Письмо к другу, или Зарисовка о Париже
Ах, милый Ваня! Я гуляю по Парижу — И то, что слышу, и то, что вижу, Пишу в блокнотик впечатлениям вдогонку: Когда состарюсь — издам книжонку
Про то, что, Ваня, Ваня, Ваня, Ваня, мы с тобой в Париже Нужны — как в бане пассатижи.
Все эмигранты тут второго поколенья — От них сплошные недоразуменья: Они всё путают — и имя, и названья, — И ты бы, Ваня, у них был — «Ванья».
А в общем, Ваня, Ваня, Ваня, Ваня, мы с тобой в Париже Нужны — как в русской бане лыжи!
Я сам завёл с француженкою шашни, Мои друзья теперь — и Пьер, и Жан. И вот плевал я уже, Ваня, с Эйфелевой башни На головы беспечных парижан!
Проникновенье наше по планете Особенно заметно вдалеке: В общественном парижском туалете Есть надписи на русском языке!
Похожие по настроению
Письма из Парижа (первое письмо)
Игорь Северянин
Живет по-прежнему Париж, Грассирующий и нарядный, Где если и не «угоришь», То, против воли, воспаришь Душою, даже безотрадной. Буквально все как до войны, И charme все тот же в эксцессере; На карточках запретных серий, Как прежде, женщины стройны, — Стройней «натур», по крайней мере… И в «Призраках» его разнес Тургенев все-таки напрасно: Здесь некрасивое прекрасно, И ценны бриллианты слез, И на Монмартре Аполлон — Абориген и завсегдатай. Жив «Современный Вавилон», Чуть не разрушенный когда-то… Там к Наслажденью семафор Показывает свет зеленый, И лириков король, Поль Фор, Мечтает о волне соленой, Усевшись в цепком кабаке, Тонущем в крепком табаке, Где аргентинское танго Танцует родина Пого. Столица мира! Город-царь! Душа, исполненная транса! Ты положила на алтарь Гражданство Анатоля Франса. Вчера в Jardin des Tuileries Я пробродил до повечерья: С ума сводящая esprits, И paradis, и просто перья… Кабриолеты, тильбюри, «Бери авто и тюль бери, И то, что в тюле»… Я пари Держу: так все живут в Paris. Однако бросим каламбур, Хотя он здесь вполне уместен. О, как пьянительно-прелестен Язык маркизы Помпадур! Люблю бродить по Lauriston (Поблизости от Трокадэро), Вдоль Сены, лентящейся серо, К Согласья площади. Тритон И нимфы там взнесли дельфинов, Что мечут за струей струю. Египет знойный свой покинув, Спит обелиск в чужом краю. Чаруен Тюльерийский сад, Где солнце плещется по лицам, Где все Людовиком-Филиппом До сей поры полно. Грустят Там нифы темные, и фавны Полустрашны, палузабавны. Деревья в кадках, как шары Зеленокудрые. Боскеты Геометричны. И ракеты Фраз, смеха и «в любовь игры»! О, флирт, забава парижанок, Ты жив, куда ни посмотри! В соединении с causerie — Ты лишь мечта для иностранок… Стою часами у витрин. Чего здесь нет! — и ананасы, И персики, и литры вин, Сыры, духи, табак. Для кассы Большой соблазн и явный вред, Но неизвестен здесь запрет. Притом, заметьте, скромность цен: Дороже лишь в четыре раза, Чем до войны. И эта фраза Мне мелодична, как «Кармен». Здесь, кстати, все, что ни спроси Из музыки, к твоим услугам, И снова музыкальным плугом Вспахал мне сердце Дебюсси… А «Клеопатра», Жюль Масснэ? «Манон», «Таис», «Иродиада»? По этим партитурам рада Душа проделать petite tournee (Тут мне припомнился Кюи, Масснэ «расслабленным Чайковским» Назвавший. С мнением «таковским» Понятья борются мои). На всем незримое клеймо: «Здесь жизнь — как пламя, а не жижа». — Я лишь пересказал письмо, Полученное из Парижа.
