Мы без этих машин…
Мы без этих машин - словно птицы без крыл,- Пуще зелья нас приворожила Пара сот лошадиных сил И, должно быть, нечистая сила.
Нас обходит на трассе легко мелкота - Нам обгоны, конечно, обидны,- Но на них мы смотрим свысока - суета У подножия нашей кабины.
*И нам, трехосным,*
*Тяжелым на подъем*
*И в переносном*
*Смысле и в прямом,*
Обычно надо позарез,
И вечно времени в обрез,-
Оно понятно - это дальний рейс.
В этих рейсах сиденье - то стол, то лежак, А напарник приходится братом. Просыпаемся на виражах - На том свете почти правым скатом.
Говорят, все конечные пункты Земли Нам маячат большими деньгами, Говорят, километры длиною в рубли Расстилаются следом за нами.
*Не часто с душем*
*Конечный этот пункт,-*
*Моторы глушим -*
*Плашмя на грунт.*
Пусть говорят - мы за рулем
За длинным гонимся рублем,-
Да, это тоже! Только суть не в нем.
На равнинах поем, на подъемах ревем,- Шоферов нам еще, шоферов нам! Потому что, кто только за длинным рублем, Тот сойдет на участке неровном.
Полным баком клянусь, если он не пробит,- Тех, кто сядет на нашу галеру, Приведем мы и в божеский вид, И, конечно, в шоферскую веру!
*Земля нам пухом,*
*Когда на ней лежим*
*Полдня под брюхом -*
*Что-то ворожим.*
Мы не шагаем по росе -
Все наши оси, тонны все
В дугу сгибают мокрое шоссе.
На колесах наш дом, стол и кров - за рулем,- Это надо учитывать в сметах. Мы друг с другом расчеты ведем Крепким сном в придорожных кюветах.
Чехарда длинных дней - то лучей, то теней... А в ночные часы перехода Перед нами бежит без сигнальных огней Шоферская лихая свобода.
*Сиди и грейся -*
*Болтает, как в седле...*
*Без дальних рейсов*
*Нет жизни на Земле!*
Кто на себе поставил крест,
Кто сел за руль, как под арест,-
Тот не способен на далекий рейс.
Похожие по настроению
Прямая дорога
Александр Башлачев
Все на мази. Все в кайф, в струю и в жилу. Эта дорога пряма, как школьный коридор. В брюхе машины легко быть первым пассажиром, Имея вместо сердца единый пламенный мотор. Мы аккуратно пристегнуты ремнями. Мы не спешим. Но если кто догонит нас — То мы пригрозим им габаритными огнями. Затянем пояса. Дадут приказ — нажмем на газ. А впрочем, если хошь — давай, пролезай к шоферу. Если чешутся руки — что ж, пугай ворон, дави клаксон. А ежели спеть — так это лучше сделать хором. Пусть не слышно тебя, но ты не Элтон Джон и не Кобзон. Есть правила движения, в которых все молчком. И спектр состоит из одного предупредительного цвета. Дорожные знаки заменим нагрудным значком, И автоматически снижается цена билета. Трудно в пути. То там, то тут подлец заноет, Мол, пыль да туман, сплошной бурьян и нет конца. Но все впереди. На белом свете есть такое, Что никогда не снилось нашим подлецам. Стирается краска на левой стороне руля. На левых колесах горит лохматая резина, Но есть где-то сказка — прекрасная земля, Куда мы дотянем, лишь кончится запас бензина. Судя по карте, дорога здесь одна. Трясет на ухабах — мы переносим с одобреньем. Ведь это не мешает нам принять стакан вина И думать о бабах с глубоким удовлетвореньем. Мы понимаем, что в золоте есть медь. Но мы научились смотреть, не отводя глаза. Дорога прямая. И, в общем, рано петь: — Кондуктор, нажми на тормоза…
Грузинские дороги
Андрей Андреевич Вознесенский
Вас за плечи держали Ручищи эполетов. Вы рвались и дерзали,— Гусары и поэты!И уносились ментики Меж склонов-черепах… И полковые медики Копались в черепах.Но оставались песни. Они, как звон подков, Взвивались в поднебесье До будущих веков.Их горная дорога Крутила, как праща. И к нашему порогу Добросила, свища.И снова мёртвой петлею Несутся до рассвета Такие же отпетые — Шоферы и поэты!Их фары по спирали Уходят в небосвод. Вы совесть потеряли! Куда вас занесет?!Из горного озона В даль будущих веков Летят высоким зовом Гудки грузовников.
