Вы были у Беллы
Вы были у Беллы? Мы были у Беллы - Убили у Беллы День белый, день целый. И пели мы Белле, Молчали мы Белле, Уйти не хотели, Как утром с постели.
И если вы слишком душой огрубели - Идите смягчиться не к водке, а к Белле. И если вам что-то под горло подкатит - У Беллы и боли, и нежности хватит.
Похожие по настроению
Бар-девочка
Александр Николаевич Вертинский
Вы похожи на куклу в этом платьице аленьком, Зачесанная по-детски и по-смешному. И мне странно, что Вы, такая маленькая, Принесли столько муки мне, такому большому. Истерически злая, подчеркнуто пошлая, За публичною стойкой — всегда в распродаже. Вы мне мстите за все Ваше бедное прошлое- Без семьи, без любви и без юности даже. Сигарета в крови. Зубы детские, крохкие. Эти терпкие яды глотая, Вы сожжете назло свои слабые легкие, Проиграете в «дайс» Вашу жизнь, дорогая. А потом, а потом на кладбище китайское, Наряженная в тихое белое платьице, Вот в такое же утро весеннее, майское Колесница с поломанной куклой покатится. И останется... песня, но песня не новая. Очень грустный и очень банальный сюжет: Две подруги и я. И цветочки лиловые. И чужая весна. Только Вас уже нет.
Ты
Андрей Белый
Меж сиреней, меж решеток Бронзовых притих. Не сжимают черных четок. Пальцы рук твоих. Блещут темные одежды. Плещет темный плат. Сквозь опущенные вежды Искрится закат. У могил, дрожа, из келий Зажигать огни Ты пройдешь — пройдешь сквозь ели: Прошумят они. На меня усталым ликом Глянешь, промолчишь. Золотое небо криком Остро взрежет стриж. И, нарвав сирени сладкой, Вновь уйдешь ты прочь. Над пунцовою лампадкой Поднимаюсь в ночь. Саван крест росою кропит, Щелкнет черный дрозд, Да сырой туман затопит На заре погост.
Весной, весной, в ее начале…
Белла Ахатовна Ахмадулина
Весной, весной, в ее начале, я опечалившись жила. Но там, во мгле моей печали, о, как я счастлива была, когда в моем дому любимом и меж любимыми людьми плыл в небеса опасным дымом избыток боли и любви. Кем приходились мы друг другу, никто не знал, и всё равно - нам, словно замкнутому кругу, терпеть единство суждено. И ты, прекрасная собака, ты тоже здесь, твой долг высок в том братстве, где собрат собрата терзал и пестовал, как мог. Но в этом трагедийном действе былых и будущих утрат свершался, словно сон о детстве, спасающий меня антракт, когда к обеду накрывали, и жизнь моя была проста, и Александры Николаевны являлась странность и краса. Когда я на нее глядела, я думала: не зря, о, нет, а для таинственного дела мы рождены на белый свет. Не бесполезны наши муки, и выгоды не сосчитать затем, что знают наши руки, как холст и краски сочетать. Не зря обед, прервавший беды, готов и пахнет, и твердят всё губы детские обеты и яства детские едят. Не зря средь праздника иль казни, то огненны, то вдруг черны, несчастны мы или прекрасны, и к этому обречены.
Жилось мне весело и шибко…
Белла Ахатовна Ахмадулина
Жилось мне весело и шибко. Ты шел в заснеженном плаще, и вдруг зеленый ветер шипра вздымал косынку на плече. А был ты мне ни друг, ни недруг. Но вот бревно. Под ним река. В реке, в ее ноябрьских недрах, займется пламенем рука. "А глубоко?" - "Попробуй смеряй! - Смеюсь, зубами лист беру И говорю: - Ты парень смелый, Пройдись по этому бревну". Ого - тревоги выраженье в твоей руке. Дрожит рука. Ресниц густое ворошенье над замиранием зрачка. А я иду (сначала боком),- о, поскорей бы, поскорей!- над темным холодом, над бойким озябшим ходом пескарей, А ты проходишь по перрону, закрыв лицо воротником, и тлеющую папиросу в снегу кончаешь каблуком.
