Песня про правого инсайда
Мяч затаился в стриженой траве. Секунда паузы на поле и в эфире… Они играют по системе «дубль-ве», А нам плевать, у нас — «четыре-два-четыре».Ох, инсайд! Для него — что футбол, что балет. И всегда он танцует по правому краю. Справедливости в мире и на поле нет — Почему я всегда только слева играю.Вот инсайд гол забил, получив точный пас. Я хочу, чтоб он встретил меня на дороге, — Не могу: меня тренер поставил в запас, А ему сходят с рук перебитые ноги.Мяч затаился в стриженой траве. Секунда паузы на поле и в эфире… Они играют по системе «дубль-ве», А нам плевать, у нас — «четыре-два-четыре».Ничего! Пусть сегодня я повременю, Для меня и штрафная площадка — квартира, Догоню, я сегодня его догоню! Пусть меня не заявят на первенство мира.Ничего! После матча его подожду — И тогда побеседуем с ним без судьи мы… Пропаду, чует сердце моё — попаду Со скамьи запасных на скамью подсудимых.Мяч затаился в стриженой траве. Секунда паузы на поле и в эфире… Они играют по системе «дубль-ве», А нам плевать, у нас — «четыре-два-четыре».
Похожие по настроению
Футбольное
Андрей Андреевич Вознесенский
Левый крайний! Самый тощий в душевой, Самый страшный на штрафной, Бито стекол — боже мой! И гераней… Нынче пулей меж тузов, Блещет попкой из трусов Левый крайний.Левый шпарит, левый лупит. Стадион нагнулся лупой, Прожигательным стеклом Над дымящимся мечом.Правый край спешит заслоном, Он сипит, как сто сифонов, Ста медалями увенчан, Стольким ноги поувечил.Левый крайний, милый мой, Ты играешь головой!О, атака до угара! Одурение удара. Только мяч, мяч, мяч, Только — вмажь, вмажь, вмажь! «Наши — ваши» — к богу в рай… Ай! Что наделал левый край!..Мяч лежит в своих воротах, Солнце черной сковородкой. Ты уходишь, как горбун, Под молчание трибун.Левый крайний!Не сбываются мечты, С ног срезаются мячи.И под краном Ты повинный чубчик мочишь, Ты горюешь и бормочешь: *«А ударчик — самый сок, Прямо в верхний уголок!»*
Вратарь выходит из ворот
Евгений Александрович Евтушенко
Вот революция в футболе: вратарь выходит из ворот и в этой новой странной роли как нападающий идет. Стиль Яшина мятеж таланта, когда под изумленный гул гранитной грацией гиганта штрафную он перешагнул. Захватывала эта смелость, когда в длину и ширину временщики хотели сделать штрафной площадкой всю страну. Страну покрыла паутина запретных линий меловых, чтоб мы, кудахтая курино, не смели прыгнуть через них. Внушала, к смелости ревнуя, Ложно-болелыцицкая спесь: вратарь, не суйся за штрафную! Поэт, в политику не лезь! Ах, Лев Иваныч, Лев Иваныч, но ведь и любят нас за то, что мы куда не след совались и делали незнамо что. Ведь и в безвременное время всех грязных игр договорных не вывелось в России племя пересекателей штрафных! Купель безвременья трясина. Но это подвиг, а не грех прожить и честно, и красиво среди ворюг и неумех. О радость вытянуть из схватки, бросаясь будто в полынью, мяч, обжигающий перчатки, как шаровую молнию! Ах, Лев Иваныч, Лев Иваныч, а вдруг, задев седой вихор, мяч, и заманчив и обманчив, перелетит через забор? Как друг ваш старый, друг ваш битый, прижмется мяч к щеке небритой, шепнет, что жили вы не зря. И у мячей бывают слезы, на штангах расцветают розы лишь для такого вратаря!
