Раскаяние
Я много лгал, запугивал детей Порывами внезапного волненья… Украденной личиной вдохновенья Я обольщал любовниц и друзей. Теперь — конец. Одно изнеможенье Еще дрожит в пустой душе моей. Всему конец. Как рассеченный змей, Бессильные растягиваю звенья. Поверженный, струей живого яда Врагам в лицо неистово плюю. Но я [погиб] [замолк], я больше не пою, Лишь в сердце тлеет гордая отрада, Что, м<ожет> б<ыть>, за голову мою Тебе была обещана награда.
Похожие по настроению
Исповедь бедного стихотворца
Александр Сергеевич Пушкин
Священник Кто ты, мой сын? Стихотворец Отец, я бедный однодворец, Сперва подьячий был, а ныне стихотворец. Довольно в целый год бумаги исчертил; Пришел покаяться — я много нагрешил. Священник Поближе; наперед скажи мне откровенно, Намерен ли себя исправить непременно? Стихотворец Отец, я духом слаб, не смею слова дать. Священник Старался ль ты закон господний соблюдать И, кроме вышнего, не чтить другого бога? Стихотворец Ах, с этой стороны я грешен очень много; Мне богом было — я, любви предметом — я, В я заключалися и братья и друзья, Лишь я был мой и царь и демон обладатель; А что всего тошней, лишь я был мой читатель. Священник Вторую заповедь исполнил ли, мой сын? Стихотворец Кумиров у меня бывало не один: Любил я золото и знатным поклонялся, Во всякой песенке Глафирами пленялся, Которых от роду хотя и не видал, Но тем не менее безбожно обожал. Священник А имя божие? Стихотворец Когда не доставало Иль рифмы, иль стопы, то, признаюсь, бывало, И имя божие вклею в упрямый стих. Священник А часто ль? Стихотворец Да во всех элегиях моих; Там можешь, батюшка, прочесть на каждой строчке «Увы!» и «се», и «ах», «мой бог!», тире да точки. Священник Нехорошо, мой сын! А чтишь ли ты родных? Стихотворец Немного; да к тому ж не знаю вовсе их, Зато своих я чад люблю и чту душою. Священник Как время проводил? Стихотворец Я летом и зимою Пять дней пишу, пишу, печатаю в шестой, Чтоб с горем пополам насытиться в седьмой. А в церковь некогда: в передней Глазунова Я по три жду часа с лакеями Графова. Священник Убийцей не был ли? Стихотворец Ах, этому греху, Отец, причастен я, покаюсь на духу. Приятель мой Дамон лежал при смерти болен. Я навестил его: он очень был доволен; Желая бедному страдальцу угодить. Я оду стал ему торжественно твердить, И что же? Бедный друг! Он со строфы начальной Поморщился, кряхтел… и умер. Священник Не похвально. Но вот уж грех прямой: да ты ж прелюбодей! Твои стихи… Стихотворец Все лгут, а на душе моей, Ей-богу, я греха такого не имею; По моде лишний грех взвалил себе на шею. А правду вымолвить — я сущий Эпиктет, Воды не замутишь, предобренький поэт. Священник Да, лгать нехорошо. Скажи мне, бога ради: Соблюл ли заповедь хоть эту: не укради? Стихотворец Ах, батюшка, грешон! Я краду иногда! (К тому приучены все наши господа), Словцо из Коцебу, стих целый из Вольтера, И даже у своих; не надобно примера. Да как же без того, бедняжкам, нам писать? Как мало своего — придется занимать. Священник Нехорошо, мой сын, на счет чужой лениться. Советую тебе скорее отучиться От этого греха. На друга своего Не доносил ли ты и ложного чего? Стихотворец Лукавый соблазнил. Я малый не богатый — За деньги написал посланье длинновато, В котором Мевия усердно утешал — Он, батюшка, жену недавно потерял. Я публике донес, что бедный горько тужит, А он от радости молебны богу служит. Священник Вперед не затевай, мой сын, таких проказ. Завидовал ли ты? Стихотворец Завидовал не раз, Греха не утаю, — богатому соседу. Хоть не ослу его, но жирному обеду И бронзе, деревням и рыжей четверне, Которых не иметь мне даже и во сне. Завидовал купцу, беспечному монаху, Глупцу, заснувшему без мыслей и без страху, И, словом, всякому, кто только не поэт. Священник Худого за собой не знаешь больше? Стихотворец Нет, Во всем покаялся; греха не вспомню боле, Я вечно трезво жил, постился поневоле, И ближним выгоду не раз я доставлял: Частенько одами несчастных усыплял. Священник Послушай же теперь полезного совета: Будь добрый человек из грешного поэта.
