто бы ни был ты, в борьбе ли муж созрелый…
Аполлон Григорьев
*Oh! Qui que vous soyez, jeune ou vieux, riche ou sage. V. Hugo* О! кто бы ни был ты, в борьбе ли муж созрелый Иль пылкий юноша, богач или мудрец — Но если ты порой ненастный вечер целый Вкруг дома не бродил, чтоб ночью наконец, Прильнув к стеклу окна, с тревожной лихорадкой Мечтать, никем не зрим и в трепете, что вот Ты девственных шагов услышишь шелест сладкий, Что милой речи звук поймаешь ты украдкой, Что за гардиною задернутой мелькнет Хоть очерк образа неясным сновиденьем И в сердце у тебя след огненный прожжет Мгновенный метеор отрадным появленьем… Но если знаешь ты по слуху одному Иль по одним мечтам поэтов вдохновенных Блаженство, странное для всех непосвященных И непонятное холодному уму, Блаженство мучиться любви палящей жаждой, Гореть на медленном, томительном огне, Очей любимых взгляд ловить случайный каждый, Блаженство ночь не спать, а днем бродить во сне… Но если никогда, печальный и усталый, Ты ночь под окнами сиявшей ярко залы Неведомых тебе палат не проводил, Доколе музыка в палатах не стихала, Доколь урочный час разъезда не пробил И освещенная темнеть не стала зала; Дыханье затаив и кутаясь плащом, За двери прыгая, не ожидал потом, Как отделяяся от пошлой черни светской, Вся розово-светла, мелькнет она во мгле, С усталостью в очах, с своей улыбкой детской, С цветами смятыми на девственном челе… Но если никогда ты не изведал муки, Всей муки ревности, когда ее другой Свободно увлекал в безумный вальс порой, И обвивали стан ее чужие руки, И под томительно-порывистые звуки Обоих уносил их вихорь круговой, А ты стоял вдали, ревнующий, несчастный, Кляня веселый бал и танец сладострастный… Но если никогда, в часы, когда заснет С дворцами, башнями, стенами вековыми И с колокольнями стрельчатыми своими Громадный город весь, усталый от забот, Под мрачным пологом осенней ночи темной, В часы, как смолкнет все и с башни лишь огромной, Покрытой сединой туманною веков, Изборожденной их тяжелыми стопами, Удары мерные срываются часов, Как будто птицы с крыш неровными толпами; В часы, когда на все наляжет тишина, В часы, когда, дитя безгрешное, она Заснет под сенью крил хранителей незримых, Ты, обессилевший от мук невыразимых, В подушку жаркую скрываясь, не рыдал И имя милое сто раз не повторял, Не ждал, что явится она на зов мученья, Не звал на помощь смерть, не проклинал рожденья… И если никогда не чувствовал, что взгляд, Взгляд женщины, как луч таинственный сияя, Жизнь озарил тебе, раскрыл все тайны рая; Не чувствовал порой, что за нее ты рад, За эту девочку, готовую смеяться При виде жгучих слез иль мук твоих немых, Колесования мученьям подвергаться, — Ты не любил еще, ты страсти не постиг,
Нельзя ль найти любви надежной
Евгений Абрамович Боратынский
Пора покинуть, милый друг, Знамена ветреной Киприды И неизбежные обиды Предупредить, пока досуг. Чьих ожидать увещеваний! Мы лишены старинных прав На своеволие забав, На своеволие желаний. Уж отлетает век младой, Уж сердце опытнее стало: Теперь ни в чем, любезный мой, Нам исступленье не пристало! Оставим юным шалунам Слепую жажду сладострастья; Не упоения, а счастья Искать для сердца должно нам. Пресытясь буйным наслажденьем, Пресытясь ласками цирцей, Шепчу я часто с умиленьем В тоске задумчивой моей: Нельзя ль найти любви надежной? Нельзя ль найти подруги нежной, С кем мог бы в счастливой глуши Предаться неге безмятежной И чистым радостям души; В чье неизменное участье Беспечно веровал бы я, Случится ль вёдро иль ненастье На перепутье бытия? Где ж обреченная судьбою? На чьей груди я успокою Свою усталую главу? Или с волненьем и тоскою Ее напрасно я зову? Или в печали одинокой Я проведу остаток дней И тихий свет ее очей Не озарит их тьмы глубокой, Не озарит души моей!..