Нас много, Нас может быть четверо
Андрей Андреевич Вознесенский
Нас много. Нас может быть четверо. Несемся в машине как черти. Оранжеволоса шоферша. И куртка по локоть — для форса.Ах, Белка, лихач катастрофный, нездешняя ангел на вид, хорош твой фарфоровый профиль, как белая лампа горит!В аду в сковородки долдонят и вышлют к воротам патруль, когда на предельном спидометре ты куришь, отбросивши руль.Люблю, когда выжав педаль, хрустально, как тексты в хорале, ты скажешь: «Какая печаль! права у меня отобрали…Понимаешь, пришили превышение скорости в возбужденном состоянии. А шла я вроде нормально…»Не порть себе, Белочка, печень. Сержант нас, конечно, мудрей, но нет твоей скорости певчей в коробке его скоростей.Обязанности поэта не знать километроминут, брать звуки со скоростью света, как ангелы в небе поют.За эти года световые пускай мы исчезнем, лучась, пусть некому приз получать. Мы выжали скорость впервые.Жми, Белка, божественный кореш! И пусть не собрать нам костей. Да здравствует певчая скорость, убийственнейшая из скоростей!Что нам впереди предначертано? Нас мало. Нас может быть четверо. Мы мчимся — а ты божество! И все-таки нас большинство.
Стих как бы шофера
Владимир Владимирович Маяковский
Граждане, мне начинает казаться, что вы недостойны индустриализации. Граждане дяди, граждане тети, Автодора ради — куда вы прете?! Сто́ит машине распрозаявиться — уже с тротуара спорхнула девица. У автомобильного у колесика остановилась для пудрения носика. Объедешь мостовою, а рядом на лужище с «Вечерней Москвою», встал совторгслужащий. Брови поднял, из ноздри — волосья. «Что сегодня идет в «Коло́ссе»? Объехали этого, других догнали. Идут какие-то две канальи. Трепать галоши походкой быстрой ли?, Не обернешь их, и в ухо выстрелив. Спешишь — не до шуток! — и с прытью с блошиною в людской в промежуток вопьешься машиною. И упрется радиатор в покидающих театр. Вам ехать надо? Что ж с того! Прижат мужчина к даме, идут по пузу мостовой сомкнутыми рядами. Во что лишь можно (не язык — феерия!) в момент обложена вся шоферия. Шофер столкновеньям подвел итог: «Разинь гудок ли уймет?! Разве тут поможет гудок?! Не поможет и пулемет». Чтоб в эту в самую в индустриализацию веры шоферия не теряла, товарищи, и в быту необходимо взяться за перековку человеческого материала.
Даешь автомобиль!
Владимир Владимирович Маяковский
Мы, пешеходы, шагаем пылью, где уж нам уж, где уж бедным лезть в карету в автомобилью, мчать на хребте на велосипедном. Нечего прибедниваться и пешком сопеть! У тебя — не в сон, а в быль — должен быть велосипед, быть автомобиль. Чтоб осуществилось дело твое и сказкой не могло казаться, товарищ, немедля купи заем, заем индустриализации. Слив в миллионы наши гроши, построим заводы автомашин. Нечего тогда пешеходному люду будет трепать подошвы: велосипеды и автомобили будут и в рассрочку, и дёшевы.