Раскаяние
Алексей Жемчужников
Средь сонма бюрократов умных Я лестной чести не искал Предметом быть их толков шумных И поощряющих похвал. Я знал их всех; но меж народом Любил скрываться я в тени, И разве только мимоходом Привет бросали мне они. Моих, однако, убеждений Благонамеренность ценя, Иной из них, как добрый гений, Порою в гору влек меня. Казалось, к почестям так близко И так легко… да, видно, лень Мешала мне с ступени низкой Шагнуть на высшую ступень. Мы не сошлись… Но в нраве тихом Не видя обществу вреда, Они меня за то и лихом Не поминают никогда. О, я достоин сожаленья! К чему же я на свете жил, Когда ни злобы, ни презренья От них ничем не заслужил?
Прости меня, прости! Когда в душе мятежной
Алексей Апухтин
Прости меня, прости! Когда в душе мятежной Угас безумный пыл, С укором образ твой, чарующий и нежный, Передо мною всплыл.О, я тогда хотел, тому укору вторя, Убить слепую страсть, Хотел в слезах любви, раскаянья и горя К ногам твоим упасть!Хотел все помыслы, желанья, наслажденья — Всё в жертву принести. Я жертвы не принес, не стою я прощенья… Прости меня, прости!
Исповедь
Черубина Габриак
В быстро сдернутых перчатках Сохранился оттиск рук, Черный креп в негибких складках Очертил на плитах круг. В тихой мгле исповедален Робкий шепот, чья-то речь. Строгий профиль мой печален От лучей дрожащих свеч. Я смотрю игру мерцаний По чекану темных бронз И не слышу увещаний, Что мне шепчет старый ксёндз. Поправляя гребень в косах, Я слежу мои мечты, — Все грехи в его вопросах Так наивны и просты. Ад теряет обаянье, Жизнь становится тиха, — Но как сладостно сознанье Первородного греха…
Прощание
Давид Самойлов
Убившему себя рукой Своею собственной, тоской Своею собственной — покой И мир навеки! Однажды он ушел от нас, Тогда и свет его погас. Но навсегда на этот раз Сомкнулись веки. Не веря в праведность судьи, Он предпочел без похвальбы Жестокость собственной судьбы, Свою усталость. Он думал, что свое унес, Ведь не остался даже пес. Но здесь не дым от папирос — Душа осталась. Не зря веревочка вилась В его руках, не зря плелась. Ведь знала, что придет ей час В петлю завиться. Незнамо где — в жаре, в песке, В святой земле, в глухой тоске, Она повисла на крюке Самоубийцы. А память вьет иной шнурок, Шнурок, который как зарок — Вернуться в мир или в мирок Тот, бесшабашный,— К опалихинским галдежам, Чтобы он снова в дом вбежал, Внося с собой мороз и жар, И дым табачный. Своей нечесаной башкой В шапчонке чисто бунтовской Он вламывался со строкой Заместо клича — В застолье и с налета — в спор, И доводам наперекор Напропалую пер, в прибор Окурки тыча. Он мчался, голову сломя, Врезаясь в рифмы и в слова, И словно молния со лба Его слетала. Он был порывом к мятежу, Но все-таки, как я сужу, Наверно не про ту дежу Была опара. Он создан был не восставать, Он был назначен воздавать, Он был назначен целовать Плечо пророка. Меньшой при снятии с креста, Он должен был разжать уста, Чтоб явной стала простота Сего урока. Сам знал он, перед чем в долгу! Но в толчее и на торгу Бессмертием назвал молву. (Однако, в скобках!) И тут уж надо вспомнить, как В его мозгу клубился мрак И как он взял судьбу в кулак И бросил, скомкав. Убившему себя рукой Своею собственной, тоской Своею собственной — покой И мир навеки. За все, чем был он — исполать. А остальному отпылать Помог застенчивый палач — Очкарь в аптеке. За подвиг чести нет наград. А уж небесный вертоград Сужден лишь тем, чья плоть, сквозь ад Пройдя, окрепла. Но кто б ему наколдовал Баланду и лесоповал, Чтобы он голову совал В родное пекло. И все-таки страшней теперь Жалеть невольника потерь! Ведь за его плечами тень Страшней неволи Стояла. И лечить недуг Брались окно, и нож, и крюк, И, ощетинившись вокруг, Глаза кололи. Он в шахматы сыграл. С людьми В последний раз сыграл в ладьи. Партнера выпроводил. И Без колебанья, Без индульгенций — канул вниз, Где все веревочки сплелись И затянулись в узел близ Его дыханья… В стране, где каждый на счету, Познав судьбы своей тщету, Он из столпов ушел в щепу. Но без обмана. Оттуда не тянул руки, Чтобы спасать нас, вопреки Евангелию от Лухи И Иоанна. Когда преодолен рубеж, Без преувеличенья, без Превозношенья до небес Хочу проститься. Ведь я не о своей туге, Не о талантах и т.п. — Я плачу просто о тебе, Самоубийца.
Возлюбив боль поругания
Елена Гуро
Возлюбив боль поругания, Встань к позорному столбу. Пусть не сорвутся рыдания! — Ты подлежишь суду!Ты не сумел принять мир без содрогания В свои беспомощные глаза, Ты не понял, что достоин изгнания, Ты не сумел ненавидеть палача! ………………. Но чрез ночь приди в запутанных улицах Со звездой горящей в груди… Ты забудь постыдные муки! Мы все тебя ждем в ночи!Мы все тебя ждем во тьме томительной, Ждем тепла твоей любви… Когда смолкнет день нам бойцов не надо, — Нам нужен костер в ночи!А на утро растопчем угли Догоревшей твоей любви И тебе с озлобленьем свяжем руки… ………………. Но жди вечерней зари!
Я печален, я грешен
Федор Сологуб
Я печален, я грешен, — Только ты не отвергни меня. Я твоей красотою утешен В озареньи ночного огня. Не украшены стены, Жёлтым воском мой пол не натёрт, Я твоей не боюся измены, Я великою верою твёрд. И на шаткой скамейке Ты, босая, сидела со мной, И в тебе, роковой чародейке, Зажигался пленительный зной. Есть у бедности сила, — И печалью измученный взор Зажигает святые светила, Озаряет великий простор.
Борьба
Константин Аксаков
Нет, наконец мои слабеют силы В мучительной за долг борьбе. Ты пламени во мне не потушила, О добродетель! жертвы нет тебе!Поклялся я, да, помню, я поклялся Мятежный дух смирить. Вот твой венец, я с ним навек расстался, — Возьми его, оставь меня грешить.Не жди теперь обетов исполненья! Она моя:, мне твой венец смешон. О, счастлив тот, кто в сладком упоеньи, Как я, своим паденьем не смущен.Червь близится к прекрасному растенью, Летит моя весна. — Она дивится смелому решенью, Но мне за всё наградою она.Не верь, мой друг, в дары небес беспечно! К преступному влекут твои черты. Но если в царстве жизни бесконечном Награда лучшая, чем ты,Чем преступленье, бывшее преградой, — Неправ судьбы язык! За добродетель ты должна мне быть наградой. И добродетели ты мой последний миг.
Последнее слово обвиняемого
Вадим Шершеневич
Не потому, что себя разменял я на сто пятачков, Иль, что вместо души обхожусь одной кашицей рубленной, — В сотый раз я пишу о цвете зрачков И о ласках мною возлюбленной.Воспевая Россию и народ, исхудавший в скелет, На лысину бы заслужил лавровые веники, Но разве заниматься логарифмами бед Дело такого, как я, священника?Говорят, что когда-то заезжий фигляр, Фокусник уличный, в церковь зайдя освященную, Захотел словами жарче угля Помолиться, упав перед Мадонною.Но молитвам не был обучен шутник. Он знал только фокусы, только арийки, И перед краюхой иконы поник И горячо стал кидать свои шарики.И этим проворством приученных рук, Которым смешил он в провинции девочек, Рассказал невозможную тысячу мук, Истерзавшую сердце у неуча.Точно так же и я… Мне до рези в желудке противно Писать, что кружится земля и поет, как комар. Нет, уж лучше перед вами шариком сердца наивно Будет молиться влюбленный фигляр.
Я уходил с душою оскорбленной
Юрий Верховский
Я уходил с душою оскорбленной От моего земного алтаря; Еще дымил он жертвой раскаленной, Зловещими рубинами горя. И над моей мечтою опаленной Уже вставала новая заря — Владычицей, порывом окрыленной, Над бренными обидами царя. Но я тоске грызущей предавался: Вокруг — назло призывам молодым Удушливой волною расплывался Последней жертвы едкий, горький дым. Я задыхался медленным угаром, Отвергнутый с моим последним даром.
Другие стихи этого автора
Всего: 275Доволен я своей судьбой…
Владислав Ходасевич
Доволен я своей судьбой. Всё – явь, мне ничего не снится. Лесок сосновый, молодой; Бежит бесенок предо мной; То хрустнет веточкой сухой, То хлюпнет в лужице копытце. Смолой попахивает лес, Русак перебежал поляну. Оглядывается мой бес. «Не бойся, глупый, не отстану: Вот так на дружеской ноге Придем и к бабушке Яге. Она наварит нам кашицы, Подаст испить своей водицы, Положит спать на сеновал. И долго, долго жить мы будем, И скоро, скоро позабудем, Когда и кто к кому пристал И кто кого сюда зазвал».
Душа поет, поет, поет…
Владислав Ходасевич
Душа поет, поет, поет, В душе такой расцвет, Какому, верно, в этот год И оправданья нет. В церквах — гроба, по всей стране И мор, и меч, и глад, — Но словно солнце есть во мне: Так я чему-то рад. Должно быть, это мой позор, Но что же, если вот — Душа, всему наперекор, Поет, поет, поет?
Голос Дженни
Владислав Ходасевич
А Эдмонда не покинет Дженни даже в небесах. ПушкинМой любимый, где ж ты коротаешь Сиротливый век свой на земле? Новое ли поле засеваешь? В море ли уплыл на корабле? Но вдали от нашего селенья, Друг мой бедный, где бы ни был ты, Знаю тайные твои томленья, Знаю сокровенные мечты. Полно! Для желанного свиданья, Чтобы Дженни вновь была жива, Горестные нужны заклинанья, Слишком безутешные слова. Чтоб явился призрак, еле зримый, Как звезды упавшей беглый след, Может быть, и в сердце, мой любимый, У тебя такого слова нет! О, не кличь бессильной, скорбной тени, Без того мне вечность тяжела! Что такое вечность? Это Дженни Видит сон родимого села. Помнишь ли, как просто мы любили, Как мы были счастливы вдвоем? Ах, Эдмонд, мне снятся и в могиле Наша нива, речка, роща, дом! Помнишь — вечер у скамьи садовой Наших деток легкие следы? Нет меня — дели с подругой новой День и ночь, веселье и труды! Средь живых ищи живого счастья, Сей и жни в наследственных полях. Я тебя земной любила страстью, Я тебе земных желаю благ. Февраль 1912
Луна
Владислав Ходасевич
Роберт Льюис Стивенсон. Перевод В. Ходасевича Лицо у луны как часов циферблат Им вор озарен, залезающий в сад, И поле, и гавань, и серый гранит, И город, и птичка, что в гнездышке спит. Пискливая мышь, и мяукающий кот, И пес, подвывающий там, у ворот, И нетопырь, спящий весь день у стены, — Как все они любят сиянье луны! Кому же милее дневное житье, — Ложатся в постель, чтоб не видеть ее: Смежают ресницы дитя и цветок, Покуда зарей не заблещет восток.
Мы
Владислав Ходасевич
Не мудростью умышленных речей Камням повелевал певец Орфей. Что прелесть мудрости камням земным? Он мудрой прелестью был сладок им. Не поучал Орфей, но чаровал — И камень дикий на дыбы вставал И шел — блаженно лечь у белых ног. Из груди мшистой рвался первый вздох. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Когда взрыдали тигры и слоны О прелестях Орфеевой жены — Из каменной и из звериной тьмы Тогда впервые вылупились — мы.
