Одоевскому
Я дружбу пел… Когда струнам касался, Твой гений над главой моей парил, В стихах моих, в душе тебя любил И призывал, и о тебе терзался!… О, мой творец! Едва расцветший век Ужели ты безжалостно пресек? Допустишь ли, чтобы его могила Живого от любви моей сокрыла?…
Похожие по настроению
Чаадаеву
Александр Сергеевич Пушкин
В стране, где я забыл тревоги прежних лет, Где прах Овидиев пустынный мой сосед, Где слава для меня предмет заботы малой, Тебя недостает душе моей усталой. Врагу стеснительных условий и оков, Не трудно было мне отвыкнуть от пиров, Где праздный ум блестит, тогда как сердце дремлет, И правду пылкую приличий хлад объемлет. Оставя шумный круг безумцев молодых, В изгнании моем я не жалел об них; Вздохнув, оставил я другие заблужденья, Врагов моих предал проклятию забвенья, И, сети разорвав, где бился я в плену, Для сердца новую вкушаю тишину. В уединении мой своенравный гений Познал и тихий труд, и жажду размышлений. Владею днем моим; с порядком дружен ум; Учусь удерживать вниманье долгих дум; Ищу вознаградить в объятиях свободы Мятежной младостью утраченные годы И в просвещении стать с веком наравне. Богини мира, вновь явились музы мне И независимым досугам улыбнулись; Цевницы брошенной уста мои коснулись; Старинный звук меня обрадовал — и вновь Пою мои мечты, природу и любовь, И дружбу верную, и милые предметы, Пленявшие меня в младенческие леты, В те дни, когда, еще не знаемый никем, Не зная ни забот, ни цели, ни систем, Я пеньем оглашал приют забав и лени И царскосельские хранительные сени. Но дружбы нет со мной. Печальный, вижу я Лазурь чужих небес, полдневные края; Ни музы, ни труды, ни радости досуга — Ничто не заменит единственного друга. Ты был целителем моих душевных сил; О неизменный друг, тебе я посвятил И краткий век, уже испытанный судьбою, И чувства — может быть спасенные тобою! Ты сердце знал мое во цвете юных дней; Ты видел, как потом в волнении страстей Я тайно изнывал, страдалец утомленный; В минуту гибели над бездной потаенной Ты поддержал меня недремлющей рукой; Ты другу заменил надежду и покой; Во глубину души вникая строгим взором, Ты оживлял ее советом иль укором; Твой жар воспламенял к высокому любовь; Терпенье смелое во мне рождалось вновь; Уж голос клеветы не мог меня обидеть, Умел я презирать, умея ненавидеть. Что нужды было мне в торжественном суде Холопа знатного, невежды при звезде, Или философа, который в прежни лета Развратом изумил четыре части света, Но, просветив себя, загладил свой позор: Отвыкнул от вина и стал картежный вор? Оратор Лужников, никем не замечаем, Мне мало досаждал своим безвредным лаем. Мне ль было сетовать о толках шалунов, О лепетанье дам, зоилов и глупцов И сплетней разбирать игривую затею, Когда гордиться мог я дружбою твоею? Благодарю богов: прешел я мрачный путь; Печали ранние мою теснили грудь; К печалям я привык, расчелся я с судьбою И жизнь перенесу стоической душою. Одно желание: останься ты со мной! Небес я не томил молитвою другой. О скоро ли, мой друг, настанет срок разлуки? Когда соединим слова любви и руки? Когда услышу я сердечный твой привет?.. Как обниму тебя! Увижу кабинет, Где ты всегда мудрец, а иногда мечтатель И ветреной толпы бесстрастный наблюдатель. Приду, приду я вновь, мой милый домосед, С тобою вспоминать беседы прежних лет, Младые вечера, пророческие споры, Знакомых мертвецов живые разговоры; Поспорим, перечтем, посудим, побраним, Вольнолюбивые надежды оживим, И счастлив буду я; но только, ради бога, Гони ты Шепинга от нашего порога.