Любви неодолима сила
Федор Сологуб
Любви неодолима сила. Она не ведает преград, И даже то, что смерть скосила, Любовный воскрешает взгляд. Светло ликует Евридика, И ад ее не полонит, Когда багряная гвоздика Ей близость друга возвестит, И не замедлит на дороге, И не оглянется Орфей, Когда в стремительной тревоге С земли нисходит он за ней. Не верь тому, что возвестили Преданья темной старины, Что есть предел любовной силе, Что ей ущербы суждены. Хотя лукавая Психея Запрету Бога не вняла И жаркой струйкою елея Плечо Амуру обожгла, Не улетает от Психеи Крылатый бог во тьме ночей. С невинной белизной лилеи Навеки сочетался змей. Любви неодолима сила. Она не ведает преград. Ее и смерть не победила, Земной не устрашает ад. Альдонса грубая сгорает, Преображенная в любви, И снова Дон-Кихот вещает: «Живи, прекрасная, живи!» И возникает Дульцинея, Горя, как юная заря, Невинной страстью пламенея, Святой завет любви творя. Не верь тому, что возвестили Преданья, чуждые любви. Слагай хвалы державной силе И мощь любви благослови.
Она говорила
Николай Степанович Гумилев
Она говорила: «Любимый, любимый, Ты болен мечтою, ты хочешь и ждешь, Но память о прошлом, как ратник незримый, Взнесла над тобой угрожающий нож. О чем же ты грезишь с такою любовью, Какую ты ищешь себе Госпожу? Смотри, я прильну к твоему изголовью И вечные сказки тебе расскажу. Ты знаешь, что женское тело могуче, В нем радости всех неизведанных стран, Ты знаешь, что женское сердце певуче, Умеет целить от тоски и от ран. Ты знаешь, что, робко себя сберегая, Невинное тело от ласки тая, Тебя никогда не полюбит другая Такой беспредельной любовью, как я». Она говорила, но, полный печали, Он думал о тонких руках, но иных; Они никогда никого не ласкали, И крестные язвы застыли на них.
Придет и к вам любовь
Роберт Иванович Рождественский
Придет и к вам любовь — Зимой иль весной Вы встретите её случайно. И сразу же быстрей Закружит шар земной, И жизнь начнется вдруг сначала. Придет и к вам любовь Придет она всерьез Напишется сама, как повесть. Желаю жарких слов, Желаю светлых слез — Не бойтесь этих слез, не бойтесь. Придет и к вам любовь Высоко-высоко И молнии сверкнут над вами Как будет трудно вам, Как будет вам легко, Нельзя и рассказать словами. Придет и к вам любовь. Но если свысока Привыкли вы шутить над нею, То значит, на земле Не жили вы пока, И я вас от души жалею. Придет и к вам любовь!..
Песенка любовна
Василий Тредиаковский
Красот умильна! Паче всех сильна! Уже склонивши, Уж победивши, Изволь сотворить Милость, мя любить: Люблю, драгая, Тя, сам весь тая.Ну ж умилися, Сердцем склонися; Не будь жестока Мне паче рока: Сличью обидно То твому стыдно. Люблю, драгая, Тя, сам весь тая.Так в очах ясных! Так в словах красных! В устах сахарных, Так в краснозарных! Милости нету, Ниже привету? Люблю, драгая, Тя, сам весь тая.Ах! я не знаю, Так умираю, Что за причина Тебе едина Любовь уносит? А сердце просит: Люби, драгая, Мя поминая.
