К А.П. Гартонг
В стране, где светлыми лучами Живее блещут небеса, Есть между морем и горами Земли цветущей полоса. Я там бродил, и дум порывы Невольно к вам я устремлял, Когда под лавры и оливы Главу мятежную склонял. Там часто я, в разгуле диком, В свободных, царственных мечтах, Вас призывал безумным кликом, — И эхо вторило в горах. О вас я думал там, где влага Фонтанов сладостных шумит, Там, где гиганта Чатырдага Глава над тучами парит, Там, где по яхонту эфира Гуляют вольные орлы, Где путь себе хрусталь Салгира Прошиб из мраморной скалы; Там, средь природы колоссальной, На высях гор, на ребрах скал, Оставил я мой след печальный И ваше имя начертал, И после — из долин метались Мои глаза на высоты, Где мною врезаны остались Те драгоценные черты. Они в лазури утопали, А я смотрел издалека, Как солнца там лучи играли Или свивались облака… Блеснет весна иного года, И, может быть, в желанный час Тавриды пышная природа В свои объятья примет вас. Привычный к высям и оврагам, Над бездной дола, в свой черед, Татарский конь надежным шагом Вас в область молний вознесет; И вы найдете те скрижали, Где, проясняя свой удел И сердца тайные печали, Я имя ваше впечатлел. Быть может, это начертанье — Скалам мной вверенный залог — Пробудит в вас воспоминанье О том, кто вас забыть не мог!
Похожие по настроению
Таврида
Александр Сергеевич Пушкин
I Ты вновь со мною, наслажденье; В душе утихло мрачных дум Однообразное волненье! Воскресли чувства, ясен ум. Какой-то негой неизвестной, Какой-то грустью полон я; Одушевленные поля, Холмы Тавриды, край прелестный — Я снова посещаю вас… Пью томно воздух сладострастья, Как будто слышу близкий глас Давно затерянного счастья. Счастливый край, где блещут воды, Лаская пышные брега, И светлой роскошью природы Озарены холмы, луга, Где скал нахмуренные своды II За нею по наклону гор Я шел дорогой неизвестной, И примечал мой робкий взор Следы ноги ее прелестной — Зачем не смел ее следов Коснуться жаркими устами, Кропя их жгучими слезами… Нет, никогда средь бурных дней Мятежной юности моей Я не желал с таким волненьем Лобзать уста младых цирцей И перси, полные томленьем…
На отъезд Д.А. Кашкина в Одессу (редакция)
Алексей Кольцов
Бывало, я в бурю, В осеннюю ночь Один среди поля — Как сродник в гостях, А нынче, а нынче Едва я узрел Знакомые церкви Сияющий крест, Вдруг чем-то, не знаю, Сдавилася грудь И в трепетном сердце То пламень, то дрожь. О чём же, о чём же Пророчит душа? Ах, это не просто, Нет, это не так! Домой подъезжая, Я в думах судил… Надвинувши шляпу, Нагайкой махнул, И конь мой спустился, Как быстрый сайгак. Вот прибыл — и вижу: Родная семья По-прежнему в тихом Весельи. Но где Мой благодетель, Бесценный мой друг? Он отбыл-надолго В далёки края. Недаром же конь мой Споткнулся не раз, Недаром же сердце Вещало печаль… Но долго ли в чуже Ты будешь гостить? Когда возвратишься В родную страну? Дождусь ли в уныньи Тебя я назад? Не знаю… Но верю, И там меж чужих Друзей не забудешь Ты вечно своих. Но может… Кто знает… Боюсь говорить… Небесная сила, Помилуй, спаси!