Ода к другу моему
Александр Николаевич Радищев
Летит, мой друг, крылатый век, В бездонну вечность всё валится, Уж день сей, час и миг протек, И вспять ничто не возвратится Никогда. Краса и молодость увяли, Покрылись белизной власы,- Где ныне сладостны часы, Что дух и тело чаровали Завсегда? Твой поступь был непреткновен, Гордящася глава вздымалась; В желаньях ты не пречерчен, Твоим скорбь взором развевалась, Яко прах. Согбенный лет днесь тяготою, Потупил в землю тусклый взор; Скопленный дряхлостей собор Едва пренес с своей клюкою Один шаг. Таков всему на свете рок: Не вечно на кусту прельщает Мастистый розовый цветок, И солнце днем лишь просияет, Но не в ночь. Мольбу напрасно мы возводим, Да прелесть юных добрых лет Калечна старость не женет: Нигде от едкой не уходим Смерти прочь. Разверстой медной хляби зев, Что смерть вокруг тебя рыгает, Ту с визгом сунув махом в бег, Щадя, в тебя не попадает На сей раз. Когда на влажистой долине Верхи седые ветр взмутит, Как вал, ярясь, в корабль стучит — Преплыл не поглощен в пучине Ты в сей час. Не мни, чтоб смерть своей косой Тебя в полете миновала; Нет в мире тверди никакой, Против ее чтоб устояла, Как придет. Оставишь дом, друзей, супругу, Богатства, чести, что стяжал: Увы! последний час настал, Тебя который в ночь упругу Повлечет. Кончины узрим все чертог, Объят кровавыми струями; Пред веком смерть судил нам бог — Ее вершится всё устами В мире сем. Ты мертв; но дом не опустеет, Взовет преемник смехи твой; Веселой попирать ногой, Не думая, твой прах умеет, Ни о чем. Почто стенати под пятой Сует, желаний и заботы? Поверь, вперять нам ум весь свой В безмерны жизни обороты Нужды нет. Спокойным оком я взираю На бурны замыслы царей; Для пользы кратких, тихих дней, Крушась всечасно, не сбираю Златых бед. Костисту лапу сокрушим, Печаль котору в нас вонзила; Мы жало скуки преломим, Прошед что в нас с чела до тыла, Душу ест. Бедру весельем препояшем, Исполним радости сосуд, Да вслед идет любовь нам тут; Богине бодрственно воспляшем Нежных мест.
К друзьям
Антон Антонович Дельвиг
Я редко пел, но весело, друзья! Моя душа свободно разливалась. О Царский сад, тебя ль забуду я? Твоей красой волшебной оживлялась Проказница фантазия моя, И со струной струна перекликалась, В согласный звон сливаясь под рукой,- И вы, друзья, любили голос мой. Вам песни в дар от сельского поэта! Любите их за то хоть, что мои. Бог весть куда умчитесь в шуме света Все вы, друзья, все радости мои! И, может быть, мечты моей Лилета Там будет мне мучением любви; А дар певца, лишь вам в пустыне милый, Как василек, не доцветёт унылый.
Элегия IX (Два раза я вам руку жал)
Денис Васильевич Давыдов
Два раза я вам руку жал; Два раза молча вы любовию вздохнули… И девственный огонь ланиты пробежал, И в пламенной слезе ресницы потонули! Неужто я любим? — Мой друг, мой юный друг, О, усмири последним увереньем Еще колеблемый сомненьем Мой пылкий, беспокойный дух! Скажи, что сердца ты познала цену мною, Что первого к любви биения его Я был виновником!.. Не надо ничего — Ни рая, ни земли! Мой рай найду с тобою. ……………………………….. Погибните навек, мечты предрассуждений, И ты, причина заблуждений, Чад упоительный и славы и побед! В уединении спокойный домосед И мирный семьянин, не постыжусь порою Поднять смиренный плуг солдатскою рукою Иль, поселян в кругу, в день летний, золотой Взмахнуть среди лугов железною косой. Но с кем сравню себя, как, в поле утомленный, Я возвращусь под кров, дубами осененный, Увижу юную подругу пред собой — С плодами зрелыми, с водою ключевой И с соком пенистым донского винограда. Когда вечерние часы — трудов отрада На ложе радости. ……………….. …………………………….. …………………………….. Я часто говорю, печальный, сам с собою: О, сбудется ль когда мечтаемое мною? Иль я определен в мятежной жизни сей Не слышать отзыва нигде душе моей!
