Нас много, Нас может быть четверо
Нас много. Нас может быть четверо. Несемся в машине как черти. Оранжеволоса шоферша. И куртка по локоть — для форса.Ах, Белка, лихач катастрофный, нездешняя ангел на вид, хорош твой фарфоровый профиль, как белая лампа горит!В аду в сковородки долдонят и вышлют к воротам патруль, когда на предельном спидометре ты куришь, отбросивши руль.Люблю, когда выжав педаль, хрустально, как тексты в хорале, ты скажешь: «Какая печаль! права у меня отобрали…Понимаешь, пришили превышение скорости в возбужденном состоянии. А шла я вроде нормально…»Не порть себе, Белочка, печень. Сержант нас, конечно, мудрей, но нет твоей скорости певчей в коробке его скоростей.Обязанности поэта не знать километроминут, брать звуки со скоростью света, как ангелы в небе поют.За эти года световые пускай мы исчезнем, лучась, пусть некому приз получать. Мы выжали скорость впервые.Жми, Белка, божественный кореш! И пусть не собрать нам костей. Да здравствует певчая скорость, убийственнейшая из скоростей!Что нам впереди предначертано? Нас мало. Нас может быть четверо. Мы мчимся — а ты божество! И все-таки нас большинство.
Похожие по настроению
Нас четверо
Анна Андреевна Ахматова
И отступилась я здесь от всего, От земного всякого блага. Духом, хранителем «места сего» Стала лесная коряга. Все мы немного у жизни в гостях, Жить — этот только привычка. Чудится мне на воздушных путях Двух голосов перекличка. Двух? А еще у восточной стены, В зарослях крепкой малины, Темная, свежая ветвь бузины… Это — письмо от Марины.
МАЗ
Михаил Анчаров
Нет причин для тоски на свете: Что ни баба — то помело. Мы пойдём с тобою в буфетик И возьмем вина полкило, Пару бубликов и лимончик, Пару с паюсной и «Дукат». Мы с тобой всё это прикончим… Видишь, крошка, сгорел закат. Видишь, крошка, у самого неба МАЗ трёхосный застрял в грязи? Я три года в отпуске не был — Дай я выскажусь в этой связи. Я начальник автоколонны. Можно выпить: я главный чин. Не водитель я. Всё законно. Нет причины — так без причин. Что за мною? Доставка добычи, Дебет-кредит да ордера, Год тюрьмы, три года всевобуча, Пять — войны… Но это вчера. А сегодня: Москву проходим, Как ни еду — «кирпич» висит. МАЗ для центра, видать, не годен. Что ж, прокатимся на такси. Два часа просто так теряю, Два часа просто так стою. Два раза караул меняют, Два мальца строевым дают. Молодые застыли строго… Тут я понял, что мне хана: Козырей в колоде немного — Только лысина да ордена. Что за мною? Всё трасса, трасса Да осенних дорог кисель, Как мы гоним с Ростова мясо, А из Риги завозим сельдь. Что за мною? Автоколонны, Бабий крик, паровозный крик, Накладные, склады, вагоны… Глянул в зеркальце — я старик. Крошка, верь мне, я всюду первый: И на горке, и под горой. Только нервы устали, стервы, Да аорта бузит порой. Слышь — бузит. Ты такого слова Не слыхала. Ушло словцо. Будь здорова! Ну, будь здорова! Дай я гляну в твоё лицо. Мужа жди по себе, упрямого. Чтоб на спусках не тормозил. Кушай кильку посола пряного, Кушай, детка, не егози. Закрывают. Полкруга ливерной! Всё без сдачи — мы шофера! Я полтинник, а ты двугривенный. Я герой, а ты мошкара! Ладно, ладно… Иду по-быстрому. Уважаю закон. Привет! Эдик, ставь вторую канистру, Левый скат откати в кювет. Укатал резину до корда — Не шофёр ты, а скорпион!.. Крошка, знаешь, зачем я гордый? Позади большой перегон.