Нетрудно, ландышами дыша…
Владимир Владимирович Маяковский
Нетрудно, ландышами дыша, писать стихи на загородной дачке. А мы не такие. Мы вместо карандаша взяли в руки по новенькой тачке. Господин министр, прикажите подать! Кадет, пожалте, садитесь, нате. В очередь! В очередь! Не толпитесь, господа. Всех прокатим. Всем останется — и союзникам и врагам. Сначала большие, потом мелкота. Всех по России сквозь смех и гам будем катать. Испуганно смотрит невский аристократ. Зато и Нарвская, и Выборгская, и Охта стократ раскатят взрыв задорного хохота. Ищите, не завалялась ли какая тварь еще? Чтоб не было никому потачки. Время не ждет, спешите, товарищи! Каждый берите по тачке!
Песня автомобилиста
Владимир Семенович Высоцкий
Отбросив прочь свой деревянный посох, Упав на снег и полежав ничком, Я встал и сел в погибель на колёсах, Презрев передвижение пешком. Я не предполагал играть судьбою, Не собирался спирт в огонь подлить — Я просто этой быстрою ездою Намеревался жизнь себе продлить. Подошвами своих спортивных чешек Топтал я прежде тропы и полы, И был неуязвим я для насмешек, И был недосягаем для хулы. Но я в другие перешёл разряды — Меня не примут в общую кадриль: Я еду, я ловлю косые взгляды И на меня, и на автомобиль. Прервав общенье и рукопожатья, Отворотилась прочь моя среда. Но кончилось глухое неприятье, И началась открытая вражда. Я в мир вкатился чуждый нам по духу, Все правила движения поправ. Орудовцы мне робко жали руку, Вручая две квитанции на штраф. Я во вражду включился постепенно, Я утром зрел плоды ночных атак: Морским узлом завязана антенна. То был намёк: с тобою будет так… Прокравшись огородами, полями, Вонзали шила в шины, как кинжал. Я ж отбивался целый день рублями, И не сдавался, и в боях мужал. Безлунными ночами я нередко Противника в засаде поджидал… Но у него поставлена разведка, И он в засаду мне не попадал. И вот, как языка, бесшумно сняли Передний мост. И унесли во тьму. Передний мост… Казалось бы — детали, Но без него и задний ни к чему. Я доставал мосты, рули, колеса Не за глаза красивые — за мзду. Но понял я: не одолеть колосса. Назад! Пока машина на ходу. Назад к моим нетленным пешеходам! Пусти назад, о отворись, Сезам! Назад, в метро, к подземным переходам! Назад! Руль влево и — по тормозам! Восстану я из праха вновь обыден И улыбнусь, выплёвывая пыль. Теперь народом я не ненавидим За то, что у меня автомобиль.
Машины идут
Владимир Семенович Высоцкий
Машины идут — вот ещё пронеслась — Все к цели конечной и чёткой. Быть может, из песни Анчарова — МАЗ, Гружённый каспийской селёдкой.Хожу по дорогам, как нищий с сумой, С умом экономлю копейку, И силы расходую тоже с умом, И кутаю крик в телогрейку.Куда я, зачем? — можно жить, если знать. И можно без всякой натуги Проснуться и встать — если мог бы я спать, И петь — если б не было вьюги.