Поэт и друг
Дмитрий Веневитинов
ЭлегияДруг Ты в жизни только расцветаешь, И ясен мир перед тобой,- Зачем же ты в душе младой Мечту коварную питаешь? Кто близок к двери гробовой, Того уста не пламенеют, Не так душа его пылка, В приветах взоры не светлеют, И так ли жмет его рука?Поэт Мой друг! слова твои напрасны, Не лгут мне чувства — их язык Я понимать давно привык, И их пророчества мне ясны. Душа сказала мне давно: Ты в мире молнией промчишься! Тебе всё чувствовать дано, Но жизнью ты не насладишься.Друг Не так природы строг завет. Не презирай ее дарами: Она на радость юных лет Дает надежды нам с мечтами. Ты гордо слышал их привет; Она желание святое Сама зажгла в твоей крови И в грудь для сладостной любви Вложила сердце молодое.Поэт Природа не для всех очей Покров свой тайный подымает: Мы все равно читаем в ней, Но кто, читая, понимает? Лишь тот, кто с юношеских дней Был пламенным жрецом искусства, Кто жизни не щадил для чувства, Венец мученьями купил, Над суетой вознесся духом И сердца трепет жадным слухом, Как вещий голос, изловил! Тому, кто жребий довершил, Потеря жизни не утрата — Без страха мир покинет он! Судьба в дарах своих богата, И не один у ней закон: Тому — процвесть развитой силой И смертью жизни след стереть, Другому — рано умереть, Но жить за сумрачной могилой!Друг Мой друг! зачем обман питать? Нет! дважды жизнь нас не лелеет. Я то люблю, что сердце греет, Что я своим могу назвать, Что наслажденье в полной чаше Нам предлагает каждый день. А что за гробом, то не наше: Пусть величают нашу тень, Наш голый остов отрывают, По воле ветреной мечты Дают ему лицо, черты И призрак славой называют!Поэт Нет, друг мой! славы не брани. Душа сроднилася с мечтою; Она надеждою благою Печали озаряла дни. Мне сладко верить, что со мною Не всё, не всё погибнет вдруг И что уста мои вещали — Веселья мимолетный звук, Напев задумчивой печали,- Еще напомнит обо мне, И смелый стих не раз встревожит Ум пылкий юноши во сне, И старец со слезой, быть может, Труды нелживые прочтет — Он в них души печать найдет И молвит слово состраданья: «Как я люблю его созданья! Он дышит жаром красоты, В нем ум и сердце согласились И мысли полные носились На легких крылиях мечты. Как знал он жизнь, как мало жил!»__Сбылись пророчества поэта, И друг в слезах с началом лета Его могилу посетил. Как знал он жизнь! как мало жил!
В альбом друзьям
Федор Иванович Тютчев
Как медлит путника вниманье На хладных камнях гробовых, Так привлечет друзей моих Руки знакомой начертанье!.. Чрез много, много лет оно Напомнит им о прежнем друге: *«Его — нет боле в вашем круге; Но сердце здесь погребено!..»*
Память другу
Гавриил Романович Державин
Плакущие березы воют, На черну наклоняся тень; Унылы ветры воздух роют; Встает туман по всякий день — Над кем? — Кого сия могила, Обросши повиликой вкруг, Под медною доской сокрыла? Кто тут? Не муз ли, вкуса друг? Друг мой! — Увы! озлобясь, время Его спешило в гроб сокрыть, Что сея он познаний семя Мнил веки пользой пережить; Воздвигнув из земли громады И зодчества блестя челом, Трудился, чтоб полнощи чады Искусств покрылися венцом. Встань, дух поэзьи русской древней, С кем, вторя, он Добрыню пел, Меж завтреней и меж обедней, Взмахнув крыла, в свирель гремел; И лебедь солнца как при всходе, Под красный вечер на водах, Раздавшись кликами в природе, Вещай, тверди: Тут Л прах. Довольны ль эхом сим, хариты, Чтоб персть вам милую найти? Таланты редки знамениты, Вокруг пестреют их цветы, — Облаговоньте ж возлняньем Сердец вы друга своего, Изящным, легким дарованьем Теките, музы! в след его. Но кто ж моей гитары струны На нежный будет тон спущать, Фивейски молньи и перуны Росой тиисской упоять? Кто памятник над мной поставит, Под дубом тот сумрачный свод, В котором мог меня бы славить, Играя с громами, Эрот? Уж нет тебя! уж нет! — Придите Сюда вы, дружба и любовь! Печаль и вздохи съедините, Где скрыт под пеленою Львов;. Ах! плачьте, чада, плачьте, други! Целуй последний раз, краса! Уж слезы Лизы и супруги Как пламена горят роса.