Гляжу на грубые ремесла…
Владислав Ходасевич
Гляжу на грубые ремесла, Но знаю твердо: мы в раю… Простой рыбак бросает весла И ржавый якорь на скамью. Потом с товарищем толкает Ладью тяжелую с песков И против солнца уплывает Далеко на вечерний лов. И там, куда смотреть нам больно, Где плещут волны в небосклон, Высокий парус трехугольный Легко развертывает он. Тогда встает в дали далекой Розовоперое крыло. Ты скажешь: ангел там высокий Ступил на воды тяжело. И непоспешными стопами Другие подошли к нему, Шатая плавными крылами Морскую дымчатую тьму. Клубятся облака густые, Дозором ангелы встают, — И кто поверит, что простые Там сети и ладьи плывут?
Новый год
Владислав Ходасевич
«С Новым годом!» Как ясна улыбка! «С Новым счастьем!» — «Милый, мы вдвоем!» У окна в аквариуме рыбка Тихо блещет золотым пером. Светлым утром, у окна в гостиной, Милый образ, милый голос твой… Поцелуй душистый и невинный… Новый год! Счастливый! Золотой! Кто меня счастливее сегодня? Кто скромнее шутит о судьбе? Что прекрасней сказки новогодней, Одинокой сказки — о тебе?
Памяти кота Мурра
Владислав Ходасевич
В забавах был так мудр и в мудростизабавен – Друг утешительный и вдохновитель мой! Теперь он в тех садах, за огненной рекой, Где с воробьем Катулл и с ласточкой Державин. О, хороши сады за огненной рекой, Где черни подлой нет, где в благодатной лени Вкушают вечности заслуженный покой Поэтов и зверей возлюбленные тени! Когда ж и я туда? Ускорить не хочу Мой срок, положенный земному лихолетью, Но к тем, кто выловлен таинственною сетью, Всё чаще я мечтой приверженной лечу.
Время легкий бисер нижет…
Владислав Ходасевич
Время легкий бисер нижет: Час за часом, день ко дню… Не с тобой ли сын мой прижит? Не тебя ли хороню? Время жалоб не услышит! Руки вскину к синеве,- А уже рисунок вышит На исколотой канве. 12 декабря 1907 Москва
Оставил дрожки у заставы…
Владислав Ходасевич
Оставил дрожки у заставы, Побрел пешком. Ну вот, смотри теперь: дубравы Стоят кругом. Недавно ведь мечтал: туда бы, В свои поля! Теперь несносны рощи, бабы И вся земля. Уж и возвышенным и низким По горло сыт, И только к теням застигийским Душа летит. Уж и мечта и жизнь — обуза Не по плечам. Умолкни, Парка. Полно, Муза! Довольно вам! 26 марта 1924 Рим
Петербург
Владислав Ходасевич
Напастям жалким и однообразным Там предавались до потери сил. Один лишь я полуживым соблазном Средь озабоченных ходил. Смотрели на меня – и забывали Клокочущие чайники свои; На печках валенки сгорали; Все слушали стихи мои. А мне тогда в тьме гробовой, российский. Являлась вестница в цветах. И лад открылся музикийский Мне в сногсшибательных ветрах. И я безумел от видений, Когда чрез ледяной канал, Скользя с обломанных ступеней, Треску зловонную таскал, И, каждый стих гоня сквозь прозу, Вывихивая каждую строку, Привил-таки классическую розу К советскому дичку.
Рай
Владислав Ходасевич
Вот, открыл я магазин игрушек: Ленты, куклы, маски, мишура… Я заморских плюшевых зверушек Завожу в витрине с раннего утра. И с утра толпятся у окошка Старички, старушки, детвора… Весело — и грустно мне немножко: День за днем, сегодня — как вчера, Заяц лапкой бьет по барабану, Бойко пляшут мыши впятером. Этот мир любить не перестану, Хорошо мне в сумраке земном! Хлопья снега вьются за витриной В жгучем свете желтых фонарей… Зимний вечер, длинный, длинный, длинный! Милый отблеск вечности моей! Ночь настанет — магазин закрою, Сосчитаю деньги (я ведь не спешу!) И, накрыв игрушки лёгкой кисеею, Все огни спокойно погашу. Долгий день припомнив, спать улягусь мирно, В колпаке заветном, — а в последнем сне Сквозь узорный полог, в высоте сапфирной Ангел златокрылый пусть приснится мне.