Итак, любовь
Владимир Солоухин
Итак, любовь. Она ли не воспета, Любви ль в веках не воздано свое! Влюбленные великие поэты «Сильна, как смерть» твердили про нее. К тому добавить можно очень мало, Но я сказал бы, робость прогоня: «Когда бы жить любовь не помогала, Когда б сильней не делала меня, Когда б любовь мне солнце с неба стерла, Чтоб стали дни туманней и мрачней, Хватило б силы взять ее за горло И задушить. И не писать о ней!»
Романс
Владимир Семенович Высоцкий
Было так — я любил и страдал. Было так — я о ней лишь мечтал. Я её видел тайно во сне Амазонкой на белом коне. Что мне была вся мудрость скучных книг, Когда к следам её губами мог припасть я! Что с вами было, королева грёз моих? Что с вами стало, моё призрачное счастье? Наши души купались в весне, Плыли головы наши в вине. И печаль, с ней и боль — далеки, И казалось — не будет тоски. Ну а теперь — хоть саван ей готовь, — Смеюсь сквозь слёзы я и плачу без причины. Ей вечным холодом и льдом сковало кровь От страха жить и от предчувствия кончины. Понял я — больше песен не петь, Понял я — больше снов не смотреть. Дни тянулись с ней нитями лжи, С нею были одни миражи. Я жгу остатки праздничных одежд, Я струны рву, освобождаясь от дурмана, — Мне не служить рабом у призрачных надежд, Не поклоняться больше идолам обмана!
Любовь — загадочное слово
Всеволод Рождественский
Любовь, любовь — загадочное слово, Кто мог бы до конца тебя понять? Всегда во всем старо ты или ново, Томленье духа ты иль благодать? Невозвратимая себя утрата Или обогащенье без конца? Горячий день, какому нет заката, Иль ночь, опустошившая сердца? А может быть, ты лишь напоминанье О том, что всех нас неизбежно ждет: С природою, с беспамятством слиянье И вечный мировой круговорот?
Другие стихи этого автора
Всего: 24Домовой
Александр Сергеевич Грибоедов
Детушки матушке жаловались, Спать ложиться закаивались: Больно тревожит нас дед-непосед, Зла творит много и множество бед, Ступней топочет, столами ворочит, Душит, навалится, щиплет, щекочит.
Кальянчи
Александр Сергеевич Грибоедов
*Отрывок из поэмы Путешественник в Персии встречает прекрасного отрока, который подает ему кальян. Странник спрашивает, кто он, откуда. Отрок рассказывает ему свои похождения, объясняет, что он грузин, некогда житель Кахетии.* В каком раю ты, стройный, насажден? Какую влагу пил? Какой весной обвеян? Эйзедом ли ты светлым порожден, Питомец Пери, или Джиннием взлелеян? Когда заботам вверенный твоим Приносишь ты сосуд водовмещальный И сквозь него проводишь легкий дым, — Воздушной пеною темнеет ток кристальный, И ропотом манит к забвенью, как ручья Гремучего поток в зеленой чаще! Чинара трость творит жасминной длань твоя И сахарныя трости слаще, Когда палимого Ширазского листа Глотают чрез нее мглу алые уста, Густеет воздух, напоенный Алоэ запахом и амброй драгоценной! Когда ж чарующей наружностью своей Собрание ты осветишь людей — Во всех любовь!