Прорыв Боброва
Евгений Александрович Евтушенко
Вихрастый, с носом чуть картошкой,- ему в деревне бы с гармошкой, а он — в футбол, а он — в хоккей. Когда с обманным поворотом он шёл к динамовским воротам, аж перекусывал с проглотом свою «казбечину» Михей. Кто — гений дриблинга, кто — финта, а он вонзался, словно финка, насквозь защиту пропоров. И он останется счастливо разбойным гением прорыва, бессмертный Всеволод Бобров! Насквозь — вот был закон Боброва. Пыхтели тренеры багрово, но был Бобёр необъясним. А с тем, кто бьет всегда опасно, быть рядом должен гений паса,- так был Федотов рядом с ним. Он знал одно, вихрастый Севка, что без мяча прокиснет сетка. Не опускаясь до возни, в безномерной футболке вольной играл в футбол не протокольный — в футбол воистину футбольный, где забивают, чёрт возьми! В его ударах с ходу, с лёта от русской песни было что-то. Защита, мокрая от пота, вцеплялась в майку и трусы, но уходил он от любого, Шаляпип русского футбола, Гагарин шайбы на Руси. И трепетал голкипер «Челси». Ронял искусственную челюсть надменный лорд с тоской в лице. Опять ломали и хватали, но со штырей на льду слетали, трясясь, ворота ЛТЦ. Держали зло, держали цепко. Таланта высшая оценка, когда рубают по ногам, но и для гения не сладок почёт подножек и накладок, цветы с пинками пополам. И кто-то с радостью тупою уже вопил: «Боброва с поля!» Попробуй сам не изменись, когда заботятся так добро, что обработаны все рёбра и вновь то связки, то мениск. Грубят бездарность, трусость, зависть, а гений всё же ускользает, идя вперед на штурм ворот. Что ж, грубиян сыграл и канет, а гений и тогда играет, когда играть перестаёт. И снова вверх взлетают шапки, следя полет мяча и шайбы, как бы полёт иных миров, и вечно — русский, самородный, на поле памяти народной играет Всеволод Бобров!
Футбол
Николай Алексеевич Заболоцкий
Ликует форвард на бегу. Теперь ему какое дело! Недаром согнуто в дугу Его стремительное тело. Как плащ, летит его душа, Ключица стукается звонко О перехват его плаща. Танцует в ухе перепонка, Танцует в горле виноград, И шар перелетает ряд.Его хватают наугад, Его отравою поят, Но башмаков железный яд Ему страшнее во сто крат. Назад!Свалились в кучу беки, Опухшие от сквозняка, Но к ним через моря и реки, Просторы, площади, снега, Расправив пышные доспехи И накренясь в меридиан, Несётся шар.В душе у форварда пожар, Гремят, как сталь, его колена, Но уж из горла бьёт фонтан, Он падает, кричит: «Измена!» А шар вертится между стен, Дымится, пучится, хохочет, Глазок сожмёт: «Спокойной ночи!» Глазок откроет: «Добрый день!» И форварда замучить хочет.Четыре гола пали в ряд, Над ними трубы не гремят, Их сосчитал и тряпкой вытер Меланхолический голкипер И крикнул ночь. Приходит ночь. Бренча алмазною заслонкой, Она вставляет чёрный ключ В атмосферическую лунку. Открылся госпиталь. Увы, Здесь форвард спит без головы.Над ним два медные копья Упрямый шар верёвкой вяжут, С плиты загробная вода Стекает в ямки вырезные, И сохнет в горле виноград. Спи, форвард, задом наперёд!Спи, бедный форвард! Над землёю Заря упала, глубока, Танцуют девочки с зарёю У голубого ручейка. Всё так же вянут на покое В лиловом домике обои, Стареет мама с каждым днём… Спи, бедный форвард! Мы живём.