Друг
Иван Саввич Никитин
Пусть снова дни мои мне горе принесут, Часы тяжёлого томленья, Я знаю, выкупит восторг иных минут Другие чувства и явленья. Когда поверхность вод при месяце блестит, Когда закат огнём пылает, Иль по дороге вихрь густую пыль кружит, Иль в полночь молния блистает, Когда поля зимой под белым пухом спят, Иль гнётся лес от вьюги грозной, Иль на небе столбы, как радуги, горят При свете солнца в день морозный, — За всем отрадно мне и весело следить, Всё так знакомо мне и ново, И всё я в памяти желал бы сохранить, Замкнуть в обдуманное слово!.. Природа, ты одна, наставник мой и друг, Мир, полный мысли, мне открыла, Счастливым сделала печальный мой досуг И с бедной долей примирила! От тайной ли тоски болит и ноет грудь, Иль мучит сердце нужд тревога, — В твои объятия спешу я отдохнуть, Как в храм невидимого Бога. И мне ли не любить тебя от всей души, Мой друг, не знающий забвенья! Меня и мёртвого ты приютишь в тиши, Теперь живого утешенье!
Тот, другой
Николай Степанович Гумилев
Я жду, исполненный укоров: Но не веселую жену Для задушевных разговоров О том, что было в старину. И не любовницу: мне скучен Прерывный шепот, томный взгляд, И к упоеньям я приучен, И к мукам горше во сто крат. Я жду товарища, от Бога В веках дарованного мне За то, что я томился много По вышине и тишине. И как преступен он, суровый, Коль вечность променял на час, Принявши дерзко за оковы Мечты, связующие нас.
Памяти Грибоедова
Вильгельм Карлович Кюхельбекер
Когда еще ты на земле Дышал, о друг мой незабвенный! А я, с тобою разлученный, Уже страдал в тюремной мгле,- Почто, виденьем принесенный, В отрадном, благодатном сне Тогда ты не являлся мне? Ужели мало, брат мой милый, Я, взятый заживо могилой, Тоскуя, думал о тебе? Когда в боязненной мольбе Слова в устах моих коснели, Любезный образ твой ужели Без слез, без скорби звал к себе? Вотще я простирал объятья, Я звал тебя, но звал вотще; Бессильны были все заклятья, Ты был незрим моей мечте. Увы мне! только раз единый Передо мной полночный мрак Воззвал возлюбленный призрак — Не в страшный ль час твоей кончины? Но не было глубоких ран, Свидетелей борьбы кровавой, На теле избранного славой Певца, воспевшего Иран И — ах!- сраженного Ираном!- Одеян не был ты туманом, Не искажен и не уныл, Не бледен… Нет, ты ясен был: Ты был в кругу моих родимых, Тобой незнанных, но любимых, Тебя любивших, не видав. В виденьи оной вещей ночи Твои светлее были очи, Чем среди смехов и забав, В чертогах суеты и шума, Где свой покров нередко дума Бросала на чело твое,- Где ты прикрыть желал ее Улыбкой, шуткой, разговором… (Но дружбе взор орлиный дан: Великодушный твой обман Орлиным открывала взором.) Так! мне однажды только сон Тебя представил благотворный; С тех пор, суровый и упорный, Отказывал мне долго он Привлечь в обитель испытанья Твой дух из области сиянья. И между тем мои страданья Копились и росли.- Но вдруг Ты что-то часто, брат и друг, Златую предваря денницу, Спускаться стал в мою темницу. Или зовешь меня туда, Где ты, паря под небесами, Ликуешь с чистыми духами, Где вечны свет и красота, В страну покоя над звездами? Или же (много я любил!) Те, коих взор и в самом мраке, Как луч живительных светил, Как дар былого, я хранил, Все, все в твоем слиялись зраке?Примечание Кюхельбекера: Относится к поэме Грибоедова, схожей по форме своей с Чайлдом-Гарольдом; в ней превосходно изображена Персия. Этой поэмы, нигде не напечатанной, не надобно смешивать с драмой, о которой упоминает Булгарин.
Другие стихи этого автора
Всего: 24Домовой
Александр Сергеевич Грибоедов
Детушки матушке жаловались, Спать ложиться закаивались: Больно тревожит нас дед-непосед, Зла творит много и множество бед, Ступней топочет, столами ворочит, Душит, навалится, щиплет, щекочит.