… Дервиш отбросил четки, Примрачный вид на радость обменил: Не ты ли в нем возжег огонь потухших сил? Не от твоей ли то походки Его распрямлены морщины на лице, И заиграла жизнь на бывшем мертвеце? Властитель твой — он стал лишь самозванцем, Он уловлен стыдливости румянцем, И кудрей кольцами, по высоте рамен Влекущихся, связавших душу в плен? И груди нежной белизною, И жилок, шелком свитых, бирюзою, Твоими взглядами, под свесом темных вежд, Движеньем уст твоих невинным, миловидным, Твоей, нескрытою покровами одежд, Джейрана легкостью, и станом пальмовидным, В каком раю ты, стройный, насажден? Эдема ль влагу пил, дыханьем роз обвеян? Скажи: или от Пери ты рожден, Иль благодатным Джиннием взлелеян? «На Риона берегах, В дальних я рожден пределах, Где горит огонь в сердцах, Тверже скал окаменелых; Рос — едва не из пелен, Матерью, отцом, безвинный, В чужу продан, обменен За сосуд ценинный!» Чужой человек! скажи: ты отец? Имел ли ты чадо от милой подруги? Корысть ли дороже нам с сыном разлуки? Отвержен ли враном невинный птенец?» Караван с шелками шел, С ним ага мой. Я, рабочий, Глаз я долго не отвел С мест, виднелся где кров отчий; С кровом он слился небес; Вечерело. Сном боримы, Стали станом. Темен лес. Вкруг огня легли мы, «Курись, огонек! светись, огонек! Так светит надежда огнем нам горящим! Пылай ты весельем окрест приседящим, Покуда спалишь ты последний пенек!» Спал я. Вдруг взывают: «бой!» В ста местах сверкает зелье; Сечей, свистом пуль, пальбой Огласилось всё ущелье, Притаился вглубь межи Я, и все туда ж влекутся. Слышно — кинулись в ножи — Безотвязно бьются! Затихло смятенье — сече конец. Вблизи огня брошен был труп, обезглавлен, На взор его мертвый был взор мой уставлен, И чья же глава та?… О, горе!… Отец!..? Но могучею рукой Был оторван я от тела. «Будь он проклят, кровный твой! — В слух мне клятва загремела — «Твой отец разбойник был…» И в бодце, ремнем увитом, Казнь сулят, чтоб слез не лил По отце убитом! Заря занялася, Я в путь увлечен. Родитель, ударом погибший бесславным, Лежать остается — он вепрям дубравным, Орлам плотоядным на снедь обречен! Вышли мы на широту Из теснин, где шли доселе, Всю творенья красоту В пышной обрели Картвеле. Вкруг излучистой Куры Ясным днем страна согрета, Все рассыпаны цветы Щедростию лета…
Одоевскому
Александр Сергеевич Грибоедов
Я дружбу пел… Когда струнам касался, Твой гений над главой моей парил, В стихах моих, в душе тебя любил И призывал, и о тебе терзался!… О, мой творец! Едва расцветший век Ужели ты безжалостно пресек? Допустишь ли, чтобы его могила Живого от любви моей сокрыла?…
Освобожденный
Александр Сергеевич Грибоедов
Луг шелковый, мирный лес! Сквозь колеблемые своды Ясная лазурь небес! Тихо плещущие воды! Мне ль возвращены назад Все очарованья ваши? Снова ль черпаю из чаши Нескудеющих отрад? Будто сладостно-душистой В воздух пролилась струя; Снова упиваюсь я Вольностью и негой чистой. Но где друг?… но я один!… Но давно ль, как привиденье, Предстоял очам моим Вестник зла? Я мчался с ним В дальний край на заточенье. Окрест дикие места, Снег пушился под ногами; Горем скованы уста, Руки тяжкими цепями.