Письма из Парижа (второе письмо)
Игорь Северянин
На ваш вопрос: «Какие здесь Заметны новые теченья?», Отвечу: как и прежде, смесь Ума с налетом поглупенья. Apollinaire, Salmon, Sendras — Вот три светила футуризма! Второе имя — слов игра! — Нас вводит в стадию «рыбизма», Иначе — просто немоты: Для уха нашего беззвучно Их «нео-творчество»; докучно Оно, как символ тошноты. А «дадаизм», последний крик Литературной ложной моды. Дегенератные уроды Изображают крайний сдвиг В театрике «Ambassa deurs» Актер, игравший дадаиста, Кричал: «Да-да!» — по-русски чисто — Дадаистический пример!.. От пышного «Folies-bergeres» До «Noctambules», мирка студентов, Их пародируют. Одни Они — объект экспериментов Неисчерпаемый. Они — Великовозрастные дурни. В салоне, в парковой тени И в подозрительной «амурне» Они завязли на зубах… Ошеломляющая «слава» Дегенератов (тлен и прах!) Плывет, как восковая пава… Исканье — вечный идеал Художника. Но эти «томы» — Весьма плачевные симптомы. Теперь, когда весь мир устал От шестилетней гнусной бойни, От глупых деяний и слов, Пора искусству стать достойней И побросать «хвосты ослов!» Уже в прославленном кафе Среди Латинского квартала Моя знакомая встречала Тонущего в своей строфе, (А может статься — и в софе, Как в алькермессе!..) солнцепевца, Решившего покушать хлебца Французского. Итак, Бальмонт Вошел под кровлю «La Rotonde», Где не бывал шесть лет. За эти Лета немало перемен, Но он все так же вдохновен И непосредственен, как дети. Литературно обрусел Париж достаточно. На кейфе Живет в Contrexevill’e Тэффи, И Бунин прочно здесь осел. Сменил на вкус бордоских вин «Денатуратный дух Расеи», Вотще свой огород посеяв, Туземец Гатчины — Куприн, Маяк «Последних новостей!..» И, как ее ни ороси я, Суха грядущая Россия Для офранцуженных гостей… В Париже — полу-Петербург, Полу-Москва. И наша «грыжа», Болезнь России, для Парижа, — Заметил друг словесных пург, Который брови вдруг насупил, — Как для купчих московских — жупел. Весь мир похлебкою такой Наш русский человек «осупил», Что льется изо ртов рекой Она обратно… Для француза Эстета до мозга костей, Приезд непрошеных гостей, Избегших «грыжи», — вроде груза На модном галстуке. Но он, Француз, любезен и лощен: Ведь узы прежнего союза Обязывают до сих пор… А потому — умолкни спор!