Кальянчи
Александр Сергеевич Грибоедов
*Отрывок из поэмы Путешественник в Персии встречает прекрасного отрока, который подает ему кальян. Странник спрашивает, кто он, откуда. Отрок рассказывает ему свои похождения, объясняет, что он грузин, некогда житель Кахетии.* В каком раю ты, стройный, насажден? Какую влагу пил? Какой весной обвеян? Эйзедом ли ты светлым порожден, Питомец Пери, или Джиннием взлелеян? Когда заботам вверенный твоим Приносишь ты сосуд водовмещальный И сквозь него проводишь легкий дым, — Воздушной пеною темнеет ток кристальный, И ропотом манит к забвенью, как ручья Гремучего поток в зеленой чаще! Чинара трость творит жасминной длань твоя И сахарныя трости слаще, Когда палимого Ширазского листа Глотают чрез нее мглу алые уста, Густеет воздух, напоенный Алоэ запахом и амброй драгоценной! Когда ж чарующей наружностью своей Собрание ты осветишь людей — Во всех любовь!… Дервиш отбросил четки, Примрачный вид на радость обменил: Не ты ли в нем возжег огонь потухших сил? Не от твоей ли то походки Его распрямлены морщины на лице, И заиграла жизнь на бывшем мертвеце? Властитель твой — он стал лишь самозванцем, Он уловлен стыдливости румянцем, И кудрей кольцами, по высоте рамен Влекущихся, связавших душу в плен? И груди нежной белизною, И жилок, шелком свитых, бирюзою, Твоими взглядами, под свесом темных вежд, Движеньем уст твоих невинным, миловидным, Твоей, нескрытою покровами одежд, Джейрана легкостью, и станом пальмовидным, В каком раю ты, стройный, насажден? Эдема ль влагу пил, дыханьем роз обвеян? Скажи: или от Пери ты рожден, Иль благодатным Джиннием взлелеян? «На Риона берегах, В дальних я рожден пределах, Где горит огонь в сердцах, Тверже скал окаменелых; Рос — едва не из пелен, Матерью, отцом, безвинный, В чужу продан, обменен За сосуд ценинный!» Чужой человек! скажи: ты отец? Имел ли ты чадо от милой подруги? Корысть ли дороже нам с сыном разлуки? Отвержен ли враном невинный птенец?» Караван с шелками шел, С ним ага мой. Я, рабочий, Глаз я долго не отвел С мест, виднелся где кров отчий; С кровом он слился небес; Вечерело. Сном боримы, Стали станом. Темен лес. Вкруг огня легли мы, «Курись, огонек! светись, огонек! Так светит надежда огнем нам горящим! Пылай ты весельем окрест приседящим, Покуда спалишь ты последний пенек!» Спал я. Вдруг взывают: «бой!» В ста местах сверкает зелье; Сечей, свистом пуль, пальбой Огласилось всё ущелье, Притаился вглубь межи Я, и все туда ж влекутся. Слышно — кинулись в ножи — Безотвязно бьются! Затихло смятенье — сече конец. Вблизи огня брошен был труп, обезглавлен, На взор его мертвый был взор мой уставлен, И чья же глава та?… О, горе!… Отец!..? Но могучею рукой Был оторван я от тела. «Будь он проклят, кровный твой! — В слух мне клятва загремела — «Твой отец разбойник был…» И в бодце, ремнем увитом, Казнь сулят, чтоб слез не лил По отце убитом! Заря занялася, Я в путь увлечен. Родитель, ударом погибший бесславным, Лежать остается — он вепрям дубравным, Орлам плотоядным на снедь обречен! Вышли мы на широту Из теснин, где шли доселе, Всю творенья красоту В пышной обрели Картвеле. Вкруг излучистой Куры Ясным днем страна согрета, Все рассыпаны цветы Щедростию лета…
Освобожденный
Александр Сергеевич Грибоедов
Луг шелковый, мирный лес! Сквозь колеблемые своды Ясная лазурь небес! Тихо плещущие воды! Мне ль возвращены назад Все очарованья ваши? Снова ль черпаю из чаши Нескудеющих отрад? Будто сладостно-душистой В воздух пролилась струя; Снова упиваюсь я Вольностью и негой чистой. Но где друг?… но я один!… Но давно ль, как привиденье, Предстоял очам моим Вестник зла? Я мчался с ним В дальний край на заточенье. Окрест дикие места, Снег пушился под ногами; Горем скованы уста, Руки тяжкими цепями.