Хищники на Чегеме
Александр Сергеевич Грибоедов
Окопайтесь рвами, рвами! Отразите смерть и плен — Блеском ружей, твержей стен! Как ни крепки вы стенами, Мы над вами, мы над вами, Будто быстрые орлы Над челом крутой скалы. Мрак за нас ночей безлунных, Шум потока, выси гор, Дождь и мгла, и вихрей спор, На угон коней табунных, На овец золоторунных, Где витают вепрь и волк, Наш залег отважный полк. Живы в нас отцов обряды, Кровь их буйная жива. Та же в небе синева, Те же льдяные громады, Те же с ревом водопады, Та же дикость, красота По ущельям разлита! Наши — камни, наши — кручи! Русь! зачем воюешь ты Вековые высоты? Досягнешь ли? — Вон над тучей — Двувершинный и могучий {*} Режется из облаков Над главой твоих полков. Пар из бездны отдаленной Вьется по его плечам; Вот невидим он очам!.. Той же тканию свиенной Так же скрыты мы мгновенно, Вмиг явились, мигом нет, Выстрел, два, и сгинул след. Двиньтесь узкою тропою! Не в краю вы сел и нив. Здесь стремнина, там обрыв, Тут утес: — берите с бою. Камень, сорванный стопою, В глубь летит, разбитый в прах; Риньтесь с ним, откиньте страх! Ждем. — Готовы к новой сече… Но и слух о них исчез!… Загорайся, древний лес! Лейся, зарево, далече! Мы обсядем в дружном вече, И по ряду, дележом, Делим взятое ножом. Доли лучшие отложим Нашим панцирным князьям, И джигитам, узденям Юных пленниц приумножим, И кадиям, людям божьим, Красных отроков дадим (Верой стан наш невредим). Узникам удел обычный, — Над рабами высока Их стяжателей рука. Узы — жребий им приличный; В их земле и свет темничный! И ужасен ли обмен? Дома — цепи! в чуже — плен! Делим женам ожерелье, Вот обломки хрусталя! Пьем бузу! Стони, земля! Кликом огласись, ущелье! Падшим мир, живым веселье.) Раз еще увидел взор Вольный край родимых гор! { Эльбрус.}*
Отрывок из Гёте
Александр Сергеевич Грибоедов
*«Пролог в театре» («Vorspiel auf dem Theater») «Фауст», И.В. Гёте. Перевод А. С. Грибоедова* Директор театра По дружбе мне вы, господа, При случае посильно иногда И деятельно помогали; Сегодня, милые, нельзя ли Воображению дать смелый вам полет? Парите вверх и вниз спускайтесь произвольно, Чтоб большинство людей осталось мной довольно, Которое живет и жить дает. Дом зрелища устроен пребогатый, И бревяной накат, и пол дощатый, И все по зву: один свисток — Храм взыдет до небес, раскинется лесок. Лишь то беда: ума нам где добиться? Смотрите вы на брови знатоков, Они, и всякий кто́ каков, Чему-нибудь хотели б удивиться; А я испуган, стал втупик; Не то, чтобы у нас к хорошему привыкли, Да начитались столько книг! Всю подноготную проникли! Увы! И слушают, и ловят всё так жадно! Чтоб были вещи им новы, И складно для ума, и для души отрадно. Люблю толпящийся народ Я, при раздаче лож и кресел; Кому терпенье — труден вход, Тот получил себе — и весел, Но вот ему возврата нет! Стеной густеют непроломной, Толпа растет, и рокот громный, И голоса: билет! билет! Как будто их рождает преисподня. А это чудо кто творит? — Поэт! Нельзя ли, милый друг, сегодня? Поэт О, не тревожь, не мучь сует картиной. Задерни, скрой от глаз народ, Толпу, которая пестреющей пучиной С собой противувольно нас влечет. Туда веди, где под небес равниной Поэту радость чистая цветет; Где дружба и любовь его к покою Обвеют, освежат божественной рукою. Ах! часто, что отраду в душу льет, Что робко нам уста пролепетали, Мечты неспелые... и вот Их крылья бурного мгновения умчали. Едва искупленных трудами многих лет, Их в полноте красы увидит свет. Обманчив блеск: он не продлится; Но истинный потомству сохранится. Весельчак Потомству? да; и слышно только то, Что духом все парят к потомкам отдаленным; Неужто, наконец, никто