Дорожная история
Владимир Семенович Высоцкий
Я вышел ростом и лицом — Спасибо матери с отцом; С людьми в ладу — не понукал, не помыкал; Спины не гнул — прямым ходил, И в ус не дул, и жил как жил, И голове своей руками помогал… Бродяжил и пришёл домой Уже с годами за спиной, Висят года на мне — ни бросить, ни продать. Но на начальника попал, Который бойко вербовал, И за Урал машины стал перегонять. Дорога, а в дороге — МАЗ, Который по уши увяз, В кабине — тьма, напарник третий час молчит, Хоть бы кричал, аж зло берёт: Назад пятьсот, пятьсот вперёд, А он зубами «Танец с саблями» стучит! Мы оба знали про маршрут, Что этот МАЗ на стройках ждут. А наше дело — сел, поехал. Ночь, полночь… Ну надо ж так! Под Новый год! Назад пятьсот, пятьсот вперёд! Сигналим зря — пурга, и некому помочь! «Глуши мотор, — он говорит, — Пусть этот МАЗ огнём горит!» Мол видишь сам — тут больше нечего ловить. Мол, видишь сам — кругом пятьсот, И к ночи точно занесёт, Так заровняет, что не надо хоронить! Я отвечаю: «Не канючь!» А он — за гаечный за ключ И волком смотрит (он вообще бывает крут). А что ему — кругом пятьсот, И кто кого переживёт, Тот и докажет, кто был прав, когда припрут! Он был мне больше чем родня — Он ел с ладони у меня, А тут глядит в глаза — и холодно спине. А что ему — кругом пятьсот, И кто там после разберёт, Что он забыл, кто я ему и кто он мне! И он ушёл куда-то вбок. Я отпустил, а сам прилёг, Мне снился сон про наш «весёлый» наворот. Что будто вновь — кругом пятьсот, Ищу я выход из ворот, Но нет его, есть только вход, и то не тот.… Конец простой: пришел тягач, И там был трос, и там был врач, И МАЗ попал, куда положено ему. И он пришёл — трясётся весь… А там — опять далёкий рейс, Я зла не помню — я опять его возьму!
Другие стихи этого автора
Всего: 759Гимн школе
Владимир Семенович Высоцкий
Из класса в класс мы вверх пойдем, как по ступеням, И самым главным будет здесь рабочий класс, И первым долгом мы, естественно, отменим Эксплуатацию учителями нас!Да здравствует новая школа! Учитель уронит, а ты подними! Здесь дети обоего пола Огромными станут людьми!Мы строим школу, чтобы грызть науку дерзко, Мы все разрушим изнутри и оживим, Мы серость выбелим и выскоблим до блеска, Все теневое мы перекроем световым! Так взрасти же нам школу, строитель,- Для душ наших детских теплицу, парник,- Где учатся — все, где учитель — Сам в чем-то еще ученик!
Я не люблю
Владимир Семенович Высоцкий
Я не люблю фатального исхода. От жизни никогда не устаю. Я не люблю любое время года, Когда веселых песен не пою. Я не люблю открытого цинизма, В восторженность не верю, и еще, Когда чужой мои читает письма, Заглядывая мне через плечо. Я не люблю, когда наполовину Или когда прервали разговор. Я не люблю, когда стреляют в спину, Я также против выстрелов в упор. Я ненавижу сплетни в виде версий, Червей сомненья, почестей иглу, Или, когда все время против шерсти, Или, когда железом по стеклу. Я не люблю уверенности сытой, Уж лучше пусть откажут тормоза! Досадно мне, что слово «честь» забыто, И что в чести наветы за глаза. Когда я вижу сломанные крылья, Нет жалости во мне и неспроста — Я не люблю насилье и бессилье, Вот только жаль распятого Христа. Я не люблю себя, когда я трушу, Досадно мне, когда невинных бьют, Я не люблю, когда мне лезут в душу, Тем более, когда в нее плюют. Я не люблю манежи и арены, На них мильон меняют по рублю, Пусть впереди большие перемены, Я это никогда не полюблю.
Иноходец
Владимир Семенович Высоцкий
Я скачу, но я скачу иначе, По полям, по лужам, по росе… Говорят: он иноходью скачет. Это значит иначе, чем все.Но наездник мой всегда на мне,- Стременами лупит мне под дых. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Если не свободен нож от ножен, Он опасен меньше, чем игла. Вот и я оседлан и стреножен. Рот мой разрывают удила.Мне набили раны на спине, Я дрожу боками у воды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды!Мне сегодня предстоит бороться. Скачки! Я сегодня — фаворит. Знаю — ставят все на иноходца, Но не я — жокей на мне хрипит!Он вонзает шпоры в ребра мне, Зубоскалят первые ряды. Я согласен бегать в табуне, Но не под седлом и без узды. Пляшут, пляшут скакуны на старте, Друг на друга злобу затая, В исступленьи, в бешенстве, в азарте, И роняют пену, как и я. Мой наездник у трибун в цене,- Крупный мастер верховой езды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды. Нет! Не будут золотыми горы! Я последним цель пересеку. Я ему припомню эти шпоры, Засбою, отстану на скаку. Колокол! Жокей мой на коне, Он смеется в предвкушеньи мзды. Ох, как я бы бегал в табуне, Но не под седлом и без узды! Что со мной, что делаю, как смею — Потакаю своему врагу! Я собою просто не владею, Я придти не первым не могу! Что же делать? Остается мне Вышвырнуть жокея моего И скакать, как будто в табуне, Под седлом, в узде, но без него! Я пришел, а он в хвосте плетется, По камням, по лужам, по росе. Я впервые не был иноходцем, Я стремился выиграть, как все!