Другу (Пусть время скорбь мою)
Алексей Жемчужников
Памяти Виктора Антоновича АрцимовичаПусть время скорбь мою смягчить уже успело,— Всё по тебе, мой друг, тоскою я томим; И часто, загрустив душой осиротелой, Заву тебя: где ты? Приди, поговорим. Над современностью в беседе дух возвысим; Побудем в области добра и красоты… Но ты безмолвствуешь. Нет ни бесед, ни писем. Где ты? О старый друг! Еще когда мы были юны, Уж наши сблизились и думы, и сердца; У нас сочувственно души звучали струны, И длился дружный лад меж нами до конца. Ужель конец пришел? Не верится в разлуку; Вглядеться хочется еще в твои черты; Обнять бы мне тебя; твою пожать бы руку. Где ты? Смутится ли моя в добро и в правду вера,— Кто от уныния тогда спасет меня? Не будет предо мной высокого примера; Ты мне не уделишь духовного огня. Недобрые ко мне порой приходят вести: На правосудие сплетают клеветы И безнаказанно позорят знамя чести… Где ты? Сижу ль один в саду, брожу ль в открытом поле, С природой в ясный день беседовать любя,— Я мирный строй души меняю поневоле, Чтоб думать о былом и вспоминать тебя. И ты, среди трудов, любил природу страстно; Но тщетно ждут тебя в твоем саду цветы; — Зеленый лес, шумя, тебя зовет напрасно,— Где ты? Мне пусто без тебя; но жизненные силы Меня еще теперь покинуть не хотят. Живу, меж тем как ты уж спишь во тьме могилы, И всё растет, растет могил священных ряд. Что ж! Надо бодро несть ниспосланное горе… Ведь мне недолго жить средь этой пустоты; Ровесник твой, уйду и я туда же вскоре, Где ты.
Где целовали степь курганы…
Арсений Александрович Тарковский
Где целовали степь курганы Лицом в траву, как горбуны, Где дробно били в барабаны И пыль клубили табуны, Где на рогах волы качали Степное солнце чумака, Где горькой патокой печали Чадил костер из кизяка, Где спали каменные бабы В календаре былых времен И по ночам сходились жабы К ногам их плоским на поклон, Там пробирался я к Азову: Подставил грудь под суховей, Босой пошел на юг по зову Судьбы скитальческой своей, Топтал чебрец родного края И ночевал - не помню где, Я жил, невольно подражая Григорию Сковороде, Я грыз его благословенный, Священный, каменный сухарь, Но по лицу моей вселенной Он до меня прошел, как царь; Пред ним прельстительные сети Меняли тщетно цвет на цвет. А я любил ячейки эти, Мне и теперь свободы нет. Не надивуюсь я величью Счастливых помыслов его. Но подари мне песню птичью И степь - не знаю для чего. Не для того ли, чтоб оттуда В свой час при свете поздних звезд, Благословив земное чудо, Вернуться на родной погост.
Есть милая страна, есть угол на земле
Евгений Абрамович Боратынский
Есть милая страна, есть угол на земле, Куда, где б ни были: средь буйственного стана, В садах Армидиных, на быстром корабле, Браздящем весело равнины океана, Всегда уносимся мы думою своей, Где, чужды низменных страстей, Житейским подвигам предел мы назначаем, Где мир надеемся забыть когда-нибудь И вежды старые сомкнуть Последним, вечным сном желаем. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Я помню ясный, чистый пруд; Под сению берез ветвистых, Средь мирных вод его три острова цветут; Светлея нивами меж рощ своих волнистых; За ним встает гора, пред ним в кустах шумит И брызжет мельница. Деревня, луг широкой, А там счастливый дом... туда душа летит, Там не хладел бы я и в старости глубокой! Там сердце томное, больное обрело Ответ на всё, что в нем горело, И снова для любви, для дружбы расцвело И счастье вновь уразумело. Зачем же томный вздох и слезы на глазах? Она, с болезненным румянцем на щеках, Она, которой нет, мелькнула предо мною. Почий, почий легко под дерном гробовым: Воспоминанием живым Не разлучимся мы с тобою! Мы плачем... но прости! Печаль любви сладка, Отрадны слезы сожаленья! Не то холодная, суровая тоска, Сухая скорбь разуверенья.
Оттого и томит меня шорох травы
Георгий Иванов
Оттого и томит меня шорох травы, Что трава пожелтеет и роза увянет, Что твое драгоценное тело, увы, Полевыми цветами и глиною станет. Даже память исчезнет о нас… И тогда Оживет под искусными пальцами глина И впервые плеснет ключевая вода В золотое, широкое горло кувшина. И другую, быть может, обнимет другой На закате, в условленный час, у колодца… И с плеча обнаженного прах дорогой Соскользнет и, звеня, на куски разобьется.