Бессмертие
Михаил Светлов
Как мальчики, мечтая о победах, Умчались в неизвестные края Два ангела на двух велосипедах — Любовь моя и молодость моя.Иду по следу. Трассу изучаю. Здесь шина выдохлась, а здесь прокол, А здесь подъем — здесь юность излучает День моего вступленья в комсомол.И, к будущему выходя навстречу, Я прошлого не скидываю с плеч. Жизнь не река, она — противоречье, Она, как речь, должна предостеречь —Для поколенья, не для населенья, Как золото, минуты собирай, И полновесный рубль стихотворенья На гривенники ты не разменяй.Не мелочью плати своей отчизне, В ногах ее не путайся в пути И за колючей проволокой жизни Бессмертие поэта обрети.Не бойся старости. Что седина? — пустое! Бросайся, рассекай водоворот, И смерть к тебе не страшною — простою, Застенчивою девочкой придет.Как прожил ты? Что сотворил? Не помнишь? И всё же ты недаром прожил век — Твои стихи, тебя зовет на помощь Тебя похоронивший человек.Не родственник, ты был ему родимым, Он будет продолжать с тобой дружить Всю жизнь, и потому необходимо Еще настойчивей, еще упрямей жить.И, новый день встречая добрым взглядом, Брось неподвижность и, откинув страх, Поэзию встречай с эпохой рядом На всем бегу, На всем скаку, На всех парах.И, вспоминая молодость былую, Я покидаю должность старика, И юности румяная щека Опять передо мной для поцелуя.
Стихи сегодняшнего дня
Николай Николаевич Асеев
1 Выстрелом дважды и трижды воздух разорван на клочья… Пули ответной не выждав, скрылся стрелявший за ночью. И, опираясь об угол, раны темнея обновкой, жалко смеясь от испуга, падал убитый неловко. Он опускался, опускался, и небо хлынуло в зрачки. Чего он, глупый, испугался? Вон звезд веселые значки, А вот земля совсем сырая… Чуть-чуть покалывает бок. Но землю с небом, умирая, он всё никак связать не мог! 2 Ах, еще, и еще, и еще нам надо видеть, как камни красны, чтобы взорам, тоской не крещенным, переснились бы страшные сны, Чтобы губы, не знавшие крика, превратились бы в гулкую медь, чтоб от мала бы всем до велика ни о чем не осталось жалеть. Этот клич — не упрек, не обида! Это — волк завывает во тьме, под кошмою кошмара завидя по снегам зашагавшую смерть. Он, всю жизнь по безлюдью кочуя, изучал издалека врагов и опять из-под ветра почуял приближенье беззвучных шагов. Смерть несет через локоть двустволку, немы сосны, и звезды молчат. Как же мне, одинокому волку, не окликнуть далеких волчат! 2 Тебя расстреляли — меня расстреляли, и выстрелов трели ударились в дали, даль растерялась — расстрелилась даль, но даже и дали живому не жаль. Тебя расстреляли — меня расстреляли, мы вместе любили, мы вместе дышали, в одном наши щеки горели бреду. Уходишь? И я за тобою иду! На пасмурном небе затихнувший вечер, как мертвое тело, висит, изувечен, и голубь, летящий изломом, как кречет, и зверь, изрыгающий скверные речи. Тебя расстреляли — меня расстреляли, мы сердце о сердце, как время, сверяли, и как же я встану с тобою, расстрелян, пред будущим звонким и свежим апрелем?! 4 Если мир еще нами не занят (нас судьба не случайно свела) — ведь у самых сердец партизанят наши песни и наши дела! Если кровь напоенной рубахи заскорузла в заржавленный лед — верь, восставший! Размерены взмахи, продолжается ярый полет! Пусть таежные тропы кривые накаляются нашим огнем… Верь! Бычачью вселенскую выю на колене своем перегнем! Верь! Поэтово слово не сгинет. Он с тобой — тот же загнанный зверь. Той же служит единой богине бесконечных побед и потерь!