Хищники на Чегеме
Александр Сергеевич Грибоедов
Окопайтесь рвами, рвами! Отразите смерть и плен — Блеском ружей, твержей стен! Как ни крепки вы стенами, Мы над вами, мы над вами, Будто быстрые орлы Над челом крутой скалы. Мрак за нас ночей безлунных, Шум потока, выси гор, Дождь и мгла, и вихрей спор, На угон коней табунных, На овец золоторунных, Где витают вепрь и волк, Наш залег отважный полк. Живы в нас отцов обряды, Кровь их буйная жива. Та же в небе синева, Те же льдяные громады, Те же с ревом водопады, Та же дикость, красота По ущельям разлита! Наши — камни, наши — кручи! Русь! зачем воюешь ты Вековые высоты? Досягнешь ли? — Вон над тучей — Двувершинный и могучий {*} Режется из облаков Над главой твоих полков. Пар из бездны отдаленной Вьется по его плечам; Вот невидим он очам!.. Той же тканию свиенной Так же скрыты мы мгновенно, Вмиг явились, мигом нет, Выстрел, два, и сгинул след. Двиньтесь узкою тропою! Не в краю вы сел и нив. Здесь стремнина, там обрыв, Тут утес: — берите с бою. Камень, сорванный стопою, В глубь летит, разбитый в прах; Риньтесь с ним, откиньте страх! Ждем. — Готовы к новой сече… Но и слух о них исчез!… Загорайся, древний лес! Лейся, зарево, далече! Мы обсядем в дружном вече, И по ряду, дележом, Делим взятое ножом. Доли лучшие отложим Нашим панцирным князьям, И джигитам, узденям Юных пленниц приумножим, И кадиям, людям божьим, Красных отроков дадим (Верой стан наш невредим). Узникам удел обычный, — Над рабами высока Их стяжателей рука. Узы — жребий им приличный; В их земле и свет темничный! И ужасен ли обмен? Дома — цепи! в чуже — плен! Делим женам ожерелье, Вот обломки хрусталя! Пьем бузу! Стони, земля! Кликом огласись, ущелье! Падшим мир, живым веселье.) Раз еще увидел взор Вольный край родимых гор! { Эльбрус.}*
Отрывок из Гёте
Александр Сергеевич Грибоедов
*«Пролог в театре» («Vorspiel auf dem Theater») «Фауст», И.В. Гёте. Перевод А. С. Грибоедова* Директор театра По дружбе мне вы, господа, При случае посильно иногда И деятельно помогали; Сегодня, милые, нельзя ли Воображению дать смелый вам полет? Парите вверх и вниз спускайтесь произвольно, Чтоб большинство людей осталось мной довольно, Которое живет и жить дает. Дом зрелища устроен пребогатый, И бревяной накат, и пол дощатый, И все по зву: один свисток — Храм взыдет до небес, раскинется лесок. Лишь то беда: ума нам где добиться? Смотрите вы на брови знатоков, Они, и всякий кто́ каков, Чему-нибудь хотели б удивиться; А я испуган, стал втупик; Не то, чтобы у нас к хорошему привыкли, Да начитались столько книг! Всю подноготную проникли! Увы! И слушают, и ловят всё так жадно! Чтоб были вещи им новы, И складно для ума, и для души отрадно. Люблю толпящийся народ Я, при раздаче лож и кресел; Кому терпенье — труден вход, Тот получил себе — и весел, Но вот ему возврата нет! Стеной густеют непроломной, Толпа растет, и рокот громный, И голоса: билет! билет! Как будто их рождает преисподня. А это чудо кто творит? — Поэт! Нельзя ли, милый друг, сегодня? Поэт О, не тревожь, не мучь сует картиной. Задерни, скрой от глаз народ, Толпу, которая пестреющей пучиной С собой противувольно нас влечет. Туда веди, где под небес равниной Поэту радость чистая цветет; Где дружба и любовь его к покою Обвеют, освежат божественной рукою. Ах! часто, что отраду в душу льет, Что робко нам уста пролепетали, Мечты неспелые... и вот Их крылья бурного мгновения умчали. Едва искупленных трудами многих лет, Их в полноте красы увидит свет. Обманчив блеск: он не продлится; Но истинный потомству сохранится. Весельчак Потомству? да; и слышно только то, Что духом все парят к потомкам отдаленным; Неужто, наконец, никто