Песенка прыгуна в высоту
Владимир Семенович Высоцкий
Разбег, толчок… И — стыдно подыматься: Во рту опилки, слёзы из-под век — На рубеже проклятом два двенадцать Мне планка преградила путь наверх. Я признаюсь вам как на духу: Такова вся спортивная жизнь — Лишь мгновение ты наверху И стремительно падаешь вниз. Но съем плоды запретные с древа я, И за хвост подёргаю славу я. У кого толчковая — левая, А у меня толчковая — правая! Разбег, толчок… Свидетели паденья Свистят и тянут за ноги ко дну. Мне тренер мой сказал без сожаленья:* “Да ты же, парень, прыгаешь в длину! У тебя растяженье в паху; Прыгать с правой — дурацкий каприз, Не удержишься ты наверху — Ты стремительно катишься вниз”. Но, задыхаясь словно от гнева я, Объяснил толково я: главное, Что у них толчковая — левая, Но моя толчковая — правая! Разбег, толчок… Мне не догнать канадца — Он мне в лицо смеётся на лету! Я снова планку сбил на два двенадцать, И тренер мне сказал напрямоту, Что, говорит, меня он утопит в пруду, Чтобы впредь неповадно другим, Если враз, сей же час не сойду Я с неправильной правой ноги. Но я лучше выпью зелье с отравою, Я над собою что-нибудь и сделаю — Но свою неправую правую Я не сменю на правую левую! Трибуны дружно начали смеяться, Но пыл мой от насмешек не ослаб: Разбег, толчок, полёт… и два двенадцать — Теперь уже мой пройденный этап! И пусть болит моя травма в паху, И пусть допрыгался до хромоты, Но я всё ж таки был наверху — И меня не спихнуть с высоты! А дома в шубке на рыбьем меху Мне она подготовит сюрприз: Пока я был на самом верху, Она с кем-то спустилася вниз… Но всё же съел плоды запретные с древа я, И поймал за хвост теперя славу я. Потому что у них у всех (и бог с ними, это, в конце концов, их личное дело), У их толчковая — левая, Но моя толчковая — правая!
В голове моей тучи безумных идей…
Владимир Семенович Высоцкий
В голове моей тучи безумных идей - Нет на свете преград для талантов! Я под брюхом привыкших теснить лошадей Миновал верховых лейтенантов. ...Разъярялась толпа, напрягалась толпа, Нарывалась толпа на заслоны - И тогда становилась толпа "на попа", Извергая проклятья и стоны. Дома я раздражителен, резок и груб,- Домочадцы б мои поразились, Увидав, как я плакал, взобравшись на круп,- Контролеры - и те прослезились. Столько было в тот миг в моем взгляде на мир Безотчетной, отчаянной прыти, Что, гарцуя на сером коне, командир Удивленно сказал: "Пропустите!" Он, растрогавшись, поднял коня на дыбы - Аж нога ускользнула из стремя. Я пожал ему ногу, как руку судьбы,- Ах, живем мы в прекрасное время! Серый конь мне прощально хвостом помахал, Я пошел - предо мной расступились; Ну, а мой командир на концерт поскакал Музыканта с фамилией Гилельс. Я свободное место легко отыскал После вялой незлой перебранки,- Всё не сгонят - не то что, когда посещал Пресловутый Театр на Таганке. Тесно здесь, но тепло - вряд ли я простужусть, Здесь единство рядов - в полной мере! Вот уже я за термосом чьим-то тянусь - В нем напиток "кровавая Мэри". Вот сплоченность-то где, вот уж где коллектив, Вот отдача где и напряженье! Все болеют за нас - никого супротив,- Монолит - без симптомов броженья! Меня можно спокойно от дел отстранить, Робок я перед сильными, каюсь,- Но нельзя меня силою остановить, Когда я на футбол прорываюсь!
Вратарь
Владимир Семенович Высоцкий
Да, сегодня я в ударе, не иначе - Надрываются в восторге москвичи,- Я спокойно прерываю передачи И вытаскиваю мертвые мячи. Вот судья противнику пенальти назначает - Репортеры тучею кишат у тех ворот. Лишь один упрямо за моей спиной скучает - Он сегодня славно отдохнет! Извиняюсь, вот мне бьют головой... Я касаюсь - подают угловой. Бьет десятый - дело в том, Что своим "сухим листом" Размочить он может счет нулевой. Мяч в моих руках - с ума трибуны сходят,- Хоть десятый его ловко завернул. У меня давно такие не проходят!.. Только сзади кто-то тихо вдруг вздохнул. Обернулся - слышу голос из-за фотокамер: "Извини, но ты мне, парень, снимок запорол. Что тебе - ну лишний раз потрогать мяч руками,- Ну, а я бы снял красивый гол". Я хотел его послать - не пришлось: Еле-еле мяч достать удалось. Но едва успел привстать, Слышу снова: "Вот, опять! Все б ловить тебе, хватать - не дал снять!" "Я, товарищ дорогой, все понимаю, Но культурно вас прошу: пойдите прочь! Да, вам лучше, если хуже я играю, Но поверьте - я не в силах вам помочь". Вот летит девятый номер с пушечным ударом - Репортер бормочет: "Слушай, дай ему забить! Я бы всю семью твою всю жизнь снимал задаром..." - Чуть не плачет парень. Как мне быть?! "Это все-таки футбол,- говорю.- Нож по сердцу - каждый гол вратарю". "Да я ж тебе как вратарю Лучший снимок подарю,- Пропусти - а я отблагодарю!" Гнусь, как ветка, от напора репортера, Неуверенно иду на перехват... Попрошу-ка потихонечку партнеров, Чтоб они ему разбили аппарат. Ну, а он все ноет: "Это ж, друг, бесчеловечно - Ты, конечно, можешь взять, но только, извини,- Это лишь момент, а фотография - навечно. А ну, не шевелись, потяни!" Пятый номер в двадцать два - знаменит, Не бежит он, а едва семенит. В правый угол мяч, звеня,- Значит, в левый от меня,- Залетает и нахально лежит. В этом тайме мы играли против ветра, Так что я не мог поделать ничего... Снимок дома у меня - два на три метра - Как свидетельство позора моего. Проклинаю миг, когда фотографу потрафил, Ведь теперь я думаю, когда беру мячи: Сколько ж мной испорчено прекрасных фотографий! - Стыд меня терзает, хоть кричи. Искуситель-змей, палач! Как мне жить?! Так и тянет каждый мяч пропустить. Я весь матч борюсь с собой - Видно, жребий мой такой... Так, спокойно - подают угловой...
Другие стихи этого автора
Всего: 759Гимн школе
Владимир Семенович Высоцкий
Из класса в класс мы вверх пойдем, как по ступеням, И самым главным будет здесь рабочий класс, И первым долгом мы, естественно, отменим Эксплуатацию учителями нас!Да здравствует новая школа! Учитель уронит, а ты подними! Здесь дети обоего пола Огромными станут людьми!Мы строим школу, чтобы грызть науку дерзко, Мы все разрушим изнутри и оживим, Мы серость выбелим и выскоблим до блеска, Все теневое мы перекроем световым! Так взрасти же нам школу, строитель,- Для душ наших детских теплицу, парник,- Где учатся — все, где учитель — Сам в чем-то еще ученик!
Я не люблю
Владимир Семенович Высоцкий
Я не люблю фатального исхода. От жизни никогда не устаю. Я не люблю любое время года, Когда веселых песен не пою. Я не люблю открытого цинизма, В восторженность не верю, и еще, Когда чужой мои читает письма, Заглядывая мне через плечо. Я не люблю, когда наполовину Или когда прервали разговор. Я не люблю, когда стреляют в спину, Я также против выстрелов в упор. Я ненавижу сплетни в виде версий, Червей сомненья, почестей иглу, Или, когда все время против шерсти, Или, когда железом по стеклу. Я не люблю уверенности сытой, Уж лучше пусть откажут тормоза! Досадно мне, что слово «честь» забыто, И что в чести наветы за глаза. Когда я вижу сломанные крылья, Нет жалости во мне и неспроста — Я не люблю насилье и бессилье, Вот только жаль распятого Христа. Я не люблю себя, когда я трушу, Досадно мне, когда невинных бьют, Я не люблю, когда мне лезут в душу, Тем более, когда в нее плюют. Я не люблю манежи и арены, На них мильон меняют по рублю, Пусть впереди большие перемены, Я это никогда не полюблю.
Иноходец
Владимир Семенович Высоцкий
Я скачу, но я скачу иначе, По полям, по лужам, по росе… Говорят: он иноходью скачет. Это значит иначе, чем все.Но наездник мой всегда на мне,- Стременами лупит мне под дых. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Если не свободен нож от ножен, Он опасен меньше, чем игла. Вот и я оседлан и стреножен. Рот мой разрывают удила.Мне набили раны на спине, Я дрожу боками у воды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Мне сегодня предстоит бороться. Скачки! Я сегодня — фаворит. Знаю — ставят все на иноходца, Но не я — жокей на мне хрипит!Он вонзает шпоры в ребра мне, Зубоскалят первые ряды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды. Пляшут, пляшут скакуны на старте, Друг на друга злобу затая, В исступленьи, в бешенстве, в азарте, И роняют пену, как и я. Мой наездник у трибун в цене,- Крупный мастер верховой езды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды. Нет! Не будут золотыми горы! Я последним цель пересеку. Я ему припомню эти шпоры, Засбою, отстану на скаку. Колокол! Жокей мой на коне, Он смеется в предвкушеньи мзды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды! Что со мной, что делаю, как смею — Потакаю своему врагу! Я собою просто не владею, Я придти не первым не могу! Что же делать? Остается мне Вышвырнуть жокея моего И скакать, как будто в табуне, Под седлом, в узде, но без него! Я пришел, а он в хвосте плетется, По камням, по лужам, по росе. Я впервые не был иноходцем, Я стремился выиграть, как все!
Люблю тебя
Владимир Семенович Высоцкий
Люблю тебя сейчас Не тайно — напоказ. Не «после» и не «до» в лучах твоих сгораю. Навзрыд или смеясь, Но я люблю сейчас, А в прошлом — не хочу, а в будущем — не знаю. В прошедшем «я любил» — Печальнее могил, — Все нежное во мне бескрылит и стреножит, Хотя поэт поэтов говорил: «Я вас любил, любовь еще, быть может…» Так говорят о брошенном, отцветшем — И в этом жалость есть и снисходительность, Как к свергнутому с трона королю. Есть в этом сожаленье об ушедшем Стремленьи, где утеряна стремительность, И как бы недоверье к «я люблю». Люблю тебя теперь Без мер и без потерь, Мой век стоит сейчас — Я вен не перережу! Во время, в продолжение, теперь Я прошлым не дышу и будущим не брежу. Приду и вброд, и вплавь К тебе — хоть обезглавь! — С цепями на ногах и с гирями по пуду. Ты только по ошибке не заставь, Чтоб после «я люблю» добавил я, что «буду». Есть горечь в этом «буду», как ни странно, Подделанная подпись, червоточина И лаз для отступленья, про запас, Бесцветный яд на самом дне стакана. И словно настоящему пощечина — Сомненье в том, что «я люблю» — сейчас. Смотрю французский сон С обилием времен, Где в будущем — не так, и в прошлом — по-другому. К позорному столбу я пригвожден, К барьеру вызван я языковому. Ах, разность в языках! Не положенье — крах. Но выход мы вдвоем поищем и обрящем. Люблю тебя и в сложных временах — И в будущем, и в прошлом настоящем!..
Эй, шофёр, вези
Владимир Семенович Высоцкий
— Эй, шофёр, вези — Бутырский хутор, Где тюрьма, — да поскорее мчи! — А ты, товарищ, опоздал, ты на два года перепутал — Разбирают уж тюрьму на кирпичи. — Очень жаль, а я сегодня спозаранку По родным решил проехаться местам… Ну да ладно, что ж, шофёр, тогда вези меня в «Таганку» — Погляжу, ведь я бывал и там. — Разломали старую «Таганку» — Подчистую, всю, ко всем чертям! — Что ж, шофёр, давай назад, крути-верти свою баранку — Так ни с чем поедем по домам. Или нет, сперва давай закурим, Или лучше выпьем поскорей! Пьём за то, чтоб не осталось по России больше тюрем, Чтоб не стало по России лагерей!
Эврика! Ура! Известно точно
Владимир Семенович Высоцкий
Эврика! Ура! Известно точно То, что мы потомки марсиан. Правда это Дарвину пощёчина: Он большой сторонник обезьян. По теории его выходило, Что прямой наш потомок — горилла! В школе по программам обязательным Я схватил за Дарвина пять «пар», Хохотал в лицо преподавателям И ходить стеснялся в зоопарк. В толстой клетке там, без ласки и мыла, Жил прямой наш потомок — горилла. Право, люди все обыкновенные, Но меня преследовал дурман: У своих знакомых непременно я Находил черты от обезьян. И в затылок, и в фас выходило, Что прямой наш потомок — горилла! Мне соседка Мария Исаковна, У которой с дворником роман, Говорила: «Все мы одинаковы! Все произошли от обезьян». И приятно ей, и радостно было, Что у всех у нас потомок — горилла! Мстила мне за что-то эта склочница: Выключала свет, ломала кран… Ради бога, пусть, коль ей так хочется, Думает, что все — от обезьян. Правда! Взглянёшь на неё — выходило, Что прямой наш потомок — горилла!