Нас было пять
Николай Степанович Гумилев
Нас было пять… мы были капитаны, Водители безумных кораблей, И мы переплывали океаны, Позор для Бога, ужас для людей. Далёкие загадочные страны Нас не пленяли чарою своей, Нам нравились зияющие раны, И зарева, и жалкий треск снастей. Наш взор являл туманное ненастье, Что можно видеть, но понять нельзя, И после смерти наши привиденья Поднялись, как подводные каменья, Как прежде чёрной гибелью грозя Искателям неведомого счастья.
Последняя любовь
Николай Алексеевич Заболоцкий
Задрожала машина и стала, Двое вышли в вечерний простор, И на руль опустился устало Истомленный работой шофер. Вдалеке через стекла кабины Трепетали созвездья огней. Пожилой пассажир у куртины Задержался с подругой своей. И водитель сквозь сонные веки Вдруг заметил два странных лица, Обращенных друг к другу навеки И забывших себя до конца. Два туманные легкие света Исходили из них, и вокруг Красота уходящего лета Обнимала их сотнями рук. Были тут огнеликие канны, Как стаканы с кровавым вином, И седых аквилегий султаны, И ромашки в венце золотом. В неизбежном предчувствии горя, В ожиданье осенних минут Кратковременной радости море Окружало любовников тут. И они, наклоняясь друг к другу, Бесприютные дети ночей, Молча шли по цветочному кругу В электрическом блеске лучей. А машина во мраке стояла, И мотор трепетал тяжело, И шофер улыбался устало, Опуская в кабине стекло. Он-то знал, что кончается лето, Что подходят ненастные дни, Что давно уж их песенка спета,- То, что, к счастью, не знали они.
Скорая езда
Петр Ершов
Вот дорога столбовая, В перспективной красоте, По холмам перебегая, Исчезает в высоте. Что за роскошь, что за нега, Между поля и лесов, В вихре молнийного бега Мчаться прытью скакунов! Прихотливо прах летучий Темным облаком свивать И громаду пыльной тучи Светлой искрой рассекать! С русской мощною отвагой Беззаботно с вышины Низвергаться в глубь оврага Всем наклоном крутизны! И опять, гремя телегой, По зыбучему мосту Всею силою разбега Вылетать на высоту!.. Сердце бьется, замирает… Чуть-чуть дух переведешь… И по телу пробегает Упоительная дрожь. Хочешь дальше насладиться — Хочешь ветер обогнать… Но земная грудь боится Бег небесный испытать.
Нас мало, юных, окрыленных
Владимир Владимирович Набоков
Нас мало — юных, окрыленных, не задохнувшихся в пыли, еще простых, еще влюбленных в улыбку детскую земли. Мы только шорох в старых парках, мы только птицы, мы живем в очарованьи пятен ярких, в чередованьи звуковом. Мы только мутный цвет миндальный, мы только первопутный снег, оттенок тонкий, отзвук дальний,— но мы пришли в зловещий век. Навис он, грубый и огромный, но что нам гром его тревог? Мы целомудренно бездомны, и с нами звезды, ветер, Бог.
