Последний день зимы
Последний день зимы нам выдан для сомненья: Уж так ли хороша грядущая весна? Уж так ли ни к чему теней переплетенья На мартовских снегах писали письмена?
А что же до меня, не верю я ни зною, Ни вареву листвы, ни краскам дорогим: Художница моя рисует белизною, А чистый белый цвет — он чище всех других.
Последний день зимы, невысохший просёлок… Ведут зиму на казнь, на тёплый эшафот. Не уподобься им, бессмысленно весёлым, — Будь тихим мудрецом, всё зная наперёд.
Останься сам собой, не путай труд и тщенье, Бенгальские огни и солнца торжество. Из общей суеты, из шумного теченья Не сотвори себе кумира своего.
Похожие по настроению
Последние дни февраля
Андрей Дементьев
Последние дни февраля Неистовы и искристы. Еще не проснулась земля, А тополю грезятся листья. И вьюга, как белый медведь, Поднявшись на задние лапы, Опять начинает реветь, Почуяв восторженный запах. Я все это видел не раз. Ведь все на земле повторимо. И весны пройдут через нас, Как входят в нас белые зимы.
Зима
Борис Леонидович Пастернак
Прижимаюсь щекою к воронке Завитой, как улитка, зимы. «По местам, кто не хочет — к сторонке!» Шумы-шорохи, гром кутерьмы.«Значит — в «море волнуется»? в повесть, Завивающуюся жгутом, Где вступают в черед, не готовясь? Значит — в жизнь? Значит — в повесть о том,Как нечаян конец? Об уморе, Смехе, сутолоке, беготне? Значит — вправду волнуется море И стихает, не справясь о дне?»Это раковины ли гуденье? Пересуды ли комнат-тихонь? Со своей ли поссорившись тенью, Громыхает заслонкой огонь?Поднимаются вздохи отдушин И осматриваются — и в плач. Черным храпом карет перекушен, В белом облаке скачет лихач.И невыполотые заносы На оконный ползут парапет. За стаканчиками купороса Ничего не бывало и нет.
Зима идёт своим порядком
Георгий Иванов
Зима идёт своим порядком — Опять снежок. Еще должок. И гадко в этом мире гадком Жевать вчерашний пирожок. И в этом мире слишком узком, Где все потеря и урон Считать себя, с чего-то, русским, Читать стихи, считать ворон. Разнежась, радоваться маю, Когда растаяла зима… О, Господи, не понимаю, Как все мы, не сойдя с ума, Встаем-ложимся, щеки бреем, Гуляем или пьем-едим, О прошлом-будущем жалеем, А душу все не продадим. Вот эту вянущую душку — За гривенник, копейку, грош. Дороговато? — За полушку. Бери бесплатно! — Не берешь?
Снежная летаргия
Игорь Северянин
(этюд) Посв. И.А. Дашкевичу Вам, чьи прекрасные уроки В душе запечатлели след, Вам посвящает эти строки Вас понимающий поэт. В них не таится смысл глубокий И мысли в них великой нет, Но в них надежна вера в свет — Кипучей молодости соки. Примите ж, друг мой дорогой, Этюд, подсказанный душой — Дитя минуты вдохновенья, Безвестный автор просит Вас Мольбой своих печальных глаз Не похвалы, а снисхожденья.I От подводных ключей незамерзшая, Речка льется, поспешная синяя; Лишь природа, зимою обмершая, Заколдована в снежном унынии. Оголились деревья кудрявые, Притаились за речкой застенчиво — Словно витязь, увенчанный славою, Вдруг развенчан судьбою изменчивой. Солнце, пылкое в летние месяцы, Утомилося жизнью палящею, Бредом солнцу минувшее грезится, И отрадно ему настоящее. Часто люди, безделицей каждою Увлекаясь, палятся порывами И, упившись мучительной жаждою, Отдыхают мечтами счастливыми.II Я иду и ищу по наитию В лабиринте лесном указания; А тропа ариадниной нитию Сокращает пути расстояния. Много символов мира далекого: Духа доброго, Зла инфузорию, Вплоть до Бога, Собою высокого, — Мог найти в сосен, елок узоре я. Вот я вижу лицо Мефистофеля — Два рожка и бородка козлиная; Рядом с ним выплывают два профиля — Чертенята с улыбкой змеиною. Отстрани от меня нечестивого, От соблазна избавив угарного; Силой разума, злого и льстивого, Да не сделают мне зла коварного. Вот три ели слились в одной линии И одною мерешатся издали. Что за символ над снежной пустынею, Да и место рожденья их чисто ли? Преклонись, духом смысл прозревающий Откровенья Творца всеединого: Этот символ, тебя поражающий, — Знак святой Божества триединого.III Вечер мягко вздохнул и приветливо Убаюкивал лес засыпающий; Ветерок обнимался кокетливо С липой, днями былыми мечтающей. Снег кружился воздушными грезами, Как они, рассыпаяся в воздухе, Или плакал, растаявший слезами, Как о силах, накопленных в роздыхе. Сколько грусти в момент усыпления В зимний вечер в деревьях мертвеющих — Словно тысячи душ в угнетении Здесь собрались, о рае жалеющих! Ветерок напевает мелодии, От которых душа разрывается. Это — песенки смерти пародии; Кто-то с кем-то надолго прощается…IV Заблестит солнце яркое, вешнее, Разукрасятся ветви одеждою, И пробудится — силой нездешнею — Вновь природа горячей надеждою. Забурлят воды радостным говором, Пробужденные царственным голосом; Разогретые солнечным поваром, Вновь поля разукрасятся колосом. Птица станет слетаться за птицею Из-за синего моря свободного… Как отрадно весною-царицею Грезить в царстве Мороза холодного!V Так и мы, как природа уснувшая В пору зимнюю — в смерти мгновение: Нас не манит земное минувшее И бодрит светлый луч возрождения. О, не плачьте, друзья безутешные: Мы ведь живы душою бессмертною — Нашей мыслью последней безгрешною, Наших близких молитвой усердною.
Время года — зима
Иосиф Александрович Бродский
Время года — зима. На границах спокойствие. Сны переполнены чем-то замужним, как вязким вареньем. И глаза праотца наблюдают за дрожью блесны, торжествующей втуне победу над щучьим веленьем. Хлопни оземь хвостом, и в морозной декабрьской мгле ты увидишь опричь своего неприкрытого срама — полумесяц плывет в запыленном оконном стекле над крестами Москвы, как лихая победа Ислама. Куполов что голов, да и шпилей — что задранных ног. Как за смертным порогом, где встречу друг другу назначим, где от пуза кумирен, градирен, кремлей, синагог, где и сам ты хорош со своим минаретом стоячим. Не купись на басах, не сорвись на глухой фистуле. Коль не подлую власть, то самих мы себя переборем. Застегни же зубчатую пасть. Ибо если лежать на столе, то не все ли равно ошибиться крюком или морем.
Встреча зимы
Иван Саввич Никитин
Поутру вчера дождь В стекла окон стучал, Над землею туман Облаками вставал. Веял холод в лицо От угрюмых небес, И, Бог знает о чем, Плакал сумрачный лес. В полдень дождь перестал, И, что белый пушок, На осеннюю грязь Начал падать снежок. Ночь прошла. Рассвело. Нет нигде облачка. Воздух легок и чист, И замерзла река. На дворах и домах Снег лежит полотном И от солнца блестит Разноцветным огнем. На безлюдный простор Побелевших полей Смотрит весело лес Из-под черных кудрей, Словно рад он чему, — И на ветках берез, Как алмазы, горят Капли сдержанных слез. Здравствуй, гостья-зима! Просим милости к нам Песни севера петь По лесам и степям. Есть раздолье у нас, — Где угодно гуляй; Строй мосты по рекам И ковры расстилай. Нам не стать привыкать, — Пусть мороз твой трещит: Наша русская кровь На морозе горит! Искони уж таков Православный народ: Летом, смотришь, жара — В полушубке идет; Жгучий холод пахнул — Всё равно для него: По колени в снегу, Говорит: «Ничего!» В чистом поле метель И крутит, и мутит, — Наш степной мужичок Едет в санках, кряхтит: «Ну, соколики, ну! Выносите, дружки!» Сам сидит и поет: «Не белы-то снежки!..» Да и нам ли подчас Смерть не встретить шутя, Если к бурям у нас Привыкает дитя? Когда мать в колыбель На ночь сына кладет, Под окном для него Песни вьюга поет. И разгул непогод С ранних лет ему люб, И растет богатырь, Что под бурями дуб. Рассыпай же, зима, До весны золотой Серебро по полям Нашей Руси святой! И случится ли, к нам Гость незваный придет И за наше добро С нами спор заведет — Уж прими ты его На сторонке чужой, Хмельный пир приготовь, Гостю песню пропой; Для постели ему Белый пух припаси И метелью засыпь Его след на Руси!
Начало зимы
Николай Алексеевич Заболоцкий
Зимы холодное и ясное начало Сегодня в дверь мою три раза простучало. Я вышел в поле. Острый, как металл, Мне зимний воздух сердце спеленал, Но я вздохнул и, разгибая спину, Легко сбежал с пригорка на равнину, Сбежал и вздрогнул: речки страшный лик Вдруг глянул на меня и в сердце мне проник. Заковывая холодом природу, Зима идет и руки тянет в воду. Река дрожит и, чуя смертный час, Уже открыть не может томных глаз, И все ее беспомощное тело Вдруг страшно вытянулось и оцепенело И, еле двигая свинцовою волной, Теперь лежит и бьется головой. Я наблюдал, как речка умирала, Не день, не два, но только в этот миг, Когда она от боли застонала, В ее сознанье, кажется, проник. В печальный час, когда исчезла сила, Когда вокруг не стало никого, Природа в речке нам изобразила Скользящий мир сознанья своего. И уходящий трепет размышленья Я, кажется, прочел в глухом ее томленье, И в выраженье волн предсмертные черты Вдруг уловил. И если знаешь ты, Как смотрят люди в день своей кончины, Ты взгляд реки поймешь. Уже до середины Смертельно почерневшая вода Чешуйками подергивалась льда. И я стоял у каменной глазницы, Ловил на ней последний отблеск дня. Огромные внимательные птицы Смотрели с елки прямо на меня. И я ушел. И ночь уже спустилась. Крутился ветер, падая в трубу. И речка, вероятно, еле билась, Затвердевая в каменном гробу.
Спелый ветер дохнул напористо…
Роберт Иванович Рождественский
Спелый ветер дохнул напористо и ушел за моря... Будто жесткая полка поезда - память моя. А вагон на стыках качается в мареве зорь. Я к дороге привык. И отчаиваться мне не резон. Эту ношу транзитного жителя выдержу я... Жаль, все чаще и все неожиданней сходят друзья! Я кричу им: "Куда ж вы?!" Опомнитесь!.. Ни слова в ответ. Исчезают за окнами поезда. Были - и нет... Вместо них, с правотою бесстрашною говоря о другом, незнакомые, юные граждане обживают вагон. Мчится поезд лугами белесыми и сквозь дым городов. Все гремят и гремят под колесами стыки годов... И однажды негаданно затемно сдавит в груди. Вдруг пойму я, что мне обязательно надо сойти! Здесь. На первой попавшейся станции. Время пришло... Но в летящих вагонах останется и наше тепло.
К месяцу
Василий Андреевич Жуковский
Снова лес и дол покрыл Блеск туманный твой: Он мне душу растворил Сладкой тишиной. Ты блеснул… и просветлел Тихо темный луг: Так улыбкой наш удел Озаряет друг. Скорбь и радость давних лет Отозвались мне, И минувшего привет Слышу в тишине. Лейся, мой ручей, стремись! Жизнь уж отцвела; Так надежды пронеслись; Так любовь ушла. Ах! то было и моим, Чем так сладко жить, То, чего, расставшись с ним, Вечно не забыть. Лейся, лейся, мой ручей, И журчанье струй С одинокою моей Лирой согласуй. Счастлив, кто от хлада лет Сердце охранил, Кто без ненависти свет Бросил и забыл, Кто делит с душой родной, Втайне от людей, То, что презрено толпой Или чуждо ей.
Весенний вопрос
Владимир Владимирович Маяковский
Страшное у меня горе. Вероятно — лишусь сна. Вы понимаете, вскоре в РСФСР придет весна. Сегодня и завтра и веков испокон шатается комната — солнца пропойца. Невозможно работать. Определенно обеспокоен. А ведь откровенно говоря — совершенно не из-за чего беспокоиться. Если подойти серьезно — так-то оно так. Солнце посветит — и пройдет мимо. А вот попробуй — от окна оттяни кота. А если и животное интересуется улицей, то мне это — просто необходимо. На улицу вышел и встал в лени я, не в силах… не сдвинуть с места тело. Нет совершенно ни малейшего представления, что ж теперь, собственно говоря, делать?! И за шиворот и по носу каплет безбожно. Слушаешь. Не смахиваешь. Будто стих. Юридически — куда хочешь идти можно, но фактически — сдвинуться никакой возможности. Я, например, считаюсь хорошим поэтом. Ну, скажем, могу доказать: «самогон — большое зло». А что про это? Чем про это? Ну нет совершенно никаких слов. Например: город советские служащие искра́пили, приветствуй весну, ответь салютно! Разучились — нечем ответить на капли. Ну, не могут сказать — ни слова. Абсолютно! Стали вот так вот — смотрят рассеянно. Наблюдают — скалывают дворники лед. Под башмаками вода. Бассейны. Сбоку брызжет. Сверху льет. Надо принять какие-то меры. Ну, не знаю что, — например: выбрать день самый синий, и чтоб на улицах улыбающиеся милиционеры всем в этот день раздавали апельсины. Если это дорого — можно выбрать дешевле, проще. Например: чтоб старики, безработные, неучащаяся детвора в 12 часов ежедневно собирались на Советской площади, троекратно кричали б: ура! ура! ура! Ведь все другие вопросы более или менее ясны́. И относительно хлеба ясно, и относительно мира ведь. Но этот кардинальный вопрос относительно весны нужно во что бы то ни стало теперь же урегулировать.
Другие стихи этого автора
Всего: 84Мне твердят, что скоро ты любовь найдёшь
Юрий Иосифович Визбор
Мне твердят, что скоро ты любовь найдешь И узнаешь с первого же взгляда. Мне бы только знать, что где-то ты живешь, И клянусь, мне большего не надо. Снова в синем небе журавли трубят. Я брожу по краскам листопада. Мне б хотя бы мельком повидать тебя, И, клянусь, мне большего не надо. Дай мне руку, слово для меня скажи, Ты моя тревога и награда. Мне б хотя бы раз прожить с тобой всю жизнь, И, клянусь, мне большего не надо.
Рассказ технолога Петухова
Юрий Иосифович Визбор
Сижу я как-то, братцы, с африканцем, А он, представьте, мне и говорит: В России, дескать, холодно купаться, Поэтому здесь неприглядный вид. Зато, говорю, мы делаем ракеты И перекрыли Енисей, А также в области балета, Мы впереди, говорю, планеты всей, Мы впереди планеты всей! Потом мы с ним ударили по триста, А он, представьте, мне и говорит: В российских селах не танцуют твиста, Поэтому здесь неприглядный вид. Зато, говорю, мы делаем ракеты И перекрыли Енисей, А также в области балета, Мы впереди, говорю, планеты всей, Мы впереди планеты всей! Потом залили это все шампанским. Он говорит: вообще ты кто таков? Я, говорит, наследник африканский. Я, говорю, технолог Петухов. Вот я, говорю, и делаю ракеты, Перекрываю Енисей, А так же в области балета, Я впереди, говорю, планеты всей, Я впереди планеты всей! Проникся, говорит он, лучшим чувством, Открой, говорит, весь главный ваш секрет! Пожалуйста, говорю, советское искусство В наш век, говорю, сильнее всех ракет. Но все ж, говорю, мы делаем ракеты, И перекрыли Енисей, А так же в области балета, Мы впереди, говорю, планеты всей, Мы впереди планеты всей!
Апрельская прогулка
Юрий Иосифович Визбор
Есть тайная печаль в весне первоначальной, Когда последний снег нам несказанно жаль, Когда в пустых лесах негромко и случайно Из дальнего окна доносится рояль. И ветер там вершит круженье занавески, Там от движенья нот чуть звякает хрусталь. Там девочка моя, еще ничья невеста, Играет, чтоб весну сопровождал рояль. Ребята! Нам пора, пока мы не сменили Веселую печаль на черную печаль, Пока своим богам нигде не изменили, — В программах наших судьб передают рояль. И будет счастье нам, пока легко и смело Та девочка творит над миром пастораль, Пока по всей земле, во все ее пределы Из дальнего окна доносится рояль.
Сон под пятницу
Юрий Иосифович Визбор
Попробуем заснуть под пятницу, Под пятницу, под пятницу. Во сне вся жизнь на нас накатится Салазками под Новый год. Бретельки в довоенном платьице, И шар воздушный катится… Четверг за нас за всех расплатится И «чистых» пятнице сдает. И все, что с нами дальше сбудется, Ах, сбудется, ах, сбудется, Пройдя по этой смутной улице, Чтоб знали мы в конце концов, Что много лет за нами, старыми, Бредет во тьме кварталами Какое-то весьма усталое И дорогое нам лицо. А Новый год и ель зеленая, Зеленая, зеленая, Свеча, гореньем утомленная, И некий милый человек… И пахнет корка мандаринная, Звезда висит старинная, И детство все — такое длинное, И наш такой короткий век. Всю ночь бредем мы сквозь сумятицу, Сумятицу, сумятицу, И лишь к утру на нас накатится Догадка, что была в крови: Все от того, что сон под пятницу, Под пятницу, под пятницу Нам дан затем, чтобы не спрятаться От нашей собственной любви.
Александра
Юрий Иосифович Визбор
Не сразу все устроилось, Москва не сразу строилась, Москва слезам не верила, А верила любви. Снегами запорошена, Листвою заворожена, Найдет тепло прохожему, А деревцу — земли. Александра, Александра, Этот город — наш с тобою, Стали мы его судьбою — Ты вглядись в его лицо. Чтобы ни было в начале, Утолит он все печали. Вот и стало обручальным Нам Садовое Кольцо. Москву рябины красили, Дубы стояли князями, Но не они, а ясени Без спросу наросли. Москва не зря надеется, Что вся в листву оденется, Москва найдет для деревца Хоть краешек земли. Александра, Александра, Что там вьется перед нами? Это ясень семенами Кружит вальс над мостовой. Ясень с видом деревенским Приобщился к вальсам венским. Он пробьется, Александра, Он надышится Москвой. Москва тревог не прятала, Москва видала всякое, Но беды все и горести Склонялись перед ней. Любовь Москвы не быстрая, Но верная и чистая, Поскольку материнская Любовь других сильней. Александра, Александра, Этот город — наш с тобою, Стали мы его судьбою — Ты вглядись в его лицо. Чтобы ни было в начале, Утолит он все печали. Вот и стало обручальным Нам Садовое Кольцо.
Передо мною горы и река
Юрий Иосифович Визбор
Передо мною горы и река. Никак к разлуке я не привыкаю. Я молча, как вершина, протыкаю Всех этих дней сплошные облака. Ты проживаешь сумрачно во мне, Как тайное предчувствие бессмертья, Хоть годы нам отпущены по смете, — Огонь звезды горит в любом огне. Мой друг! Я не могу тебя забыть. Господь соединил хребты и воды, Пустынь и льдов различные природы, Вершины гор соединил с восходом И нас с тобой, мой друг, соединил. Когда луна взойдет, свеча ночей, Мне кажется, что ты идешь к палатке. Я понимаю, ложь бывает сладкой, Но засыпаю с ложью на плече. Мне снится платье старое твое, Которое люблю я больше новых. Ах, дело не во снах и не в обновах, А в том, что без тебя мне не житье. Мой друг! Я не могу тебя забыть. Господь соединил хребты и воды, Пустынь и льдов различные природы, Вершины гор соединил с восходом И нас с тобой, мой друг, соединил. Отвесы гор, теченья белых рек Заставят где-нибудь остановиться. Я знаю — будет за меня молиться Один — и очень добрый — человек. Огней аэродромная строка Закончит многоточьем это лето, И в море домодедовского света Впадет разлука, будто бы река. Мой друг! Я не могу тебя забыть. Господь соединил хребты и воды, Пустынь и льдов различные природы, Вершины гор соединил с восходом И нас с тобой, мой друг, соединил.
Ты у меня одна
Юрий Иосифович Визбор
Ты у меня одна, Словно в ночи луна, Словно в году весна, Словно в степи сосна. Нету другой такой Ни за какой рекой, Ни за туманами, Дальними странами. В инее провода, В сумерках города. Вот и взошла звезда, Чтобы светить всегда, Чтобы гореть в метель, Чтобы стелить постель, Чтобы качать всю ночь У колыбели дочь. Вот поворот какой Делается с рекой. Можешь отнять покой, Можешь махнуть рукой, Можешь отдать долги, Можешь любить других, Можешь совсем уйти, Только свети, свети!
Мне большего не надо
Юрий Иосифович Визбор
Мне твердят, что скоро ты любовь найдешь И узнаешь с первого взгляда… Мне бы только знать, что где-то ты живешь, И клянусь, мне большего не надо! Снова в синем небе журавли кружат… Я брожу по краскам листопада. Мне бы только мельком повидать тебя, И клянусь, мне большего не надо! Дай мне руку, слово для меня скажи… Ты моя тревога и награда! Мне б хотя бы раз прожить с тобой всю жизнь, И клянусь, мне большего не надо!
Волейбол на Сретенке
Юрий Иосифович Визбор
А помнишь, друг, команду с нашего двора? Послевоенный — над верёвкой — волейбол, Пока для секции нам сетку не украл Четвёртый номер — Коля Зять, известный вор. А первый номер на подаче — Владик Коп, Владелец страшного кирзового мяча, Который, если попадал кому-то в лоб, То можно смерть установить и без врача. А наш защитник, пятый номер — Макс Шароль, Который дикими прыжками знаменит, А также тем, что он по алгебре король, Но в этом двор его нисколько не винит. Саид Гиреев, нашей дворничихи сын, Торговец краденым и пламенный игрок. Серёга Мухин, отпускающий усы, И на распасе — скромный автор этих строк. Да, такое наше поколение — Рудиментом в нынешних мирах, Словно полужёсткие крепления Или радиолы во дворах. А вот противник — он нахал и скандалист, На игры носит он то бритву, то наган: Здесь капитанствует известный террорист, Сын ассирийца, ассириец Лев Уран, Известный тем, что, перед властью не дрожа, Зверю-директору он партой угрожал, И парту бросил он с шестого этажа, Но, к сожалению для школы, не попал. А вот и сходятся два танка, два ферзя — Вот наша Эльба, встреча войск далёких стран: Идёт походкой воровскою Коля Зять, Навстречу — руки в брюки — Лёвочка Уран. Вот тут как раз и начинается кино, И подливает в это блюдо остроты Белова Танечка, глядящая в окно, — Внутрирайонный гений чистой красоты. Ну что, без драки? Волейбол так волейбол! Ножи оставлены до встречи роковой, И Коля Зять уже ужасный ставит «кол», Взлетев, как Щагин, над верёвкой бельевой. Да, и это наше поколение — Рудиментом в нынешних мирах, Словно полужёсткие крепления Или радиолы во дворах. …Мясной отдел. Центральный рынок. Дня конец. И тридцать лет прошло — о боже, тридцать лет! — И говорит мне ассириец-продавец: «Конечно помню волейбол. Но мяса нет!» Саид Гиреев — вот сюрприз! — подсел слегка, Потом опять, потом отбился от ребят, А Коля Зять пошёл в десантные войска, И там, по слухам, он вполне нашёл себя. А Макс Шароль — опять защитник и герой, Имеет личность он секретную и кров. Он так усердствовал над бомбой гробовой, Что стал член-кором по фамилии Петров. А Владик Коп подался в городок Сидней, Где океан, балет и выпивка с утра, Где нет, конечно, ни саней, ни трудодней, Но нету также ни кола и ни двора. Ну, кол-то ладно, — не об этом разговор, — Дай бог, чтоб Владик там поднакопил деньжат. Но где возьмёт он старый Сретенский наш двор? — Вот это жаль, вот это, правда, очень жаль. Ну, что же, каждый выбрал веру и житьё, Полсотни игр у смерти выиграв подряд. И лишь майор десантных войск Н.Н.Зятьёв Лежит простреленный под городом Герат. Отставить крики! Тихо, Сретенка, не плачь! Мы стали все твоею общею судьбой: Те, кто был втянут в этот несерьёзный матч И кто повязан стал верёвкой бельевой. Да, уходит наше поколение — Рудиментом в нынешних мирах, Словно полужёсткие крепления Или радиолы во дворах.