Не порадеет современным? Неужто холодом мертвит, как чародей, Присутствие порядочных людей! Кто бредит лаврами на сцене и в печати, Кому ниспосланы кисть, лира иль резец Изгибы обнажать сердец, Тот поробеет ли? — Толпа ему и кстати; Желает он побольше круг, Чтоб действовать на многих вдруг. Скорей Фантазию, глас скорби безотрадной, Движенье, пыл страстей, весь хор ее нарядный К себе зовите на чердак. Дурачеству оставьте дверцу, Не настежь, вполовину, так, Чтоб всякому пришло по сердцу. Директор Побольше действия! — Что зрителей мани́т? Им видеть хочется,— ну живо Представить им дела на вид! Как хочешь, жар души излей красноречиво; Иной уловкою успех себе упрочь; Побольше действия, сплетений и развитий! Лишь силой можно силу превозмочь, Число людей — числом событий. Где приключений тьма — никто не перечтет, На каждого по нескольку придется; Народ доволен разойдется, И всякий что-нибудь с собою понесет. Слияние частей измучит вас смертельно; Давайте нам подробности отдельно. Что целое? какая прибыль вам? И ваше целое вниманье в ком пробудит? Его расхитят по долям И публика по мелочи осудит. Поэт Ах! это ли иметь художнику в виду! Обречь себя в веках укорам и стыду! — Не чувствует, как душу мне терзает. Директор Размыслите вы сами наперед: Кто сильно потрясти людей желает, Способнее оружье изберет; Но время ваши призраки развеять, О, гордые искатели молвы! Опомнитесь! — кому творите вы? Влечется к нам иной, чтоб скуку порассеять, И скука вместе с ним ввалилась — дремлет он; Другой явился отягчен Парами пенистых бокалов; Иной небрежный ловит стих,— Сотрудник глупых он журналов. На святочные игры их Чистейшее желанье окриляет, Невежество им зренье затемняет, И на устах бездушия печать; Красавицы под бременем уборов Тишком желают расточать Обман улыбки, негу взоров. Что возмечтали вы на вашей высоте? Смотрите им в лицо! — вот те Окаменевшие толпы́ живым утёсом; Здесь озираются во мраке подлецы, Чтоб слово подстеречь и погубить доносом; Там мыслят дань обресть картежные ловцы; Тот буйно ночь провесть в объятиях бесчестных; И для кого хотите вы, слепцы, Вымучивать внушенье Муз прелестных! Побольше пестроты, побольше новизны, — Вот правило, и непреложно. Легко мы всем изумлены, Но угодить на нас не можно. Что? гордости порыв утих? Рассудок превозмог... Поэт Нет! нет! — негодованье. Поди, ищи услужников других. Тебе ль отдам святейшее стяжанье, Свободу, в жертву прихотей твоих? Чем ра́вны небожителям Поэты? Что силой неудержною влечет К их жребию сердца́ и всех обеты, Стихии все во власть им предает? Не сладкозвучие ль? — которое теснится Из их груди, вливает ту любовь, И к ним она отзывная стремится И в них восторг рождает вновь и вновь. Когда природой равнодушно Крутится длинновьующаяся прядь, Кому она так делится послушно? Когда созданья все, слаба их мысль обнять, Одни другим звучат противугласно, Кто съединяет их в приятный слуху гром Так величаво! так прекрасно! И кто виновник их потом Спокойного и пышного теченья? Кто стройно размеряет их движенья, И бури, вопли, крик страстей Меняет вдруг на дивные аккорды? Кем славны имена и памятники тверды? Превыше всех земных и суетных честей, Из бренных листвиев кто чудно соплетает С веками более нетленно и свежей То знаменье величия мужей, Которым он их чёла украшает? Пред чьей возлюбленной весна не увядает? Цветы роскошные родит пред нею перст Того, кто спутник ей отрад любви стезею; По смерти им Олимп отверст, И невечернею венчается зарею. Кто не коснел в бездействии немом, Но в гимн единый слил красу небес с землею. Ты постигаешь ли умом Создавшего миры и лета? Его престол — душа Поэта.