Утес
Кондратий Рылеев
Свидетель мук моих безгласный, Поросший мхом седым утес! Услышь еще мой голос страстный, Узри потоки горьких слез! . . . . . . . . . . . . . . . Давно ль с Емилией прелестной, Предавшись сладостным мечтам, С любовью пламенной, небесной Сидели здесь по вечерам? 10 Давно ль в приятных разговорах, При нежных, милых птичьих хорах, Забывши грозную напасть, Благословляли нашу часть? Давно ль окрестности безмолвны, Взирав на счастливу чету, Любви обетов наших полны, Благословляли красоту? . . . . . . . . . . . . . . . Давно ли ты, утес мой мшистый, 20 Цветами полн, благоухал? Давно ль ручей кристальный, чистый Внизу с приятностью журчал? Давно ль, давно ль? — и нет недели, Как я с Емилией своей На мягкой мураве твоей, Блаженства полные, сидели?.. Давно ли соловей над нами То трелил звонко, то щелкал, То перливался, то свистал, 30 И нас, сидящих меж кустами, Своей гармонией пленял? Давно ль я счастлив был?.. А ныне! Давно ль, утес, меня ты зрел, Как я блажен к тебе летел; А днесь иду к тебе в кручине! Иду к тебе в кручине злой, Иду сказать, что мой покой И счастье, коим наслаждался, Надежда, коею питался, — 40 Навек похищены судьбой!.. Похищены — и невозвратно — Блаженство юных, красных дней, Блаженство всей души моей! И я, утес, и невозвратно Иду на родину обратно! Иль нет, иль нет: я возвращуся И буду вновь блаженство пить, В объятья милой погружуся, Чтоб слезы радостны пролить!… 50 . . . . . . . . . . . . . . . Но рок велит, — утес зеленый, Навеки простимся скорей; И я, разлукою сраженный, Увяну в цвете юных дней!..
Старые поэты
Сергей Клычков
Я болен любовью К поэтам старинным, Их Грузия с кровью Своею слила… Они распевали в саду соловьином, Писали стихи над лукою седла.И пели они, как дожди, как буруны, Как тысячи птиц под немой Высотой, И были легки и упруги Их струны, И хриплой натуги Не ведал их строй. В пожары ль, в сраженья ли, в мор ли великий Все так же по силе Их песня свежа… Вот Гурамишвили, Веселый Бесики, Вот Шота и тогровокожий Важа. Стихи их, как полые воды… Как реки, Они оросили родную страну… Они в озареньи На годы, На веки, Забвенья Не зная, у смерти в плену. Мы слышим из черной Могилы их трели, Их клекот нагорный — Уже неживых… Навек они птицами в звездах Засели На гнездах, Сплетенных из струн золотых.
В стране, где ясными лучами
Владимир Бенедиктов
В стране, где ясными лучами Живее плещут небеса, Есть между морем и горами Земли роскошной полоса. Я там бродил, и дум порывы Невольно к вам я устремлял, Когда под лавры и оливы Главу тревожную склонял. Там, часто я в разгуле диком, Широко плавая в мечтах, Вас призывал безумным криком, — И эхо вторило в горах. О вас я думах там, где влага Фонтанов сладостных шумит, Там, где гиганта — Чатырдага Глава над тучами парит, Там, где по яхонту эфира Гуляют вольные орлы, Где путь себе хрусталь Салгира Прошиб из мраморной скалы; — Там, средь природы колоссальной, На высях гор, на рёбрах скал, Оставил я свой след печальной И ваше имя начертал; И после — из долин метались Мои глаза на высоты, Где мною врезаны остались Те драгоценные черты: Они в лазури утопали, А я смотрел издалека, Как солнца там лучи играли Или свивались облака. Блеснёт весна иного года, И может быть в счастливый час Тавриды смелая природа В свои объятья примет вас. Привычный к высям и оврагам, Над дольней бездной, в свой черёд, Татарский конь надёжным шагом Вас в область молний вознесёт — И вы найдёте те скрижали, Где, проясняя свой удел И сердца тайные печали, Я ваше имя впечатлел. Быть может, это начертанье — Скалам мной вверенный залог — Пробудит в вас воспоминанье О том, кто вас забыть не мог… Но я боюсь: тех высей темя Обвалом в бездну упадёт, Или завистливое время Черты заветные сотрёт, Иль, кроя мраком свет лазури И раздирая облака, Изгладит их ревнивой бури Неотразимая рука, — И не избегну я забвенья, И, скрыта в прахе разрушенья, Заветной надписи лишась, Порой под вашими стопами Мелькнёт не узнанная вами Могила дум моих об вас.