Парижские частушки
Саша Чёрный
Эх ты, кризис, чертов кризис! Подвело совсем нутро… Пятый раз даю я Мишке На обратное метро. Дождик прыщет, ветер свищет, Разогнал всех воробьев… Не пойти ли мне на лекцию «Любовь у муравьев»? Разоделась я по моде, Получила первый приз: Сверху вырезала спину И пришила шлейфом вниз. Сена рвется, как кобыла, Наводненье до перил… Не на то я борщ варила, Чтоб к соседке ты ходил! Трудно, трудно над Монмартром В небе звезды сосчитать, А еще труднее утром По будильнику вставать!.. У меня ли под Парижем В восемь метров чернозем: Два под брюкву, два под клюкву, Два под садик, два под дом. Мой сосед, как ландыш, скромен, Чтобы черт его побрал! Сколько раз мне брил затылок, Хоть бы раз поцеловал… Продала тюфяк я нынче; Эх ты, голая кровать! На «Записках современных» Очень жестко будет спать. Мне шофер в любви открылся — Трезвый, вежливый, не мот. Час катал меня вдоль Сены — За бензин представил счет. Для чего позвали в гости В симпатичную семью? Сами, черти, сели в покер, А я чай холодный пью. Я в газетах прочитала: Ищут мамку в Данию. Я б потрафила, пожалуй, Кабы знать заранее… Посулил ты мне чулки — В ручки я захлопала… А принес, подлец, носки, Чтоб я их заштопала. В фильме месяц я играла — Лаяла собакою… А теперь мне повышенье: Лягушонком квакаю. Ни гвоздей да ни ажанов, Плас Конкорд — как океан… Испужалась, села наземь, Аксидан так аксидан! Нет ни снега, нет ни санок, Без зимы мне свет не мил. Хоть бы ты меня мороженым, Мой сокол, угостил… Милый год живет в Париже — Понабрался лоску: Всегда вилку вытирает Об свою прическу. На камине восемь килек — День рожденья, так сказать… Кто придет девятым в гости, Может спичку пососать… Пароход ревет белугой, Башня Эйфеля в чаду… Кто меня бы мисс Калугой Выбрал в нонешнем году!
Париж
Владимир Владимирович Маяковский
I Обшаркан мильоном ног. Исшелестен тыщей шин. Я борозжу Париж — до жути одинок, до жути ни лица, до жути ни души. Вокруг меня — авто фантастят танец, вокруг меня — из зверорыбьих морд — еще с Людовиков свистит вода, фонтанясь. Я выхожу на Place de la Concorde. Я жду, пока, подняв резную главку, домовьей слежкою ума́яна, ко мне, к большевику, на явку выходит Эйфелева из тумана. — Т-ш-ш-ш, башня, тише шлепайте! — увидят! — луна — гильотинная жуть. Я вот что скажу (пришипился в шепоте, ей в радиоухо шепчу, жужжу): — Я разагитировал вещи и здания. Мы — только согласия вашего ждем. Башня — хотите возглавить восстание? Башня — мы вас выбираем вождем! Не вам — образцу машинного гения — здесь таять от аполлинеровских вирш. Для вас не место — место гниения — Париж проституток, поэтов, бирж. Метро согласились, метро со мною — они из своих облицованных нутр публику выплюют — кровью смоют со стен плакаты духов и пудр. Они убедились — не ими литься вагонам богатых. Они не рабы! Они убедились — им более к лицам наши афиши, плакаты борьбы. Башня — улиц не бойтесь! Если метро не выпустит уличный грунт — грунт исполосуют рельсы. Я подымаю рельсовый бунт. Боитесь? Трактиры заступятся стаями? Боитесь? На помощь придет Рив-гош. Не бойтесь! Я уговорился с мостами. Вплавь реку переплыть не легко ж! Мосты, распалясь от движения злого, подымутся враз с парижских боков. Мосты забунтуют. По первому зову — прохожих ссыпят на камень быков. Все вещи вздыбятся. Вещам невмоготу. Пройдет пятнадцать лет иль двадцать, обдрябнет сталь, и сами вещи тут пойдут Монмартрами на ночи продаваться. Идемте, башня! К нам! Вы — там, у нас, нужней! Идемте к нам! В блестеньи стали, в дымах — мы встретим вас. Мы встретим вас нежней, чем первые любимые любимых. Идем в Москву! У нас в Москве простор. Вы — каждой! — будете по улице иметь. Мы будем холить вас: раз сто за день до солнц расчистим вашу сталь и медь. Пусть город ваш, Париж франтих и дур, Париж бульварных ротозеев, кончается один, в сплошной складбищась Лувр, в старье лесов Булонских и музеев. Вперед! Шагни четверкой мощных лап, прибитых чертежами Эйфеля, чтоб в нашем небе твой израдиило лоб, чтоб наши звезды пред тобою сдрейфили! Решайтесь, башня, — нынче же вставайте все, разворотив Париж с верхушки и до низу! Идемте! К нам! К нам, в СССР! Идемте к нам — я вам достану визу!