Эпиграмма
Александр Сергеевич Грибоедов
И сочиняют — врут, и переводят — врут! Зачем же врете вы, о дети? Детям прут! Шалите рифмами, нанизывайте стопы, Уж так и быть, — но вы ругаться удальцы! Студенческая кровь, казенные бойцы! Холопы «Вестника Европы»!
Давид
Александр Сергеевич Грибоедов
Не славен в братии измлада, Юнейший у отца я был, Пастух родительского стада; И се! внезапно богу сил Орган мои создали руки, Псалтырь устроили персты. О! кто до горней высоты Ко господу воскрилит звуки?.. Услышал сам господь творец, Шлет ангела, и светлозрачный С высот летит на долы злачны, Взял от родительских овец, Елеем благости небесной Меня помазал. Что ж сии Велики братии мои? Кичливы крепостью телесной! Но в них дух божий, бога сил, Господень дух не препочил. Иноплеменнику не с ними, Далече страх я отгоня, Во сретенье исшел: меня Он проклял идолми своими; Но я мечом над ним взыграл, Сразил его и обезглавил, И стыд отечества отъял, Сынов Израиля прославил!
Н.А. Каховскому
Александр Сергеевич Грибоедов
Полком окружали Военных теней? В присошках пищали Курки без кремней? Как ханы и беки Пролили вам реки Хвалы круговой? С преклонной главой Ньюкеры и дусты! И головы их, При шапках больших, Под шапками пусты.
Эпитафии доктору Кастальди
Александр Сергеевич Грибоедов
I Из стран Италии — отчизны Рок неведомый сюда его привел. Скиталец, здесь искал он лучшей жизни… Далеко от своих смерть близкую обрел! II Брыкнула лошадь вдруг, скользнула и упала, — И доктора Кастальдия не стало!…
Лубочный театр
Александр Сергеевич Грибоедов
Эй! Господа! Сюда! сюда! Для деловых людей и праздных Есть тьма у нас оказий разных: Есть дикий человек, безрукая мадам! Взойдите к нам! Добро пожаловать, кто барин тароватый, Извольте видеть — вот Рогатый, нерогатый И всякий скот: Вот господин Загоскинг Вот весь его причет! Княгини и Княжны, Князь Фольгин и Князь Блёсткин; Они хоть не смешны, да сам зато уж он Куда смешон! — С ним вместе быть, ей-богу! праздник. Вот вам его Проказник; Спроказил он неловко: раз упал Да и не встал. Но автор таковым примером Не научен — грешит перед партером, Проказит до сих пор. Что видит и что слышит. Он обо всем исправно вздор И говорит и пишет. Вот Богатонов вам: особенно он мил, Богат чужим добром — всё крадет, что находит, С Транжирина кафтан стащил! Да в нем и ходит, А светский тон Не только он — И вся его беседа Переняли у буйного соседа. Что ж вы?… Неужто по домам? Уж надоело вам? И кстати ль? Вот вам Загоскин-Наблюдатель; Вот Сын Отечества, с ним вечный состязатель; Один напишет вздор, Другой на то разбор; А разобрать труднее, Кто из двоих глупее. Что вы смеетесь, господа? Писцу насмешка не беда. Он знает многое смешное за собою, Да уж давно махнул рукою. Махнул пером — отдал сыграть, А вы, пожалуй, рассуждайте! Махнул пером — отдал в печать, А вы читайте!
От Аполлона
Александр Сергеевич Грибоедов
На замечанье Феб дает, Что от каких-то вод Парнасский весь народ Шумит, кричит и дело забывает, И потому он объявляет, Что толки все о Липецких водах (В укору, в похвалу, и в прозе, и в стихах) Написаны и преданы тисненью Не по его внушенью!