Предгорье
Вячеслав Всеволодович
Эта каменная глыба, как тиара, возлегла На главу в толпе шеломов, и над ней клубится мгла. Этой церкви ветхий остов (плющ зеленый на стенах)— Пред венчанным исполином испостившийся монах.И по всем путям — обетных, тонких тополей четы; На урочищах — Мадонны, у распутия — Христы. Что ни склон — голгофа Вакха: крест объятий простерев, Виноград распяли мощи обезглавленных дерев.Пахнет мятой; под жасмином быстрый ключ бежит с холма, И зажмурились от солнца, в розах, старые дома. Здесь, до края вод озерных, — осязаемый предел; Там — лазурь одна струится, мир лазурью изомлел.Я не знаю, что сулит мне, но припомнилась родной Сень столетняя каштанов над кремнистой крутизной; И с высот знакомых вижу вновь раздельным водосклон Рек души, текущих в вечность — и в земной, старинный сон.
Другие стихи этого автора
Всего: 280Авдотье Павловне Баумгартен
Владимир Бенедиктов
С дней юных вашего рожденья День благодатный мне знаком — И вот — я с данью поздравленья Теперь иду к вам стариком, Пишу больной, но дух не тужит, В расстройстве только плоть моя, А стих мне верен, рифма служит, И прежний ваш поклонник — я. Мной жизни выдержана проба, —Я и теперь всё ваш, близ гроба, Измены не было. — Не раз В движенье жизненного круга Почетного названья друга Я удостоен был от вас, — И это лестное названье Всегда всего дороже мне; Ему ношу я оправданье В душе, вам преданной вполне, Как и тогда, как я был молод. Я охладел, но коль вредит Иному чувству этот холод, То чувство дружбы он крепит, А это чувство много силы Дает мне и в дверях могилы, —С ним вам несу на много лет Живой заздравный мой привет.
Несчастный жар страдальческой любви
Владимир Бенедиктов
Пиши, поэт! Слагай для милой девы Симфонии сердечные свои! Переливай в гремучие напевы Несчастный жар страдальческой любви! Чтоб выразить отчаянные муки, Чтоб весь твой огнь в словах твоих изник,- Изобретай неслыханные звуки, Выдумывай неведомый язык! И он поет. Любовью к милой дышит Откованный в горниле сердца стих. Певец поэт — она его не слышит; Он слезы льет — она не видит их. Когда ж молва, все тайны расторгая, Песнь жаркую по свету разнесет И, может быть, красавица другая Прочувствует ее, не понимая, Она ее бесчувственно поймет. Она пройдет, измерит без раздумья Всю глубину поэта тяжких дум; Ее живой быстро-летучий ум Поймет язык сердечного безумья,- И, гордого могущества полна, Перед своим поклонником, она На бурный стих порой ему укажет, Где вся душа, вся жизнь его горит, С улыбкою: «Как это мило!» — скажет И, легкая, к забавам улетит. А ты ступай, мечтатель неизменный, Вновь расточать бесплатные мечты! Иди опять красавице надменной Ковать венец, работник вдохновенный, Ремесленник во славу красоты!