Люблю тебя
Владимир Семенович Высоцкий
Люблю тебя сейчас Не тайно — напоказ. Не «после» и не «до» в лучах твоих сгораю. Навзрыд или смеясь, Но я люблю сейчас, А в прошлом — не хочу, а в будущем — не знаю. В прошедшем «я любил» — Печальнее могил, — Все нежное во мне бескрылит и стреножит, Хотя поэт поэтов говорил: «Я вас любил, любовь еще, быть может…» Так говорят о брошенном, отцветшем — И в этом жалость есть и снисходительность, Как к свергнутому с трона королю. Есть в этом сожаленье об ушедшем Стремленьи, где утеряна стремительность, И как бы недоверье к «я люблю». Люблю тебя теперь Без мер и без потерь, Мой век стоит сейчас — Я вен не перережу! Во время, в продолжение, теперь Я прошлым не дышу и будущим не брежу. Приду и вброд, и вплавь К тебе — хоть обезглавь! — С цепями на ногах и с гирями по пуду. Ты только по ошибке не заставь, Чтоб после «я люблю» добавил я, что «буду». Есть горечь в этом «буду», как ни странно, Подделанная подпись, червоточина И лаз для отступленья, про запас, Бесцветный яд на самом дне стакана. И словно настоящему пощечина — Сомненье в том, что «я люблю» — сейчас. Смотрю французский сон С обилием времен, Где в будущем — не так, и в прошлом — по-другому. К позорному столбу я пригвожден, К барьеру вызван я языковому. Ах, разность в языках! Не положенье — крах. Но выход мы вдвоем поищем и обрящем. Люблю тебя и в сложных временах — И в будущем, и в прошлом настоящем!..
Эй, шофёр, вези
Владимир Семенович Высоцкий
— Эй, шофёр, вези — Бутырский хутор, Где тюрьма, — да поскорее мчи! — А ты, товарищ, опоздал, ты на два года перепутал — Разбирают уж тюрьму на кирпичи. — Очень жаль, а я сегодня спозаранку По родным решил проехаться местам… Ну да ладно, что ж, шофёр, тогда вези меня в «Таганку» — Погляжу, ведь я бывал и там. — Разломали старую «Таганку» — Подчистую, всю, ко всем чертям! — Что ж, шофёр, давай назад, крути-верти свою баранку — Так ни с чем поедем по домам. Или нет, сперва давай закурим, Или лучше выпьем поскорей! Пьём за то, чтоб не осталось по России больше тюрем, Чтоб не стало по России лагерей!
Эврика! Ура! Известно точно
Владимир Семенович Высоцкий
Эврика! Ура! Известно точно То, что мы потомки марсиан. Правда это Дарвину пощёчина: Он большой сторонник обезьян. По теории его выходило, Что прямой наш потомок — горилла! В школе по программам обязательным Я схватил за Дарвина пять «пар», Хохотал в лицо преподавателям И ходить стеснялся в зоопарк. В толстой клетке там, без ласки и мыла, Жил прямой наш потомок — горилла. Право, люди все обыкновенные, Но меня преследовал дурман: У своих знакомых непременно я Находил черты от обезьян. И в затылок, и в фас выходило, Что прямой наш потомок — горилла! Мне соседка Мария Исаковна, У которой с дворником роман, Говорила: «Все мы одинаковы! Все произошли от обезьян». И приятно ей, и радостно было, Что у всех у нас потомок — горилла! Мстила мне за что-то эта склочница: Выключала свет, ломала кран… Ради бога, пусть, коль ей так хочется, Думает, что все — от обезьян. Правда! Взглянёшь на неё — выходило, Что прямой наш потомок — горилла!