Песня о двух красивых автомобилях
Владимир Семенович Высоцкий
Без запретов и следов, Об асфальт сжигая шины, Из кошмара городов Рвутся за город машины.И громоздкие, как танки, «Форды», «линкольны», «селены», Элегантные «мустанги», «Мерседесы», «ситроэны»Будто знают — игра стоит свеч, Это будет как кровная месть городам! Поскорей, только б свечи не сжечь, Карбюратор, и что у них есть ещё там!И не видно полотна: Лимузины, лимузины… Среди них, как два пятна, — Две красивые машины,Словно связанные тросом (А где тонко, там и рвётся), Акселераторам, подсосам Больше дела не найдётся.Будто знают — игра стоит свеч, Только б вырваться — выплатят всё по счетам. Ну, а может, он скажет ей речь На клаксоне… иль что у них есть ещё там.Это скопище машин На тебя таит обиду. Светло-серый лимузин! Не теряй её из виду!Впереди, гляди, — разъезд! Больше риска, больше веры! Опоздаешь!.. Так и есть! Ты промедлил, светло-серый!Они знали — игра стоит свеч, А теперь — что ж сигналить, — рекламным щитам? Ну, а может — гора ему с плеч Иль с капота — и что у них есть ещё там.Нет — развилка как беда: Стрелки врозь — и вот не здесь ты! Неужели никогда Не съезжаются разъезды?Этот сходится, один — И, врубив седьмую скорость, Светло-серый лимузин Позабыл нажать на тормоз.Что ж, съезжаться — пустые мечты? Или это есть кровная месть городам? Покатились колеса, мосты… И сердца. Или что у них есть ещё там?
Улетаем
Юрий Иосифович Визбор
Листьев маленький остаток осень поздняя кружила. Вот он, странный полустанок для воздушных пассажиров. Слабый ветер ностальгии на ресницах наших тает. До свиданья, дорогие, улетаем, улетаем. Мы в надежде и в тревоге ждем в дороге перемены, Ожидая, что дороги заврачуют боль измены. В голубой косынке неба белым крестиком мы таем… От того, кто был и не был, улетаем, улетаем. Нам бы встать да оглянуться, оглядеться б, но задаром Мы всё крутимся, как блюдца неприкаянных радаров. Ах, какая осень лисья! Ах, какая синь густая! Наши судьбы – словно листья, улетаем, улетаем. Ну так где ж он, чёрт крылатый на крылатом крокодиле? Ах, какими мы, ребята, невезучими родились! Может, снег на наши лица вдруг падёт да не растает… Постараемся присниться, улетаем, улетаем.
Другие стихи этого автора
Всего: 171Ода сплетникам
Андрей Андреевич Вознесенский
Я сплавлю скважины замочные. Клевещущему — исполать. Все репутации подмочены. Трещи, трехспальная кровать! У, сплетники! У, их рассказы! Люблю их царственные рты, их уши, точно унитазы, непогрешимы и чисты. И версии урчат отчаянно в лабораториях ушей, что кот на даче у Ошанина сожрал соседских голубей, что гражданина А. в редиске накрыли с балериной Б… Я жил тогда в Новосибирске в блистанье сплетен о тебе. как пулеметы, телефоны меня косили наповал. И точно тенор — анемоны, я анонимки получал. Междугородные звонили. Их голос, пахнущий ванилью, шептал, что ты опять дуришь, что твой поклонник толст и рыж. Что таешь, таешь льдышкой тонкой в пожатье пышущих ручищ… Я возвращался. На Волхонке лежали черные ручьи. И все оказывалось шуткой, насквозь придуманной виной, и ты запахивала шубку и пахла снегом и весной. Так ложь становится гарантией твоей любви, твоей тоски… Орите, милые, горланьте!.. Да здравствуют клеветники! Смакуйте! Дергайтесь от тика! Но почему так страшно тихо? Тебя не судят, не винят, и телефоны не звонят…
Я двоюродная жена
Андрей Андреевич Вознесенский
Я — двоюродная жена. У тебя — жена родная! Я сейчас тебе нужна. Я тебя не осуждаю. У тебя и сын и сад. Ты, обняв меня за шею, поглядишь на циферблат — даже пикнуть не посмею. Поезжай ради Христа, где вы снятые в обнимку. Двоюродная сестра, застели ему простынку! Я от жалости забьюсь. Я куплю билет на поезд. В фотографию вопьюсь. И запрячу бритву в пояс.