Не порадеет современным? Неужто холодом мертвит, как чародей, Присутствие порядочных людей! Кто бредит лаврами на сцене и в печати, Кому ниспосланы кисть, лира иль резец Изгибы обнажать сердец, Тот поробеет ли? — Толпа ему и кстати; Желает он побольше круг, Чтоб действовать на многих вдруг. Скорей Фантазию, глас скорби безотрадной, Движенье, пыл страстей, весь хор ее нарядный К себе зовите на чердак. Дурачеству оставьте дверцу, Не настежь, вполовину, так, Чтоб всякому пришло по сердцу. Директор Побольше действия! — Что зрителей мани́т? Им видеть хочется,— ну живо Представить им дела на вид! Как хочешь, жар души излей красноречиво; Иной уловкою успех себе упрочь; Побольше действия, сплетений и развитий! Лишь силой можно силу превозмочь, Число людей — числом событий. Где приключений тьма — никто не перечтет, На каждого по нескольку придется; Народ доволен разойдется, И всякий что-нибудь с собою понесет. Слияние частей измучит вас смертельно; Давайте нам подробности отдельно. Что целое? какая прибыль вам? И ваше целое вниманье в ком пробудит? Его расхитят по долям И публика по мелочи осудит. Поэт Ах! это ли иметь художнику в виду! Обречь себя в веках укорам и стыду! — Не чувствует, как душу мне терзает. Директор Размыслите вы сами наперед: Кто сильно потрясти людей желает, Способнее оружье изберет; Но время ваши призраки развеять, О, гордые искатели молвы! Опомнитесь! — кому творите вы? Влечется к нам иной, чтоб скуку порассеять, И скука вместе с ним ввалилась — дремлет он; Другой явился отягчен Парами пенистых бокалов; Иной небрежный ловит стих,— Сотрудник глупых он журналов. На святочные игры их Чистейшее желанье окриляет, Невежество им зренье затемняет, И на устах бездушия печать; Красавицы под бременем уборов Тишком желают расточать Обман улыбки, негу взоров. Что возмечтали вы на вашей высоте? Смотрите им в лицо! — вот те Окаменевшие толпы́ живым утёсом; Здесь озираются во мраке подлецы, Чтоб слово подстеречь и погубить доносом; Там мыслят дань обресть картежные ловцы; Тот буйно ночь провесть в объятиях бесчестных; И для кого хотите вы, слепцы, Вымучивать внушенье Муз прелестных! Побольше пестроты, побольше новизны, — Вот правило, и непреложно. Легко мы всем изумлены, Но угодить на нас не можно. Что? гордости порыв утих? Рассудок превозмог... Поэт Нет! нет! — негодованье. Поди, ищи услужников других. Тебе ль отдам святейшее стяжанье, Свободу, в жертву прихотей твоих? Чем ра́вны небожителям Поэты? Что силой неудержною влечет К их жребию сердца́ и всех обеты, Стихии все во власть им предает? Не сладкозвучие ль? — которое теснится Из их груди, вливает ту любовь, И к ним она отзывная стремится И в них восторг рождает вновь и вновь. Когда природой равнодушно Крутится длинновьующаяся прядь, Кому она так делится послушно? Когда созданья все, слаба их мысль обнять, Одни другим звучат противугласно, Кто съединяет их в приятный слуху гром Так величаво! так прекрасно! И кто виновник их потом Спокойного и пышного теченья? Кто стройно размеряет их движенья, И бури, вопли, крик страстей Меняет вдруг на дивные аккорды? Кем славны имена и памятники тверды? Превыше всех земных и суетных честей, Из бренных листвиев кто чудно соплетает С веками более нетленно и свежей То знаменье величия мужей, Которым он их чёла украшает? Пред чьей возлюбленной весна не увядает? Цветы роскошные родит пред нею перст Того, кто спутник ей отрад любви стезею; По смерти им Олимп отверст, И невечернею венчается зарею. Кто не коснел в бездействии немом, Но в гимн единый слил красу небес с землею. Ты постигаешь ли умом Создавшего миры и лета? Его престол — душа Поэта.