Штрафные батальоны
Владимир Семенович Высоцкий
Всего лишь час дают на артобстрел — Всего лишь час пехоте передышки, Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, ну а кому — до «вышки». За этот час не пишем ни строки — Молись богам войны артиллеристам! Ведь мы ж не просто так — мы штрафники, Нам не писать: «…считайте коммунистом». Перед атакой водку — вот мура! Своё отпили мы ещё в гражданку. Поэтому мы не кричим «ура» — Со смертью мы играемся в молчанку. У штрафников один закон, один конец — Коли-руби фашистского бродягу, И если не поймаешь в грудь свинец — Медаль на грудь поймаешь за отвагу. Ты бей штыком, а лучше бей рукой — Оно надёжней, да оно и тише, И ежели останешься живой — Гуляй, рванина, от рубля и выше! Считает враг: морально мы слабы — За ним и лес, и города сожжёны. Вы лучше лес рубите на гробы — В прорыв идут штрафные батальоны! Вот шесть ноль-ноль — и вот сейчас обстрел… Ну, бог войны, давай без передышки! Всего лишь час до самых главных дел: Кому — до ордена, а большинству — до «вышки»…
Шторм
Владимир Семенович Высоцкий
Мы говорим не «штормы», а «шторма» — Слова выходят коротки и смачны. «Ветра» — не «ветры» — сводят нас с ума, Из палуб выкорчёвывая мачты. Мы на приметы наложили вето — Мы чтим чутьё компасов и носов. Упругие, тугие мышцы ветра Натягивают кожу парусов. На чаше звёздных — подлинных — Весов Седой Нептун судьбу решает нашу, И стая псов, голодных Гончих Псов, Надсадно воя, гонит нас на Чашу. Мы, призрак легендарного корвета, Качаемся в созвездии Весов — И словно заострились струи ветра И вспарывают кожу парусов. По курсу — тень другого корабля, Он шёл, и в штормы хода не снижая. Глядите — вон болтается петля На рее, по повешенным скучая! С ним Провиденье поступило круто: Лишь вечный штиль — и прерван ход часов, Попутный ветер словно бес попутал — Он больше не находит парусов. Нам кажется, мы слышим чей-то зов — Таинственные чёткие сигналы… Не жажда славы, гонок и призов Бросает нас на гребни и на скалы — Изведать то, чего не ведал сроду, Глазами, ртом и кожей пить простор… Кто в океане видит только воду, Тот на земле не замечает гор. Пой, ураган, нам злые песни в уши, Под череп проникай и в мысли лезь; Лей, звёздный дождь, вселяя в наши души Землёй и морем вечную болезнь!
Шофёр самосвала, не очень красив
Владимир Семенович Высоцкий
Шофер самосвала, не очень красив, Показывал стройку и вдруг заодно Он мне рассказал трюковой детектив На чёрную зависть артистам кино:«Сам МАЗ — девятнадцать, и груз — двадцать пять, И всё это — вместе со мною — на дно… Ну что — подождать? Нет, сейчас попытать И лбом выбивать лобовое стекло…»
Шофёр ругал погоду
Владимир Семенович Высоцкий
Шофёр ругал погоду И говорил: «Влияют на неё Ракеты, спутники, заводы, А в основном — жульё».
Шмоток у вечности урвать
Владимир Семенович Высоцкий
Шмоток у вечности урвать, Чтоб наслаждаться и страдать, Чтобы не слышать и неметь, Чтобы вбирать и отдавать, Чтобы иметь и не иметь, Чтоб помнить иль запоминать.
Что-то ничего не пишется
Владимир Семенович Высоцкий
Что-то ничего не пишется, Что-то ничего не ладится — Жду: а вдруг талант отыщется Или нет — какая разница!