Штрафные батальоны
Владимир Семенович Высоцкий
Всего лишь час дают на артобстрел — Всего лишь час пехоте передышки, Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, ну а кому — до «вышки». За этот час не пишем ни строки — Молись богам войны артиллеристам! Ведь мы ж не просто так — мы штрафники, Нам не писать: «…считайте коммунистом». Перед атакой водку — вот мура! Своё отпили мы ещё в гражданку. Поэтому мы не кричим «ура» — Со смертью мы играемся в молчанку. У штрафников один закон, один конец — Коли-руби фашистского бродягу, И если не поймаешь в грудь свинец — Медаль на грудь поймаешь за отвагу. Ты бей штыком, а лучше бей рукой — Оно надёжней, да оно и тише, И ежели останешься живой — Гуляй, рванина, от рубля и выше! Считает враг: морально мы слабы — За ним и лес, и города сожжёны. Вы лучше лес рубите на гробы — В прорыв идут штрафные батальоны! Вот шесть ноль-ноль — и вот сейчас обстрел… Ну, бог войны, давай без передышки! Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, а большинству — до «вышки»…
Шторм
Владимир Семенович Высоцкий
Мы говорим не «штормы», а «шторма» — Слова выходят коротки и смачны. «Ветра» — не «ветры» — сводят нас с ума, Из палуб выкорчёвывая мачты. Мы на приметы наложили вето — Мы чтим чутьё компасов и носов. Упругие, тугие мышцы ветра Натягивают кожу парусов. На чаше звёздных — подлинных — Весов Седой Нептун судьбу решает нашу, И стая псов, голодных Гончих Псов, Надсадно воя, гонит нас на Чашу. Мы, призрак легендарного корвета, Качаемся в созвездии Весов — И словно заострились струи ветра И вспарывают кожу парусов. По курсу — тень другого корабля, Он шёл, и в штормы хода не снижая. Глядите — вон болтается петля На рее, по повешенным скучая! С ним Провиденье поступило круто: Лишь вечный штиль — и прерван ход часов, Попутный ветер словно бес попутал — Он больше не находит парусов. Нам кажется, мы слышим чей-то зов — Таинственные чёткие сигналы… Не жажда славы, гонок и призов Бросает нас на гребни и на скалы — Изведать то, чего не ведал сроду, Глазами, ртом и кожей пить простор… Кто в океане видит только воду, Тот на земле не замечает гор. Пой, ураган, нам злые песни в уши, Под череп проникай и в мысли лезь; Лей, звёздный дождь, вселяя в наши души Землёй и морем вечную болезнь!
Шофёр самосвала, не очень красив
Владимир Семенович Высоцкий
Шофер самосвала, не очень красив, Показывал стройку и вдруг заодно Он мне рассказал трюковой детектив На чёрную зависть артистам кино:«Сам МАЗ — девятнадцать, и груз — двадцать пять, И всё это — вместе со мною — на дно… Ну что — подождать? Нет, сейчас попытать И лбом выбивать лобовое стекло…»
Шофёр ругал погоду
Владимир Семенович Высоцкий
Шофёр ругал погоду И говорил: «Влияют на неё Ракеты, спутники, заводы, А в основном — жульё».
Шмоток у вечности урвать
Владимир Семенович Высоцкий
Шмоток у вечности урвать, Чтоб наслаждаться и страдать, Чтобы не слышать и неметь, Чтобы вбирать и отдавать, Чтобы иметь и не иметь, Чтоб помнить иль запоминать.
Что-то ничего не пишется
Владимир Семенович Высоцкий
Что-то ничего не пишется, Что-то ничего не ладится — Жду: а вдруг талант отыщется Или нет — какая разница!