Еду
Владимир Владимирович Маяковский
Билет — щелк. Щека — чмок. Свисток — и рванулись туда мы куда, как сельди, в сети чулок плывут кругосветные дамы. Сегодня приедет — уродом-урод, а завтра — узнать посмейте-ка: в одно разубран и город и рот — помады, огней косметика. Веселых тянет в эту вот даль. В Париже грустить? Едва ли! В Париже площадь и та Этуаль, а звезды — так сплошь этуали. Засвистывай, трись, врезайся и режь сквозь Льежи и об Брюссели. Но нож и Париж, и Брюссель, и Льеж — тому, кто, как я, обрусели. Сейчас бы в сани с ногами — в снегу, как в газетном листе б… Свисти, заноси снегами меня, прихерсонская степь… Вечер, поле, огоньки, дальняя дорога, — сердце рвется от тоски, а в груди — тревога. Эх, раз, еще раз, стих — в пляс. Эх, раз, еще раз, рифм хряск. Эх, раз, еще раз, еще много, много раз… Люди разных стран и рас, копая порядков грядки, увидев, как я себя протряс, скажут: в лихорадке.
Она была в Париже
Владимир Семенович Высоцкий
Наверно, я погиб: глаза закрою — вижу. Наверно, я погиб: робею, а потом Куда мне до неё — она была в Париже, И я вчера узнал — не только в нём одном!Какие песни пел я ей про Север Дальний! Я думал: вот чуть-чуть — и будем мы на ты, Но я напрасно пел «О полосе нейтральной» — Ей глубоко плевать, какие там цветы.Я спел тогда ещё — я думал, это ближе — «Про юг» и «Про того, кто раньше с нею был»… Но что ей до меня — она была в Париже, И сам Марсель Марсо ей что-то говорил! Я бросил свой завод — хоть, в общем, был не вправе, — Засел за словари на совесть и на страх… Но что ей до того — она уже в Варшаве, Мы снова говорим на разных языках… Приедет — я скажу по-польски: «Прошу, пани, Прими таким как есть, не буду больше петь…» Но что ей до того — она уже в Иране, Я понял: мне за ней, конечно, не успеть! Ведь она сегодня здесь, а завтра будет в Осло… Да, я попал впросак, да, я попал в беду!.. Кто раньше с нею был и тот, кто будет после, — Пусть пробуют они, я лучше пережду!
Два письма
Владимир Семенович Высоцкий
[B]I.[/B] Здравствуй, Коля, милый мой, друг мой ненаглядный! Во первых строках письма шлю тебе привет. Вот вернёшься ты, боюсь, занятой, нарядный: Не заглянешь и домой — сразу в сельсовет. Как уехал ты — я в крик, бабы прибежали. «Ой, разлуки, — говорят, — ей не перенесть». Так скучала за тобой, что меня держали, Хоть причина не скучать очень даже есть. Тута Пашка приходил — кум твой окаянный… Еле-еле не далась — даже щас дрожу. Он три дня уж, почитай, ходит злой и пьяный — Перед тем как приставать, пьёт для куражу. Ты, болтают, получил премию большую; Будто Борька, наш бугай, — первый чемпион… К злыдню этому быку я тебя ревную И люблю тебя сильней, нежели чем он. Ты приснился мне во сне пьяный, злой, угрюмый… Если думаешь чего, так не мучь себя: С агрономом я прошлась… Только ты не думай — Говорили мы весь час только про тебя. Я-то ладно, а вот ты — страшно за тебя-то: Тут недавно приезжал очень важный чин, Так в столице, говорит, всякие развраты, Да и женщин, говорит, больше, чем мужчин. Ты уж, Коля, там не пей — потерпи до дому, Дома можешь хоть чего — можешь хоть в запой! Мне не надо никого — даже агроному, Пусть культурный человек — не сравню с тобой. Наш амбар в дожди течёт — прохудился, верно, Без тебя невмоготу — кто создаст уют?! Хоть какой, но приезжай, жду тебя безмерно! Если можешь, напиши, что там продают. [B]II.