Поэту
Владимир Бенедиктов
Когда тебе твой путь твоим указан богом — Упорно шествуй вдаль и неуклонен будь! Пусть критик твой твердит в суде своем убогом, Что это — ложный путь! Пускай враги твои и нагло и упрямо За то тебя бранят всем скопищем своим, Что гордый твой талант, в бореньях стоя прямо, Не кланяется им; За то, что не подвел ты ни ума, ни чувства Под мерку их суда и, обойдя судей, Молился в стороне пред алтарем искусства Святилищу идей! Доволен своего сознанья правосудьем, Не трогай, не казни их мелкого греха И не карай детей бичующим орудьем Железного стиха! Твое железо — клад. Храни его спокойно! Пускай они шумят! Молчи, терпи, люби! И, мелочь обходя, с приличием, достойно Свой клад употреби! Металл свой проведи сквозь вечное горнило: Сквозь пламень истины, добра и красоты — И сделай из него в честь господу кадило, Где б жег свой ладан ты. И с молотом стиха над наковальней звездной Не преставай ковать, общественный кузнец, И скуй для доблести венец — хотя железный, Но всех венцов венец! Иль пусть то будет — плуг в браздах гражданской нивы, Иль пусть то будет — ключ, ключ мысли и замок, Иль пусть то будет — меч, да вздрогнет нечестивый Ликующий порок! Дороже золота и всех сокровищ Креза Суровый сей металл, на дело данный нам, Не трать же, о поэт, священного железа На гвозди эпиграмм! Есть в жизни крупные обидные явленья, — Противу них восстань,— а детский визг замрет Под свежей розгою общественного мненья, Которое растет.
Ревность
Владимир Бенедиктов
Есть чувство адское: оно вскипит в крови И, вызвав демонов, вселит их в рай любви, Лобзанья отравит, оледенит обьятья, Вздох неги превратит в хрипящий вопль проклятья, Отнимет все — и свет, и слезы у очей, В прельстительных власах укажет свитых змей, В улыбке алых уст — геенны осклабленье И в легком шепоте — ехиднино шипенье. Смотрите — вот она! — Усмешка по устам Ползет, как светлый червь по розовым листам. Она — с другим — нежна! Увлажены ресницы; И взоры чуждые сверкают, как зарницы, По шее мраморной! Как молнии, скользят По персям трепетным, впиваются, язвят, По складкам бархата медлительно струятся И в искры адские у ног ее дробятся, То брызжут ей в лицо, то лижут милый след. Вот — руку подала!.. Изменницы браслет Не стиснул ей руки… Уж вот ее мизинца Коснулся этот лев из модного зверинца С косматой гривою! — Зачем на ней надет Сей ненавистный мне лазурный неба цвет? Условья нет ли здесь? В вас тайных знаков нет ли, Извинченных кудрей предательные петли? Вы, пряди черных кос, задернутые мглой! Вы, верви адские, облитые смолой, Щипцами демонов закрученные свитки! Снаряды колдовства, орудья вечной пытки!
Прости
Владимир Бенедиктов
Прости! — Как много в этом звуке Глубоких тайн заключено! Святое слово! — В миг разлуки Граничит с вечностью оно. Разлука… Где ее начало? В немом пространстве без конца Едва «да будет» прозвучало Из уст божественных творца, Мгновенно бездна закипела, Мгновенно творческий глагол Черту великого раздела В хаосе дремлющем провел. Сей глас расторгнул сочетанья, Стихии рознял, ополчил, И в самый первый миг созданья С землею небо разлучил, И мраку бездны довременной Велел от света отойти,- И всюду в первый день вселенной Промчалось грустное «прости». С тех пор доныне эти звуки Идут, летят из века в век, И, брошенный в юдоль разлуки, Повит страданьем человек.С тех пор как часто небо ночи Стремит в таинственной дали Свои мерцающие очи На лоно сумрачной земли И, к ней объятья простирая, В свой светлый край ее манит! Напрасно,- узница родная В оковах тяжести скорбит. Заря с востока кинет розы — Росой увлажатся поля; О, это слезы, скорби слезы,- В слезах купается земля. Давно в века уходят годы И в вечность катятся века, Все так же льется слез природы Неистощимая река!Прости! Прости! — Сей звук унылый Дано нам вторить каждый час И, наконец — в дверях могилы,- Его издать в последний раз; И здесь, впервые полон света, Исходит он, как новый луч, Как над челом разбитых туч Младая радуга завета, И смерть спешит его умчать, И этот звук с одра кончины, Здесь излетев до половины, