Скала
Нет у меня для вас ни слова, Ни звука в сердце нет. Виденья бедные былого, Друзья погибших лег!
Быть может, умер я, быть может Заброшен в новый век, А тот, который с вами прожит. Был только волн разбег,
И я, ударившись о камни, Окровавлен, но жив, – И видится издалека мне, Как вас несет отлив.
Похожие по настроению
Посвящение
Алексей Апухтин
Еще свежа твоя могила, Еще и вьюга с высоты Ни разу снегом не покрыла Ее поблекшие цветы; Но я устал от жизни этой, И безотрадной и тупой, Твоим дыханьем не согретой, С твоими днями не слитой.Увы! ребенок ослепленный, Иного я от жизни ждал: В тумане берег отдаленный Мне так приветливо сиял. Я думал: счастья, страсти шумной Мне много будет на пути… И, боже! как хотел, безумный, Я в дверь закрытую войти!И я поплыл… Но что я видел На том желанном берегу, Как запылал, возненавидел,- Пересказать я не могу. И вот, с разбитою душою, Мечту отбросивши свою, Я перед дверью роковою В недоумении стою. Остановлюсь ли у дороги, С пустой смешаюсь ли толпой, Иль, не стерпев души тревоги, Отважно кинусь я на бой? В борьбе неравной юный воин, В боях неопытный боец,- Как ты, я буду ль тверд, спокоен, Как ты, паду ли наконец?О, где б твой дух, для нас незримый, Теперь счастливый ни витал, Услышь мой стих, мой труд любимый: Я их от сердца оторвал! А если нет тебя… О, боже! К кому ж идти? Я здесь чужой… Ты и теперь мне всех дороже В могиле темной и немой.
Мой друг
Андрей Белый
Уж год таскается за мной Повсюду марбургский философ. Мой ум он топит в мгле ночной Метафизических вопросов. Когда над восковым челом Волос каштановая грива Волнуется под ветерком, Взъерошивши ее, игриво На робкий роковой вопрос Ответствует философ этот, Почесывая бледный нос, Что истина, что правда… — метод. Средь молодых, весенних чащ, Омытый предвечерним светом, Он, кутаясь в свой черный плащ, Шагает темным силуэтом; Тряхнет плащом, как нетопырь, Взмахнувший черными крылами… Новодевичий монастырь Блистает ясными крестами — Здесь мы встречаемся… Сидим На лавочке, вперивши взоры В полей зазеленевший дым, Глядим на Воробьевы горы. «Жизнь, — шепчет он, остановясь Средь зеленеющих могилок, — Метафизическая связь Трансцендентальных предпосылок. Рассеется она, как дым: Она не жизнь, а тень суждений…» И клонится лицом своим В лиловые кусты сирени. Пред взором неживым меня Охватывает трепет жуткий, — И бьются на венках, звеня, Фарфоровые незабудки. Как будто из зеленых трав Покойники, восстав крестами, Кресты, как руки, ввысь подъяв, Моргают желтыми очами.
Умер Друг
Андрей Дементьев
Умер Друг… Но не обычной смертью. Я ее вовеки не приму. Потому что очень трудно Сердцу Быть могилой другу моему. Здесь его похоронила память. Средь обид, Неверности, И зла… Как дощечка с датами — Меж нами Горькая минута пролегла.
Лишь растеряв по свету всех друзей
Георгий Адамович
Пора печали, юность — вечный бред.Лишь растеряв по свету всех друзей, Едва дыша, без денег и любви, И больше ни на что уж не надеясь, Он понял, как прекрасна наша жизнь, Какое торжество и счастье — жизнь, За каждый час ее благодарит И робко умоляет о прощеньи За прежний ропот дерзкий…
У скалистого ущелья
Николай Степанович Гумилев
У скалистого ущелья, Одинокий я стоял, Предо мной поток нагорный И клубился, и сверкал. Из-за туч, кроваво-красна, Светит полная луна, И в волнах потока мутных Отражается она, И какие-то виденья Всё встают передо мной, То над волнами потока, То над пропастью глухой. Ближе, ближе подлетают, Наконец, — о, страшный вид! — Пред смущенными очами Вереница их стоит. И как вглядываюсь ближе, Боже, в них я узнаю Свои прежние мечтанья, Молодую жизнь свою. И все прошлые желанья, И избыток свежих сил, Всё, что с злобой беспощадной В нас дух века загубил. Всё, что продал я, прельстившись На богатство и почет, Все теперь виденьем грозным Предо мною предстает. Полон грусти безотрадной, Я рыдаю, и в горах Эхо громко раздается, Пропадая в небесах.
Прощание с друзьями
Николай Алексеевич Заболоцкий
В широких шляпах, длинных пиджаках, С тетрадями своих стихотворений, Давным-давно рассыпались вы в прах, Как ветки облетевшие сирени.Вы в той стране, где нет готовых форм, Где всё разъято, смешано, разбито, Где вместо неба — лишь могильный холм И неподвижна лунная орбита.Там на ином, невнятном языке Поёт синклит беззвучных насекомых, Там с маленьким фонариком в руке Жук-человек приветствует знакомых.Спокойно ль вам, товарищи мои? Легко ли вам? И всё ли вы забыли? Теперь вам братья — корни, муравьи, Травинки, вздохи, столбики из пыли.Теперь вам сестры — цветики гвоздик, Соски сирени, щепочки, цыплята… И уж не в силах вспомнить ваш язык Там наверху оставленного брата.Ему ещё не место в тех краях, Где вы исчезли, лёгкие, как тени, В широких шляпах, длинных пиджаках, С тетрадями своих стихотворений.
Андронникову
Петр Ершов
Ты просишь на память стихов, Ты просишь от дружбы привета… Ах, друг мой, найти ли цветов На почве ненастного лета? Прошли невозвратно они, Поэзии дни золотые. Погасли фантазьи огни, Иссякли порывы живые. В житейских заботах труда Года мой восторг угасили, А что пощадили года, То добрые люди убили. И я, как покинутый челн, Затертый в холодные льдины, Качаюсь по прихоти волн Житейской мятежной пучины… Напрасно, как конь под уздой, Я рвусь под мучительной властью. И только отрадной звездой Сияет семейное счастье.
Вам
Велимир Хлебников
Могилы вольности — Каргебиль и Гуниб Были соразделителями со мной единых зрелищ, И, за столом присутствуя, они б Мне не воскликнули б: «Что, что, товарищ, мелешь?» Боец, боровшийся, не поборов чуму, Пал около дороги круторогий бык, Чтобы невопрошающих — к чему? Узнать дух с радостью владык. Когда наших коней то бег, то рысь вспугнули их, Пару рассеянно-гордых орлов, Ветер, неосязуемый для нас и тих, Вздымал их царственно на гордый лов. Вселенной повинуяся указу, Вздымался гор ряд долгий. Я путешествовал по Кавказу И думал о далекой Волге. Конь, закинув резво шею, Скакал по легкой складке бездны. С ужасом, в борьбе невольной хорошея, Я думал, что заниматься числами над бездною полезно. Невольно числа я слагал, Как бы возвратясь ко дням творенья, И вычислял, когда последний галл Умрет, не получив удовлетворенья. Далёко в пропасти шумит река, К ней бело-красные просыпались мела, Я думал о природе, что дика И страшной прелестью мила. Я думал о России, которая сменой тундр, тайги, степей Похожа на один божественно звучащий стих, И в это время воздух освободился от цепей И смолк, погас и стих. И вдруг на веселой площадке, Которая, на городскую торговку цветами похожа, Зная, как городские люди к цвету падки, Весело предлагала цвет свой прохожим,- Увидел я камень, камню подобный, под коим пророк Похоронен: скошен он над плитой и увенчан чалмой. И мощи старинной раковины, изогнуты в козлиный рог, На камне выступали; казалось, образ бога камень увенчал мой. Среди гольцов, на одинокой поляне, Где дикий жертвенник дикому богу готов, Я как бы присутствовал на моляне Священному камню священных цветов. Свершался предо мной таинственный обряд. Склоняли голову цветы, Закат был пламенем объят, С раздумьем вечером свиты… Какой, какой тысячекост, Грознокрылат, полуморской, Над морем островом подъемлет хвост, Полунеземной объят тоской? Тогда живая и быстроглазая ракушка была его свидетель, Ныне — уже умерший, но, как и раньше, зоркий камень, Цветы обступили его, как учителя дети, Его — взиравшего веками. И ныне он, как с новгородичами, беседует о водяном И, как Садко, берет на руки ветхогусли — Теперь, когда Кавказом, моря ощеренным дном, В нем жизни сны давно потускли. Так, среди «Записки кушетки» и «Нежный Иосиф», «Подвиги Александра» ваяете чудесными руками — Как среди цветов колосьев С рогом чудесным виден камень. То было более чем случай: Цветы молилися, казалось, пред времен давно прошедших слом О доле нежной, о доле лучшей: Луга топтались их ослом. Здесь лег войною меч Искандров, Здесь юноша загнал народы в медь, Здесь истребил победителя леса ндрав И уловил народы в сеть.
К брату
Вильгельм Карлович Кюхельбекер
Короче день,— и реже с океана Снимается седая ткань тумана; Желтеет мой любимец, гордый клен, Который прихотливою судьбою Был с рощей разлучен родною И здесь меж камней возращен… Так! осень царствует,— и скоро, скоро птицы Подымутся с полночных, грозных скал: На полдень путь им начертал Всемощный перст невидимой десницы. Усмотрит над собой их вереницы С высокой палубы пловец И скажет: «Красным дням на севере конец». Мертвеет бледная природа; На сумрачный полет дряхлеющего года Взирает, в думы погружен, певец. Но и без летнего блестящего светила Мне свят и дорог праздник Михаила Давно не для меня и аромат цветов, И роскошь нив, и вид с присолнечных холмов, Не для меня дубравы томный шепот, И песни соловья, И водопада рев, и плеск и шум и ропот Прозрачного ручья; Давно покинул я все красоты вселенной: В стенах угрюмых заключенный, Давно от них оторван я; Остались мне одни воспоминанья… Но, друг мой, в день твоих ли именин Я буду в одиночестве один? Сберется мой народ, крылатые мечтанья, И с ними сяду я за пир, Забуду стражей и затворы, Забуду целый мир И вдруг перенесусь за степи, реки, горы, В твой тихий дом,— к тебе! Там, сердца счастливым обманом упоенный, Воскликну: «Будь хвала судьбе! Мне возвращен мой брат, со мною разлученный»; И что ж? пространство ли одно По воле сокращать мечтаниям дано? Их ветреное племя Не покорило ли и самый рок и время? Не призрак ли былых, прекрасных дней Они подъемлют из могилы? От веянья их чудотворной силы Вдруг предо мной всплывает сонм теней; Я вижу утра моего друзей: Всех вижу их, как их видал, бывало! Так,— вот и тот, кого давно уже не стало, И тот, который жив, но дружбе изменил; Те с высоты честей, те из степей изгнанья, Из шумных городов, из тишины могил,— Все, все стеклися для свиданья! Сдается: только сон все наши испытанья: Их образ тот же,— тот же разговор, И слышу тот же смех, и тот же резвый спор… Но миг — и нет их!— Я на бреге Авиноры, Над зеркалом реки моей родной… Здесь за струей когда–то наши взоры Бежали, жадные, в туман дали седой; Мы здесь, мой брат, рука с рукой Бродили, счастливые дети, Глядели, как рыбак закидывает сети, Или как челн скользит над светлой глубиной. Напомнить ли тебе робинсонады, Романы пылкие младенческой мечты, Какие слуху нам внимающей наяды Рассказывали здесь когда–то я и ты? Пойти ли в садик посетить цветы, Взглянуть на дерева, посаженные нами? Увы! давно цветы те отцвели, Давно смешались с перстию земли, И узнаны не будем деревами… Всё минуло; быть может, не найти Нам даже места на кладбище, Где наш старик, сошед с житейского пути, Обрел последнее жилище. О! да покоится на лоне тишины! Он вовремя сомкнул страдальческие вежды: Еще тогда его сыны Вливали в грудь отца и радость и надежды. Но полно!— чувствую, как голос мой дрожит, Как слезы брызнуть из очей готовы. Мой утешитель–гений прочь летит: Уже не светлы — мрачны и суровы Те гостьи, коих в уголку своем На праздник друга созвал твой пустынник.. Бог с ними! Пользы нет тужить вдвоем: Умолкну, милый именинник! Очнулся я,— и нет уже картин, Какими тешило меня воображенье; Подъемлю взоры — я по–прежнему один; Склоняю слух — кругом уединенье.
Погибшие песни
Владимир Солоухин
Я в детстве был большой мастак На разные проказы, В лесах, в непуганых местах По птичьим гнездам лазал.Вихраст, в царапинах всегда И подпоясан лычкой, Я брал из каждого гнезда На память по яичку.Есть красота своя у них: И у скворцов в скворечне Бывают синими они, Как утром небо вешнее.А если чуточку светлей, Величиной с горошину,- Я знал, что это соловей, И выбирал хорошее!А если луговка — у той Кругом в зеленых точках. Они лежат в траве густой, В болотных рыхлых кочках…Потом я стал совсем большим И стал любить Ее. И я принес ей из глуши Сокровище свое.В хрустальной вазе на комод Они водружены. В большом бестрепетном трюмо Они отражены.Роса над ними не дрожит, Как на лугу весеннем. Хозяйка ими дорожит И хвалится соседям.А я забуду иногда И загорюю снова: Зачем принес я их сюда Из детства золотого?Дрожат над ними хрустали, Ложится пыль густая, Из них ведь птицы быть могли, А птицы петь бы стали!
Другие стихи этого автора
Всего: 275Доволен я своей судьбой…
Владислав Ходасевич
Доволен я своей судьбой. Всё – явь, мне ничего не снится. Лесок сосновый, молодой; Бежит бесенок предо мной; То хрустнет веточкой сухой, То хлюпнет в лужице копытце. Смолой попахивает лес, Русак перебежал поляну. Оглядывается мой бес. «Не бойся, глупый, не отстану: Вот так на дружеской ноге Придем и к бабушке Яге. Она наварит нам кашицы, Подаст испить своей водицы, Положит спать на сеновал. И долго, долго жить мы будем, И скоро, скоро позабудем, Когда и кто к кому пристал И кто кого сюда зазвал».
Душа поет, поет, поет…
Владислав Ходасевич
Душа поет, поет, поет, В душе такой расцвет, Какому, верно, в этот год И оправданья нет. В церквах — гроба, по всей стране И мор, и меч, и глад, — Но словно солнце есть во мне: Так я чему-то рад. Должно быть, это мой позор, Но что же, если вот — Душа, всему наперекор, Поет, поет, поет?
Голос Дженни
Владислав Ходасевич
А Эдмонда не покинет Дженни даже в небесах. ПушкинМой любимый, где ж ты коротаешь Сиротливый век свой на земле? Новое ли поле засеваешь? В море ли уплыл на корабле? Но вдали от нашего селенья, Друг мой бедный, где бы ни был ты, Знаю тайные твои томленья, Знаю сокровенные мечты. Полно! Для желанного свиданья, Чтобы Дженни вновь была жива, Горестные нужны заклинанья, Слишком безутешные слова. Чтоб явился призрак, еле зримый, Как звезды упавшей беглый след, Может быть, и в сердце, мой любимый, У тебя такого слова нет! О, не кличь бессильной, скорбной тени, Без того мне вечность тяжела! Что такое вечность? Это Дженни Видит сон родимого села. Помнишь ли, как просто мы любили, Как мы были счастливы вдвоем? Ах, Эдмонд, мне снятся и в могиле Наша нива, речка, роща, дом! Помнишь — вечер у скамьи садовой Наших деток легкие следы? Нет меня — дели с подругой новой День и ночь, веселье и труды! Средь живых ищи живого счастья, Сей и жни в наследственных полях. Я тебя земной любила страстью, Я тебе земных желаю благ. Февраль 1912
Луна
Владислав Ходасевич
Роберт Льюис Стивенсон. Перевод В. Ходасевича Лицо у луны как часов циферблат Им вор озарен, залезающий в сад, И поле, и гавань, и серый гранит, И город, и птичка, что в гнездышке спит. Пискливая мышь, и мяукающий кот, И пес, подвывающий там, у ворот, И нетопырь, спящий весь день у стены, — Как все они любят сиянье луны! Кому же милее дневное житье, — Ложатся в постель, чтоб не видеть ее: Смежают ресницы дитя и цветок, Покуда зарей не заблещет восток.
Мы
Владислав Ходасевич
Не мудростью умышленных речей Камням повелевал певец Орфей. Что прелесть мудрости камням земным? Он мудрой прелестью был сладок им. Не поучал Орфей, но чаровал — И камень дикий на дыбы вставал И шел — блаженно лечь у белых ног. Из груди мшистой рвался первый вздох. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Когда взрыдали тигры и слоны О прелестях Орфеевой жены — Из каменной и из звериной тьмы Тогда впервые вылупились — мы.
Гляжу на грубые ремесла…
Владислав Ходасевич
Гляжу на грубые ремесла, Но знаю твердо: мы в раю… Простой рыбак бросает весла И ржавый якорь на скамью. Потом с товарищем толкает Ладью тяжелую с песков И против солнца уплывает Далеко на вечерний лов. И там, куда смотреть нам больно, Где плещут волны в небосклон, Высокий парус трехугольный Легко развертывает он. Тогда встает в дали далекой Розовоперое крыло. Ты скажешь: ангел там высокий Ступил на воды тяжело. И непоспешными стопами Другие подошли к нему, Шатая плавными крылами Морскую дымчатую тьму. Клубятся облака густые, Дозором ангелы встают, — И кто поверит, что простые Там сети и ладьи плывут?
Новый год
Владислав Ходасевич
«С Новым годом!» Как ясна улыбка! «С Новым счастьем!» — «Милый, мы вдвоем!» У окна в аквариуме рыбка Тихо блещет золотым пером. Светлым утром, у окна в гостиной, Милый образ, милый голос твой… Поцелуй душистый и невинный… Новый год! Счастливый! Золотой! Кто меня счастливее сегодня? Кто скромнее шутит о судьбе? Что прекрасней сказки новогодней, Одинокой сказки — о тебе?
Памяти кота Мурра
Владислав Ходасевич
В забавах был так мудр и в мудростизабавен – Друг утешительный и вдохновитель мой! Теперь он в тех садах, за огненной рекой, Где с воробьем Катулл и с ласточкой Державин. О, хороши сады за огненной рекой, Где черни подлой нет, где в благодатной лени Вкушают вечности заслуженный покой Поэтов и зверей возлюбленные тени! Когда ж и я туда? Ускорить не хочу Мой срок, положенный земному лихолетью, Но к тем, кто выловлен таинственною сетью, Всё чаще я мечтой приверженной лечу.
Время легкий бисер нижет…
Владислав Ходасевич
Время легкий бисер нижет: Час за часом, день ко дню… Не с тобой ли сын мой прижит? Не тебя ли хороню? Время жалоб не услышит! Руки вскину к синеве,- А уже рисунок вышит На исколотой канве. 12 декабря 1907 Москва
Оставил дрожки у заставы…
Владислав Ходасевич
Оставил дрожки у заставы, Побрел пешком. Ну вот, смотри теперь: дубравы Стоят кругом. Недавно ведь мечтал: туда бы, В свои поля! Теперь несносны рощи, бабы И вся земля. Уж и возвышенным и низким По горло сыт, И только к теням застигийским Душа летит. Уж и мечта и жизнь — обуза Не по плечам. Умолкни, Парка. Полно, Муза! Довольно вам! 26 марта 1924 Рим
Петербург
Владислав Ходасевич
Напастям жалким и однообразным Там предавались до потери сил. Один лишь я полуживым соблазном Средь озабоченных ходил. Смотрели на меня – и забывали Клокочущие чайники свои; На печках валенки сгорали; Все слушали стихи мои. А мне тогда в тьме гробовой, российский. Являлась вестница в цветах. И лад открылся музикийский Мне в сногсшибательных ветрах. И я безумел от видений, Когда чрез ледяной канал, Скользя с обломанных ступеней, Треску зловонную таскал, И, каждый стих гоня сквозь прозу, Вывихивая каждую строку, Привил-таки классическую розу К советскому дичку.
Рай
Владислав Ходасевич
Вот, открыл я магазин игрушек: Ленты, куклы, маски, мишура… Я заморских плюшевых зверушек Завожу в витрине с раннего утра. И с утра толпятся у окошка Старички, старушки, детвора… Весело — и грустно мне немножко: День за днем, сегодня — как вчера, Заяц лапкой бьет по барабану, Бойко пляшут мыши впятером. Этот мир любить не перестану, Хорошо мне в сумраке земном! Хлопья снега вьются за витриной В жгучем свете желтых фонарей… Зимний вечер, длинный, длинный, длинный! Милый отблеск вечности моей! Ночь настанет — магазин закрою, Сосчитаю деньги (я ведь не спешу!) И, накрыв игрушки лёгкой кисеею, Все огни спокойно погашу. Долгий день припомнив, спать улягусь мирно, В колпаке заветном, — а в последнем сне Сквозь узорный полог, в высоте сапфирной Ангел златокрылый пусть приснится мне.