[/B] Не пиши мне про любовь — не поверю я: Мне вот тут уже дела твои прошлые. Слушай лучше: тут — с лавсаном материя, Если хочешь, я куплю — вещь хорошая. Водки я пока не пью — ну ни стопочки! Экономлю и не ем даже супу я, Потому что я куплю тебе кофточку, Потому что я люблю тебя, глупая. Был в балете — мужики девок лапают. Девки — все как на подбор, ё-моё — в белых тапочках. Вот пишу, а слёзы душат и капают: Не давай себя хватать, моя лапочка! Наш бугай — один из первых на выставке. А сперва кричали — будто бракованный, Но очухались — и вот дали приз таки: Весь в медалях он лежит запакованный. Председателю скажи: пусть избу мою Кроет нынче же и пусть травку выкосят. А не то я тёлок крыть — и не подумаю: Рекордсмена портить мне — на-кось, выкуси! И пусть починят наш амбар — ведь не гнить зерну! А будет Пашка приставать — с им как с предателем! С агрономом не гуляй — ноги выдерну, Можешь раза два пройтить с председателем. До свидания, я — в ГУМ, за покупками. ГУМ — это вроде наш лабаз, но — со стёклами… Ведь ты мне можешь надоесть с полушубками, В сером платьице с узорами блёклыми. Да… Тут стоит культурный парк по-над речкою, В ём гуляю и плюю только в урны я. Но ты, конечно, не поймёшь там, за печкою, Потому ты темнота некультурная.
Письмо на сельхозвыставку
Владимир Семенович Высоцкий
Здравствуй, Коля, милый мой, друг мой ненаглядный! Во первых строках письма шлю тебе привет. Вот приедешь ты, боюсь, занятой, нарядный, Не заглянешь и домой — сразу в сельсовет. Как уехал ты — я в крик, бабы прибежали: — Ох, разлуки, — говорят, — ей не перенесть. Так скучала за тобой, что меня держали, Хоть причины не скучать очень даже есть. Тут вот Пашка приходил, кум твой окаянный. Еле-еле не далась — даже счас дрожу. Он три дня уж, почитай, ходит злой и пьяный, Перед тем, как приставать, пьет для куражу. Ты, болтают, получил премию большую! Будто Борька, наш бугай, первый чемпион! К злыдню этому, быку, я тебя ревную И люблю тебя сильней, нежели чем он. Ты приснился мне больной, пьяный и угрюмый, Если думаешь чего, так не мучь себя. С агрономом я прошлась, только ты не думай,- Говорили мы весь час только про тебя. Я-то ладно, а вот ты — страшно за тебя-то. Тут недавно приезжал очень важный чин, Так в столице, говорит, всякие развраты, Да и женщин, говорит, больше, чем мужчин. Ты уж Коля, там не пей, потерпи до дому. Дома можно хоть чего — можешь хоть в запой. Мне не надо никого, даже агронома, Хоть культурный человек — не сравню с тобой. Наш амбар в дожди течет — прохудился, верно. Без тебя невмоготу — кто создаст уют! Хоть какой, но приезжай, жду тебя безмерно. Если можешь — напиши, что там продают.
Письмо
Юрий Иосифович Визбор
Памяти Владимира Высоцкого Пишу тебе, Володя, с Садового Кольца, Где с неба льют раздробленные воды. Всё в мире ожидает законного конца, И только не кончается погода. А впрочем, бесконечны наветы и враньё, И те, кому не выдал Бог таланта, Лишь в этом утверждают присутствие своё, Пытаясь обкусать ступни гигантам. Да чёрта ли в них проку! О чём-нибудь другом… «Вот мельница — она уж развалилась…» На Кудринской недавно такой ударил гром, Что всё ГАИ тайком перекрестилось. Всё те же разговоры — почём и что иметь. Из моды вышли «М» по кличке «Бонни», Теперь никто не хочет хотя бы умереть, Лишь для того, чтоб вышел первый сборник. Мы здесь поодиночке смотрелись в небеса, Мы скоро соберёмся воедино, И наши в общем хоре сольются голоса, И Млечный Путь задует в наши спины. А где же наши беды? Остались мелюзгой И слава, и вельможный гнев кого-то… Откроет печку Гоголь чугунной кочергой, И свет огня блеснёт в пенсне Фагота… Пока хватает силы смеяться над бедой, Беспечней мы, чем в праздник эскимосы. Как говорил однажды датчанин молодой: Была, мол, не была — а там посмотрим. Всё так же мир прекрасен, как рыженький пацан, Всё так же, извини, прекрасны розы. Привет тебе, Володя, с Садового Кольца, Где льют дожди, похожие на слёзы.
Другие стихи этого автора
Всего: 759Гимн школе
Владимир Семенович Высоцкий
Из класса в класс мы вверх пойдем, как по ступеням, И самым главным будет здесь рабочий класс, И первым долгом мы, естественно, отменим Эксплуатацию учителями нас!Да здравствует новая школа! Учитель уронит, а ты подними! Здесь дети обоего пола Огромными станут людьми!Мы строим школу, чтобы грызть науку дерзко, Мы все разрушим изнутри и оживим, Мы серость выбелим и выскоблим до блеска, Все теневое мы перекроем световым! Так взрасти же нам школу, строитель,- Для душ наших детских теплицу, парник,- Где учатся — все, где учитель — Сам в чем-то еще ученик!
Я не люблю
Владимир Семенович Высоцкий
Я не люблю фатального исхода. От жизни никогда не устаю. Я не люблю любое время года, Когда веселых песен не пою. Я не люблю открытого цинизма, В восторженность не верю, и еще, Когда чужой мои читает письма, Заглядывая мне через плечо. Я не люблю, когда наполовину Или когда прервали разговор. Я не люблю, когда стреляют в спину, Я также против выстрелов в упор. Я ненавижу сплетни в виде версий, Червей сомненья, почестей иглу, Или, когда все время против шерсти, Или, когда железом по стеклу. Я не люблю уверенности сытой, Уж лучше пусть откажут тормоза! Досадно мне, что слово «честь» забыто, И что в чести наветы за глаза. Когда я вижу сломанные крылья, Нет жалости во мне и неспроста — Я не люблю насилье и бессилье, Вот только жаль распятого Христа. Я не люблю себя, когда я трушу, Досадно мне, когда невинных бьют, Я не люблю, когда мне лезут в душу, Тем более, когда в нее плюют. Я не люблю манежи и арены, На них мильон меняют по рублю, Пусть впереди большие перемены, Я это никогда не полюблю.
Иноходец
Владимир Семенович Высоцкий
Я скачу, но я скачу иначе, По полям, по лужам, по росе… Говорят: он иноходью скачет. Это значит иначе, чем все.Но наездник мой всегда на мне,- Стременами лупит мне под дых. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Если не свободен нож от ножен, Он опасен меньше, чем игла. Вот и я оседлан и стреножен. Рот мой разрывают удила.Мне набили раны на спине, Я дрожу боками у воды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Мне сегодня предстоит бороться. Скачки! Я сегодня — фаворит. Знаю — ставят все на иноходца, Но не я — жокей на мне хрипит!Он вонзает шпоры в ребра мне, Зубоскалят первые ряды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды. Пляшут, пляшут скакуны на старте, Друг на друга злобу затая, В исступленьи, в бешенстве, в азарте, И роняют пену, как и я. Мой наездник у трибун в цене,- Крупный мастер верховой езды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды. Нет! Не будут золотыми горы! Я последним цель пересеку. Я ему припомню эти шпоры, Засбою, отстану на скаку. Колокол! Жокей мой на коне, Он смеется в предвкушеньи мзды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды! Что со мной, что делаю, как смею — Потакаю своему врагу! Я собою просто не владею, Я придти не первым не могу! Что же делать? Остается мне Вышвырнуть жокея моего И скакать, как будто в табуне, Под седлом, в узде, но без него! Я пришел, а он в хвосте плетется, По камням, по лужам, по росе. Я впервые не был иноходцем, Я стремился выиграть, как все!
Люблю тебя
Владимир Семенович Высоцкий
Люблю тебя сейчас Не тайно — напоказ. Не «после» и не «до» в лучах твоих сгораю. Навзрыд или смеясь, Но я люблю сейчас, А в прошлом — не хочу, а в будущем — не знаю. В прошедшем «я любил» — Печальнее могил, — Все нежное во мне бескрылит и стреножит, Хотя поэт поэтов говорил: «Я вас любил, любовь еще, быть может…» Так говорят о брошенном, отцветшем — И в этом жалость есть и снисходительность, Как к свергнутому с трона королю. Есть в этом сожаленье об ушедшем Стремленьи, где утеряна стремительность, И как бы недоверье к «я люблю». Люблю тебя теперь Без мер и без потерь, Мой век стоит сейчас — Я вен не перережу! Во время, в продолжение, теперь Я прошлым не дышу и будущим не брежу. Приду и вброд, и вплавь К тебе — хоть обезглавь! — С цепями на ногах и с гирями по пуду. Ты только по ошибке не заставь, Чтоб после «я люблю» добавил я, что «буду». Есть горечь в этом «буду», как ни странно, Подделанная подпись, червоточина И лаз для отступленья, про запас, Бесцветный яд на самом дне стакана. И словно настоящему пощечина — Сомненье в том, что «я люблю» — сейчас. Смотрю французский сон С обилием времен, Где в будущем — не так, и в прошлом — по-другому. К позорному столбу я пригвожден, К барьеру вызван я языковому. Ах, разность в языках! Не положенье — крах. Но выход мы вдвоем поищем и обрящем. Люблю тебя и в сложных временах — И в будущем, и в прошлом настоящем!..
Эй, шофёр, вези
Владимир Семенович Высоцкий
— Эй, шофёр, вези — Бутырский хутор, Где тюрьма, — да поскорее мчи! — А ты, товарищ, опоздал, ты на два года перепутал — Разбирают уж тюрьму на кирпичи. — Очень жаль, а я сегодня спозаранку По родным решил проехаться местам… Ну да ладно, что ж, шофёр, тогда вези меня в «Таганку» — Погляжу, ведь я бывал и там. — Разломали старую «Таганку» — Подчистую, всю, ко всем чертям! — Что ж, шофёр, давай назад, крути-верти свою баранку — Так ни с чем поедем по домам. Или нет, сперва давай закурим, Или лучше выпьем поскорей! Пьём за то, чтоб не осталось по России больше тюрем, Чтоб не стало по России лагерей!
Эврика! Ура! Известно точно
Владимир Семенович Высоцкий
Эврика! Ура! Известно точно То, что мы потомки марсиан. Правда это Дарвину пощёчина: Он большой сторонник обезьян. По теории его выходило, Что прямой наш потомок — горилла! В школе по программам обязательным Я схватил за Дарвина пять «пар», Хохотал в лицо преподавателям И ходить стеснялся в зоопарк. В толстой клетке там, без ласки и мыла, Жил прямой наш потомок — горилла. Право, люди все обыкновенные, Но меня преследовал дурман: У своих знакомых непременно я Находил черты от обезьян. И в затылок, и в фас выходило, Что прямой наш потомок — горилла! Мне соседка Мария Исаковна, У которой с дворником роман, Говорила: «Все мы одинаковы! Все произошли от обезьян». И приятно ей, и радостно было, Что у всех у нас потомок — горилла! Мстила мне за что-то эта склочница: Выключала свет, ломала кран… Ради бога, пусть, коль ей так хочется, Думает, что все — от обезьян. Правда! Взглянёшь на неё — выходило, Что прямой наш потомок — горилла!