Фиалки
Андрей Андреевич Вознесенский
Боги имеют хобби, бык подкатил к Европе. Пару веков спустя голубь родил Христа. Кто же сейчас в утробе? Молится Фишер Бобби. Вертинские вяжут (обе). У Джоконды улыбка портнишки, чтоб булавки во рту сжимать. Любитель гвоздик и флоксов в Майданеке сжег полглобуса. Нищий любит сберкнижки коллекционировать! Миров — как песчинок в Гоби! Как ни крути умишком, мы видим лишь божьи хобби, нам Главного не познать. Боги имеют слабости. Славный хочет бесславности. Бесславный хлопочет: «Ой бы, мне бы такое хобби!» Боги желают кесарева, кесарю нужно богово. Бунтарь в министерском кресле, монашка зубрит Набокова. А вера в руках у бойкого. Боги имеют баки — висят на башке пускай, как ручка под верхним баком, воду чтобы спускать. Не дергайте их, однако. Но что-то ведь есть в основе? Зачем в золотом ознобе ниспосланное с высот аистовое хобби женскую душу жмет? У бога ответов много, но главный: «Идите к богу!»… …Боги имеют хобби — уставши миры вращать, с лейкой, в садовой робе фиалки выращивать! А фиалки имеют хобби выращивать в людях грусть. Мужчины стыдятся скорби, поэтому отшучусь. «Зачем вас распяли, дядя?!» — «Чтоб в прятки водить, дитя. Люблю сквозь ладонь подглядывать в дырочку от гвоздя».
Триптих
Андрей Андреевич Вознесенский
Я сослан в себя я — Михайловское горят мои сосны смыкаютсяв лице моем мутном как зеркало смеркаются лоси и пергалыприрода в реке и во мне и где-то еще — извнетри красные солнца горят три рощи как стекла дрожаттри женщины брезжут в одной как матрешки — одна в другойодна меня любит смеется другая в ней птицей бьетсяа третья — та в уголок забилась как уголекона меня не простит она еще отомститмне светит ее лицо как со дна колодца — кольцо.
Торгуют арбузами
Андрей Андреевич Вознесенский
Москва завалена арбузами. Пахнуло волей без границ. И веет силой необузданной Оот возбужденных продавщиц.Палатки. Гвалт. Платки девчат. Хохочут. Сдачею стучат. Ножи и вырезок тузы. «Держи, хозяин, не тужи!»Кому кавун? Сейчас расколется! И так же сочны и вкусны Милиционерские околыши И мотороллер у стены.И так же весело и свойски, как те арбузы у ворот — земля мотается в авоське меридианов и широт!
Стриптиз
Андрей Андреевич Вознесенский
В ревю танцовщица раздевается, дуря… Реву?.. Или режут мне глаза прожектора? Шарф срывает, шаль срывает, мишуру. Как сдирают с апельсина кожуру. А в глазах тоска такая, как у птиц. Этот танец называется «стриптиз». Страшен танец. В баре лысины и свист, Как пиявки, глазки пьяниц налились. Этот рыжий, как обляпанный желтком, Пневматическим исходит молотком! Тот, как клоп — апоплексичен и страшон. Апокалипсисом воет саксофон! Проклинаю твой, Вселенная, масштаб! Марсианское сиянье на мостах, Проклинаю, обожая и дивясь. Проливная пляшет женщина под джаз!.. «Вы Америка?» — спрошу, как идиот. Она сядет, сигаретку разомнет. «Мальчик,— скажет,— ах, какой у вас акцент! Закажите мне мартини и абсент».
Стихи не пишутся, случаются
Андрей Андреевич Вознесенский
Стихи не пишутся — случаются, как чувства или же закат. Душа — слепая соучастница. Не написал — случилось так.