Письмо
Юрий Иосифович Визбор
Памяти Владимира Высоцкого Пишу тебе, Володя, с Садового Кольца, Где с неба льют раздробленные воды. Всё в мире ожидает законного конца, И только не кончается погода. А впрочем, бесконечны наветы и враньё, И те, кому не выдал Бог таланта, Лишь в этом утверждают присутствие своё, Пытаясь обкусать ступни гигантам. Да чёрта ли в них проку! О чём-нибудь другом… «Вот мельница — она уж развалилась…» На Кудринской недавно такой ударил гром, Что всё ГАИ тайком перекрестилось. Всё те же разговоры — почём и что иметь. Из моды вышли «М» по кличке «Бонни», Теперь никто не хочет хотя бы умереть, Лишь для того, чтоб вышел первый сборник. Мы здесь поодиночке смотрелись в небеса, Мы скоро соберёмся воедино, И наши в общем хоре сольются голоса, И Млечный Путь задует в наши спины. А где же наши беды? Остались мелюзгой И слава, и вельможный гнев кого-то… Откроет печку Гоголь чугунной кочергой, И свет огня блеснёт в пенсне Фагота… Пока хватает силы смеяться над бедой, Беспечней мы, чем в праздник эскимосы. Как говорил однажды датчанин молодой: Была, мол, не была — а там посмотрим. Всё так же мир прекрасен, как рыженький пацан, Всё так же, извини, прекрасны розы. Привет тебе, Володя, с Садового Кольца, Где льют дожди, похожие на слёзы.
Деньги
Юрий Иосифович Визбор
Теперь толкуют о деньгах В любых заброшенных снегах, В портах, постелях, поездах, Под всяким мелким зодиаком. Тот век рассыпался, как мел, Который словом жить умел, Что начиналось с буквы «Л», Заканчиваясь мягким знаком. О, жгучий взгляд из-под бровей! Листанье сборника кровей! Что было содержаньем дней, То стало приложеньем вроде. Вот новоявленный Моцарт, Сродни менялам и купцам, Забыв про двор, где ждут сердца, К двору монетному подходит. Всё на продажу понеслось, И что продать, увы, нашлось: В цене всё то, что удалось, И спрос не сходит на интриги. Явились всюду чудеса, Рубли раздув, как паруса, И рыцарские голоса Смехоподобны, как вериги. Моя надежда на того, Кто, не присвоив ничего, Своё святое естество Сберёг в дворцах или в бараках, Кто посреди обычных дел За словом следовать посмел, Что начиналось с буквы «Л», Заканчиваясь мягким знаком.
Одинокий гитарист
Юрий Иосифович Визбор
Одинокий гитарист в придорожном ресторане. Чёрной свечкой кипарис между звёздами в окне. Он играет и поёт, сидя будто в чёрной раме, Море Чёрное за ним при прожекторной луне. Наш милейший рулевой на дороге нелюдимой, Исстрадав без сигарет, сделал этот поворот. Ах, удача, боже мой, услыхать в стране родимой Человеческую речь в изложеньи нежных нот. Ресторан полупустой. Две танцующие пары. Два дружинника сидят, обеспечивая мир. Одинокий гитарист с добрым Генделем на пару Поднимают к небесам этот маленький трактир. И витает, как дымок, христианская идея, Что когда-то повезёт, если вдруг не повезло. Он играет и поёт, всё надеясь и надеясь, Что когда-нибудь добро победит в борьбе со злом. Ах, как трудно будет нам, если мы ему поверим. С этим веком наш роман бессердечен и нечист. Но спасает нас в ночи от позорного безверья Колокольчик под дугой — одинокий гитарист.