Считалочка для Беллы
Булат Шалвович Окуджава
Я сидел в апрельском сквере. Предо мной был Божий храм, Но не думал я о вере, а глядел на разных дам. И одна, едва пахнуло с несомненностью весной, вдруг на веточку вспорхнула и уселась предо мной. В модном платьице коротком, в старомодном пальтеце, и ладонь — под подбородком, и загадка на лице. В той поре, пока безвестной, обозначенной едва: то ли поздняя невеста, то ли юная вдова. Век мой короток — не жалко, он длинней и ни к чему... Но она петербуржанка и бессмертна посему. Шли столетья по России, бил надежды барабан. Не мечи людей косили — слава, злато и обман. Что ни век — все те же нравы, ухищренья и дела... А Она вдали от славы на Васильевском жила. Знала счет шипам и розам и безгрешной не слыла. Всяким там метаморфозам не подвержена была... Но когда над Летним садом возносилася луна, Михаилу с Александром, верно, грезилась Она. И в дороге, и в опале, и крылаты, и без крыл, знать, о Ней лишь помышляли Александр и Михаил. И загадочным и милым лик Ее сиял живой Александру с Михаилом перед пулей роковой. Эй вы, дней былых поэты, старики и женихи, признавайтесь, кем согреты ваши перья и стихи? Как на лавочке сиделось, чтобы душу усладить, как на барышень гляделось, не стесняйтесь говорить. Как туда вам все летелось во всю мочь и во всю прыть... Как оттуда не хотелось в департамент уходить!
Колокольчик
Евгений Александрович Евтушенко
Прости, мой милый, что в подъезде Под шум полночного дождя Сжимаю губы я по-детски Лицо легонько отводя. Себя веду с тобою странно, Но ты ко мне добрее будь. Мне быть обманутой не страшно, Страшнее – это обмануть. Ты не зови меня упрямой, С тобой душою не кривлю. Сказать ‘люблю’ – не будет правдой, Неправдой будет – ‘не люблю’. Нет, недотроги я не корчу, Но лишь тогда не уходи, Когда какой-то колокольчик Забьётся, может быть, в груди. Ты не казни и не помилуй, Я ни железо, ни гранит. Мне хорошо с тобой, мой милый, Но колокольчик не звенит. Ты не зови меня упрямой, С тобой душою не кривлю. Сказать ‘люблю’ – не будет правдой, Неправдой будет – ‘не люблю’.
Как всё, как это было
Владимир Семенович Высоцкий
Как все, как это было: И в кулисах, и у вокзала Ты, как будто бы банное мыло, Устранялась и ускользала. Перепутаны все мои думы И замотаны паутиной. Лезу я, словно нищие в сумы, За полтиной и за рутиной. Ох вы, думушки, ох, мыслишки, Ох вы, кумушки и невесты! Не везло нам с тобой и в наслышках, Не поверилось — экий бес ты! Только вербы и льны, только бани, Только светлые дни или луны… Есть прибежище твоё, Таня, Так пропойте ей аллилуйю. Так пропойтесь ей, злые песни, Отзвучите ей, все кантаты! Гимны добрые или вести, Чаще в голову лезьте для Таты.
Белый вальс
Владимир Семенович Высоцкий
Какой был бал! Накал движенья, звука, нервов! Сердца стучали на три счёта вместо двух. К тому же дамы приглашали кавалеров На белый вальс традиционный — и захватывало дух.Ты сам, хотя танцуешь с горем пополам, Давно решился пригласить её одну, Но вечно надо отлучаться по делам, Спешить на помощь, собираться на войну.И вот, всё ближе, всё реальней становясь, Она, к которой подойти намеревался, Идёт сама, чтоб пригласить тебя на вальс, — И кровь в виски твои стучится в ритме вальса.Ты внешне спокоен средь шумного бала, Но тень за тобою тебя выдавала — Металась, ломалась она в зыбком свете свечей. И бережно держа, и бешено кружа, Ты мог бы провести её по лезвию ножа… Не стой же ты руки сложа сам не свой и — ничей!Был белый вальс — конец сомненьям маловеров И завершенье юных снов, забав, утех. Сегодня дамы приглашали кавалеров Не потому, не потому, что мало храбрости у тех.Возведены на время бала в званье дам, И кружит головы нам вальс, как в старину. Но вечно надо отлучаться по делам, Спешить на помощь, собираться на войну.Белее снега, белый вальс, кружись, кружись, Чтоб снегопад подольше не прервался! Она пришла, чтоб пригласить тебя на жизнь, И ты был бел — бледнее стен, белее вальса.Ты внешне спокоен средь шумного бала, Но тень за тобою тебя выдавала — Металась, дрожала, ломалась она в зыбком свете свечей. И бережно держа, и бешено кружа, Ты мог бы провести её по лезвию ножа… Не стой же ты руки сложа сам не свой и — ничей!Где б ни был бал — в лицее, в Доме офицеров, В дворцовой зале, в школе — как тебе везло! В России дамы приглашали кавалеров Во все века на белый вальс, и было всё белым-бело.Потупя взоры, не смотря по сторонам, Через отчаянье, молчанье, тишину Спешили женщины прийти на помощь нам. Их бальный зал — величиной во всю страну.Куда б ни бросило тебя, где б ни исчез, Припомни вальс: как был ты бел — и улыбнёшься. Век будут ждать тебя — и с моря, и с небес — И пригласят на белый вальс, когда вернёшься.Ты внешне спокоен средь шумного бала, Но тень за тобою тебя выдавала — Металась, дрожала, ломалась она в зыбком свете свечей. И бережно держа, и бешено кружа, Ты мог бы провести её по лезвию ножа… Не стой же ты руки сложа сам не свой и — ничей! И — ничей!