Стеклозавод
Андрей Андреевич Вознесенский
Сидят три девы-стеклодувши с шестами, полыми внутри. Их выдуваемые души горят, как бычьи пузыри.Душа имеет форму шара, имеет форму самовара. Душа — абстракт. Но в смысле формы она дает любую фору!Марине бы опохмелиться, но на губах ее горит душа пунцовая, как птица, которая не улетит!Нинель ушла от моториста. Душа высвобождает грудь, вся в предвкушенье материнства, чтоб накормить или вздохнуть.Уста Фаины из всех алгебр с трудом две буквы назовут, но с уст ее абстрактный ангел отряхивает изумруд!Дай дуну в дудку, постараюсь. Дай гостю душу показать. Моя душа не состоялась, из формы вырвалась опять.В век Скайлэба и Байконура смешна кустарность ремесла. О чем, Марина, ты вздохнула? И красный ландыш родился.Уходят люди и эпохи, но на прилавках хрусталя стоят их крохотные вздохи по три рубля, по два рубля…О чем, Марина, ты вздохнула? Не знаю. Тело упорхнуло. Душа, плененная в стекле, стенает на моем столе.
Сон
Андрей Андреевич Вознесенский
Мы снова встретились, и нас везла машина грузовая. Влюбились мы — в который раз. Но ты меня не узнавала. Ты привезла меня домой. Любила и любовь давала. Мы годы прожили с тобой, но ты меня не узнавала!
Сначала
Андрей Андреевич Вознесенский
Достигли ли почестей постных, рука ли гашетку нажала — в любое мгновенье не поздно, начните сначала! «Двенадцать» часы ваши пробили, но новые есть обороты. ваш поезд расшибся. Попробуйте летать самолетом! Вы к морю выходите запросто, спине вашей зябко и плоско, как будто отхвачено заступом и брошено к берегу пошлое. Не те вы учили алфавиты, не те вас кимвалы манили, иными их быть не заставите — ищите иные! Так Пушкин порвал бы, услышав, что не ядовиты анчары, великое четверостишье и начал сначала! Начните с бесславья, с безденежья. Злорадствует пусть и ревнует былая твоя и нездешняя — ищите иную. А прежняя будет товарищем. Не ссорьтесь. Она вам родная. Безумие с ней расставаться, однаковы прошлой любви не гоните, вы с ней поступите гуманно — как лошадь, ее пристрелите. Не выжить. Не надо обмана.
Смерть Шукшина
Андрей Андреевич Вознесенский
Хоронила Москва Шукшина, хоронила художника, то есть хоронила Москва мужика и активную совесть. Он лежал под цветами на треть, недоступный отныне. Он свою удивленную смерть предсказал всенародно в картине. В каждом городе он лежал на отвесных российских простынках. Называлось не кинозал — просто каждый пришел и простился. Он сегодняшним дням — как двойник. Когда зябко курил он чинарик, так же зябла, подняв воротник, вся страна в поездах и на нарах. Он хозяйственно понимал край как дом — где березы и хвойники. Занавесить бы черным Байкал, словно зеркало в доме покойника.
Сложи атлас, школярка шалая
Андрей Андреевич Вознесенский
Сложи атлас, школярка шалая,- мне шутить с тобою легко,- чтоб Восточное полушарие на Западное легло.Совместятся горы и воды, Колокольный Великий Иван, будто в ножны, войдет в колодец, из которого пил Магеллан.Как две раковины, стадионы, мексиканский и Лужники, сложат каменные ладони в аплодирующие хлопки.Вот зачем эти люди и зданья не умеют унять тоски — доски, вырванные с гвоздями от какой-то иной доски.А когда я чуть захмелею и прошвыриваюсь на канал, с неба колят верхушками ели, чтобы плечи не подымал.Я нашел отпечаток шины на ванкуверской мостовой перевернутой нашей машины, что разбилась под Алма-Атой.И висят как летучие мыши, надо мною вниз головой — времена, домишки и мысли, где живали и мы с тобой.Нам рукою помашет хиппи, Вспыхнет пуговкою обшлаг. Из плеча — как черная скрипка крикнет гамлетовский рукав.