Эпиграмма
Александр Сергеевич Грибоедов
И сочиняют — врут, и переводят — врут! Зачем же врете вы, о дети? Детям прут! Шалите рифмами, нанизывайте стопы, Уж так и быть, — но вы ругаться удальцы! Студенческая кровь, казенные бойцы! Холопы «Вестника Европы»!
Романс
Александр Сергеевич Грибоедов
Ах! точно ль никогда ей в персях безмятежных Желанье тайное не волновало кровь? Еще не сведала тоски, томлений нежных? Еще не знает про любовь? Ах! точно ли никто, счастливец, не сыскался, Ей друг? по сердцу ей? который бы сгорал В объятиях ее? в них негой упивался, Роскошствовал и обмирал?… Нет! Нет! Куда влекусь неробкими мечтами? Тот друг, тот избранный: он где-нибудь, он есть. Любви волшебство! рай! восторги! трепет! — Вами, Нет! — не моей душе процвесть.
Давид
Александр Сергеевич Грибоедов
Не славен в братии измлада, Юнейший у отца я был, Пастух родительского стада; И се! внезапно богу сил Орган мои создали руки, Псалтырь устроили персты. О! кто до горней высоты Ко господу воскрилит звуки?.. Услышал сам господь творец, Шлет ангела, и светлозрачный С высот летит на долы злачны, Взял от родительских овец, Елеем благости небесной Меня помазал. Что ж сии Велики братии мои? Кичливы крепостью телесной! Но в них дух божий, бога сил, Господень дух не препочил. Иноплеменнику не с ними, Далече страх я отгоня, Во сретенье исшел: меня Он проклял идолми своими; Но я мечом над ним взыграл, Сразил его и обезглавил, И стыд отечества отъял, Сынов Израиля прославил!
Н.А. Каховскому
Александр Сергеевич Грибоедов
Полком окружали Военных теней? В присошках пищали Курки без кремней? Как ханы и беки Пролили вам реки Хвалы круговой? С преклонной главой Ньюкеры и дусты! И головы их, При шапках больших, Под шапками пусты.
Эпитафии доктору Кастальди
Александр Сергеевич Грибоедов
I Из стран Италии — отчизны Рок неведомый сюда его привел. Скиталец, здесь искал он лучшей жизни… Далеко от своих смерть близкую обрел! II Брыкнула лошадь вдруг, скользнула и упала, — И доктора Кастальдия не стало!…
Лубочный театр
Александр Сергеевич Грибоедов
Эй! Господа! Сюда! сюда! Для деловых людей и праздных Есть тьма у нас оказий разных: Есть дикий человек, безрукая мадам! Взойдите к нам! Добро пожаловать, кто барин тароватый, Извольте видеть — вот Рогатый, нерогатый И всякий скот: Вот господин Загоскинг Вот весь его причет! Княгини и Княжны, Князь Фольгин и Князь Блёсткин; Они хоть не смешны, да сам зато уж он Куда смешон! — С ним вместе быть, ей-богу! праздник. Вот вам его Проказник; Спроказил он неловко: раз упал Да и не встал. Но автор таковым примером Не научен — грешит перед партером, Проказит до сих пор. Что видит и что слышит. Он обо всем исправно вздор И говорит и пишет. Вот Богатонов вам: особенно он мил, Богат чужим добром — всё крадет, что находит, С Транжирина кафтан стащил! Да в нем и ходит, А светский тон Не только он — И вся его беседа Переняли у буйного соседа. Что ж вы?… Неужто по домам? Уж надоело вам? И кстати ль? Вот вам Загоскин-Наблюдатель; Вот Сын Отечества, с ним вечный состязатель; Один напишет вздор, Другой на то разбор; А разобрать труднее, Кто из двоих глупее. Что вы смеетесь, господа? Писцу насмешка не беда. Он знает многое смешное за собою, Да уж давно махнул рукою. Махнул пером — отдал сыграть, А вы, пожалуй, рассуждайте! Махнул пером — отдал в печать, А вы читайте!
От Аполлона
Александр Сергеевич Грибоедов
На замечанье Феб дает, Что от каких-то вод Парнасский весь народ Шумит, кричит и дело забывает, И потому он объявляет, Что толки все о Липецких водах (В укору, в похвалу, и в прозе, и в стихах) Написаны и преданы тисненью Не по его внушенью!