Ой, где был я вчера
Владимир Семенович Высоцкий
Ой, где был я вчера - не найду, хоть убей, Только помню, что стены с обоями. Помню, Клавка была и подруга при ней, Целовался на кухне с обоими. А наутро я встал, Мне давай сообщать: Что хозяйку ругал, Всех хотел застращать, Будто голым скакал, Будто песни орал, А отец, говорил, У меня генерал. А потом рвал рубаху и бил себя в грудь, Говорил, будто все меня продали, И гостям, говорят, не давал продохнуть - Все донимал их блатными аккордами. А потом кончил пить, Потому что устал, Начал об пол крушить Благородный хрусталь, Лил на стены вино, А кофейный сервиз, Растворивши окно, Взял да выбросил вниз. И никто мне не мог даже слова сказать, Но потом потихоньку оправились, Навалились гурьбой, стали руки вязать, И в конце уже все позабавились. Кто плевал мне в лицо, А кто водку лил в рот, А какой-то танцор Бил ногами в живот, Молодая вдова, Верность мужу храня, (Ведь живем однова) Пожалела меня. И бледнел я на кухне с разбитым лицом, Сделал вид, что пошел на попятную - "Развяжите!"- кричал,- "да и дело с концом!" - Развязали, но вилки попрятали. Тут вообще началось - Не опишешь в словах, И откуда взялось Столько силы в руках? Я, как раненный зверь, Напоследок чудил, Выбил окна и дверь, И балкон уронил. Ой, где был я вчера - не найду днем с огнем, Только помню, что стены с обоями... И осталось лицо, и побои на нем. Ну куда теперь выйти с побоями? Если правда оно, Ну, хотя бы на треть, Остается одно: Только лечь, помереть, Хорошо, что вдова Все смогла пережить, Пожалела меня И взяла к себе жить.
Другие стихи этого автора
Всего: 759Гимн школе
Владимир Семенович Высоцкий
Из класса в класс мы вверх пойдем, как по ступеням, И самым главным будет здесь рабочий класс, И первым долгом мы, естественно, отменим Эксплуатацию учителями нас!Да здравствует новая школа! Учитель уронит, а ты подними! Здесь дети обоего пола Огромными станут людьми!Мы строим школу, чтобы грызть науку дерзко, Мы все разрушим изнутри и оживим, Мы серость выбелим и выскоблим до блеска, Все теневое мы перекроем световым! Так взрасти же нам школу, строитель,- Для душ наших детских теплицу, парник,- Где учатся — все, где учитель — Сам в чем-то еще ученик!
Я не люблю
Владимир Семенович Высоцкий
Я не люблю фатального исхода. От жизни никогда не устаю. Я не люблю любое время года, Когда веселых песен не пою. Я не люблю открытого цинизма, В восторженность не верю, и еще, Когда чужой мои читает письма, Заглядывая мне через плечо. Я не люблю, когда наполовину Или когда прервали разговор. Я не люблю, когда стреляют в спину, Я также против выстрелов в упор. Я ненавижу сплетни в виде версий, Червей сомненья, почестей иглу, Или, когда все время против шерсти, Или, когда железом по стеклу. Я не люблю уверенности сытой, Уж лучше пусть откажут тормоза! Досадно мне, что слово «честь» забыто, И что в чести наветы за глаза. Когда я вижу сломанные крылья, Нет жалости во мне и неспроста — Я не люблю насилье и бессилье, Вот только жаль распятого Христа. Я не люблю себя, когда я трушу, Досадно мне, когда невинных бьют, Я не люблю, когда мне лезут в душу, Тем более, когда в нее плюют. Я не люблю манежи и арены, На них мильон меняют по рублю, Пусть впереди большие перемены, Я это никогда не полюблю.
Иноходец
Владимир Семенович Высоцкий
Я скачу, но я скачу иначе, По полям, по лужам, по росе… Говорят: он иноходью скачет. Это значит иначе, чем все.Но наездник мой всегда на мне,- Стременами лупит мне под дых. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Если не свободен нож от ножен, Он опасен меньше, чем игла. Вот и я оседлан и стреножен. Рот мой разрывают удила.Мне набили раны на спине, Я дрожу боками у воды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Мне сегодня предстоит бороться. Скачки! Я сегодня — фаворит. Знаю — ставят все на иноходца, Но не я — жокей на мне хрипит!Он вонзает шпоры в ребра мне, Зубоскалят первые ряды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды. Пляшут, пляшут скакуны на старте, Друг на друга злобу затая, В исступленьи, в бешенстве, в азарте, И роняют пену, как и я. Мой наездник у трибун в цене,- Крупный мастер верховой езды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды. Нет! Не будут золотыми горы! Я последним цель пересеку. Я ему припомню эти шпоры, Засбою, отстану на скаку. Колокол! Жокей мой на коне, Он смеется в предвкушеньи мзды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды! Что со мной, что делаю, как смею — Потакаю своему врагу! Я собою просто не владею, Я придти не первым не могу! Что же делать? Остается мне Вышвырнуть жокея моего И скакать, как будто в табуне, Под седлом, в узде, но без него! Я пришел, а он в хвосте плетется, По камням, по лужам, по росе. Я впервые не был иноходцем, Я стремился выиграть, как все!
Люблю тебя
Владимир Семенович Высоцкий
Люблю тебя сейчас Не тайно — напоказ. Не «после» и не «до» в лучах твоих сгораю. Навзрыд или смеясь, Но я люблю сейчас, А в прошлом — не хочу, а в будущем — не знаю. В прошедшем «я любил» — Печальнее могил, — Все нежное во мне бескрылит и стреножит, Хотя поэт поэтов говорил: «Я вас любил, любовь еще, быть может…» Так говорят о брошенном, отцветшем — И в этом жалость есть и снисходительность, Как к свергнутому с трона королю. Есть в этом сожаленье об ушедшем Стремленьи, где утеряна стремительность, И как бы недоверье к «я люблю». Люблю тебя теперь Без мер и без потерь, Мой век стоит сейчас — Я вен не перережу! Во время, в продолжение, теперь Я прошлым не дышу и будущим не брежу. Приду и вброд, и вплавь К тебе — хоть обезглавь! — С цепями на ногах и с гирями по пуду. Ты только по ошибке не заставь, Чтоб после «я люблю» добавил я, что «буду». Есть горечь в этом «буду», как ни странно, Подделанная подпись, червоточина И лаз для отступленья, про запас, Бесцветный яд на самом дне стакана. И словно настоящему пощечина — Сомненье в том, что «я люблю» — сейчас. Смотрю французский сон С обилием времен, Где в будущем — не так, и в прошлом — по-другому. К позорному столбу я пригвожден, К барьеру вызван я языковому. Ах, разность в языках! Не положенье — крах. Но выход мы вдвоем поищем и обрящем. Люблю тебя и в сложных временах — И в будущем, и в прошлом настоящем!..
Эй, шофёр, вези
Владимир Семенович Высоцкий
— Эй, шофёр, вези — Бутырский хутор, Где тюрьма, — да поскорее мчи! — А ты, товарищ, опоздал, ты на два года перепутал — Разбирают уж тюрьму на кирпичи. — Очень жаль, а я сегодня спозаранку По родным решил проехаться местам… Ну да ладно, что ж, шофёр, тогда вези меня в «Таганку» — Погляжу, ведь я бывал и там. — Разломали старую «Таганку» — Подчистую, всю, ко всем чертям! — Что ж, шофёр, давай назад, крути-верти свою баранку — Так ни с чем поедем по домам. Или нет, сперва давай закурим, Или лучше выпьем поскорей! Пьём за то, чтоб не осталось по России больше тюрем, Чтоб не стало по России лагерей!
Эврика! Ура! Известно точно
Владимир Семенович Высоцкий
Эврика! Ура! Известно точно То, что мы потомки марсиан. Правда это Дарвину пощёчина: Он большой сторонник обезьян. По теории его выходило, Что прямой наш потомок — горилла! В школе по программам обязательным Я схватил за Дарвина пять «пар», Хохотал в лицо преподавателям И ходить стеснялся в зоопарк. В толстой клетке там, без ласки и мыла, Жил прямой наш потомок — горилла. Право, люди все обыкновенные, Но меня преследовал дурман: У своих знакомых непременно я Находил черты от обезьян. И в затылок, и в фас выходило, Что прямой наш потомок — горилла! Мне соседка Мария Исаковна, У которой с дворником роман, Говорила: «Все мы одинаковы! Все произошли от обезьян». И приятно ей, и радостно было, Что у всех у нас потомок — горилла! Мстила мне за что-то эта склочница: Выключала свет, ломала кран… Ради бога, пусть, коль ей так хочется, Думает, что все — от обезьян. Правда! Взглянёшь на неё — выходило, Что прямой наш потомок — горилла!
Штрафные батальоны
Владимир Семенович Высоцкий
Всего лишь час дают на артобстрел — Всего лишь час пехоте передышки, Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, ну а кому — до «вышки». За этот час не пишем ни строки — Молись богам войны артиллеристам! Ведь мы ж не просто так — мы штрафники, Нам не писать: «…считайте коммунистом». Перед атакой водку — вот мура! Своё отпили мы ещё в гражданку. Поэтому мы не кричим «ура» — Со смертью мы играемся в молчанку. У штрафников один закон, один конец — Коли-руби фашистского бродягу, И если не поймаешь в грудь свинец — Медаль на грудь поймаешь за отвагу. Ты бей штыком, а лучше бей рукой — Оно надёжней, да оно и тише, И ежели останешься живой — Гуляй, рванина, от рубля и выше! Считает враг: морально мы слабы — За ним и лес, и города сожжёны. Вы лучше лес рубите на гробы — В прорыв идут штрафные батальоны! Вот шесть ноль-ноль — и вот сейчас обстрел… Ну, бог войны, давай без передышки! Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, а большинству — до «вышки»…
Шторм
Владимир Семенович Высоцкий
Мы говорим не «штормы», а «шторма» — Слова выходят коротки и смачны. «Ветра» — не «ветры» — сводят нас с ума, Из палуб выкорчёвывая мачты. Мы на приметы наложили вето — Мы чтим чутьё компасов и носов. Упругие, тугие мышцы ветра Натягивают кожу парусов. На чаше звёздных — подлинных — Весов Седой Нептун судьбу решает нашу, И стая псов, голодных Гончих Псов, Надсадно воя, гонит нас на Чашу. Мы, призрак легендарного корвета, Качаемся в созвездии Весов — И словно заострились струи ветра И вспарывают кожу парусов. По курсу — тень другого корабля, Он шёл, и в штормы хода не снижая. Глядите — вон болтается петля На рее, по повешенным скучая! С ним Провиденье поступило круто: Лишь вечный штиль — и прерван ход часов, Попутный ветер словно бес попутал — Он больше не находит парусов. Нам кажется, мы слышим чей-то зов — Таинственные чёткие сигналы… Не жажда славы, гонок и призов Бросает нас на гребни и на скалы — Изведать то, чего не ведал сроду, Глазами, ртом и кожей пить простор… Кто в океане видит только воду, Тот на земле не замечает гор. Пой, ураган, нам злые песни в уши, Под череп проникай и в мысли лезь; Лей, звёздный дождь, вселяя в наши души Землёй и морем вечную болезнь!
Шофёр самосвала, не очень красив
Владимир Семенович Высоцкий
Шофер самосвала, не очень красив, Показывал стройку и вдруг заодно Он мне рассказал трюковой детектив На чёрную зависть артистам кино:«Сам МАЗ — девятнадцать, и груз — двадцать пять, И всё это — вместе со мною — на дно… Ну что — подождать? Нет, сейчас попытать И лбом выбивать лобовое стекло…»
Шофёр ругал погоду
Владимир Семенович Высоцкий
Шофёр ругал погоду И говорил: «Влияют на неё Ракеты, спутники, заводы, А в основном — жульё».
Шмоток у вечности урвать
Владимир Семенович Высоцкий
Шмоток у вечности урвать, Чтоб наслаждаться и страдать, Чтобы не слышать и неметь, Чтобы вбирать и отдавать, Чтобы иметь и не иметь, Чтоб помнить иль запоминать.
Что-то ничего не пишется
Владимир Семенович Высоцкий
Что-то ничего не пишется, Что-то ничего не ладится — Жду: а вдруг талант отыщется Или нет — какая разница!