Штрафные батальоны
Владимир Семенович Высоцкий
Всего лишь час дают на артобстрел — Всего лишь час пехоте передышки, Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, ну а кому — до «вышки». За этот час не пишем ни строки — Молись богам войны артиллеристам! Ведь мы ж не просто так — мы штрафники, Нам не писать: «…считайте коммунистом». Перед атакой водку — вот мура! Своё отпили мы ещё в гражданку. Поэтому мы не кричим «ура» — Со смертью мы играемся в молчанку. У штрафников один закон, один конец — Коли-руби фашистского бродягу, И если не поймаешь в грудь свинец — Медаль на грудь поймаешь за отвагу. Ты бей штыком, а лучше бей рукой — Оно надёжней, да оно и тише, И ежели останешься живой — Гуляй, рванина, от рубля и выше! Считает враг: морально мы слабы — За ним и лес, и города сожжёны. Вы лучше лес рубите на гробы — В прорыв идут штрафные батальоны! Вот шесть ноль-ноль — и вот сейчас обстрел… Ну, бог войны, давай без передышки! Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, а большинству — до «вышки»…
Шторм
Владимир Семенович Высоцкий
Мы говорим не «штормы», а «шторма» — Слова выходят коротки и смачны. «Ветра» — не «ветры» — сводят нас с ума, Из палуб выкорчёвывая мачты. Мы на приметы наложили вето — Мы чтим чутьё компасов и носов. Упругие, тугие мышцы ветра Натягивают кожу парусов. На чаше звёздных — подлинных — Весов Седой Нептун судьбу решает нашу, И стая псов, голодных Гончих Псов, Надсадно воя, гонит нас на Чашу. Мы, призрак легендарного корвета, Качаемся в созвездии Весов — И словно заострились струи ветра И вспарывают кожу парусов. По курсу — тень другого корабля, Он шёл, и в штормы хода не снижая. Глядите — вон болтается петля На рее, по повешенным скучая! С ним Провиденье поступило круто: Лишь вечный штиль — и прерван ход часов, Попутный ветер словно бес попутал — Он больше не находит парусов. Нам кажется, мы слышим чей-то зов — Таинственные чёткие сигналы… Не жажда славы, гонок и призов Бросает нас на гребни и на скалы — Изведать то, чего не ведал сроду, Глазами, ртом и кожей пить простор… Кто в океане видит только воду, Тот на земле не замечает гор. Пой, ураган, нам злые песни в уши, Под череп проникай и в мысли лезь; Лей, звёздный дождь, вселяя в наши души Землёй и морем вечную болезнь!
Шофёр самосвала, не очень красив
Владимир Семенович Высоцкий
Шофер самосвала, не очень красив, Показывал стройку и вдруг заодно Он мне рассказал трюковой детектив На чёрную зависть артистам кино:«Сам МАЗ — девятнадцать, и груз — двадцать пять, И всё это — вместе со мною — на дно… Ну что — подождать? Нет, сейчас попытать И лбом выбивать лобовое стекло…»
Шофёр ругал погоду
Владимир Семенович Высоцкий
Шофёр ругал погоду И говорил: «Влияют на неё Ракеты, спутники, заводы, А в основном — жульё».
Шмоток у вечности урвать
Владимир Семенович Высоцкий
Шмоток у вечности урвать, Чтоб наслаждаться и страдать, Чтобы не слышать и неметь, Чтобы вбирать и отдавать, Чтобы иметь и не иметь, Чтоб помнить иль запоминать.
Что-то ничего не пишется
Владимир Семенович Высоцкий
Что-то ничего не пишется, Что-то ничего не ладится — Жду: а вдруг талант отыщется Или нет — какая разница!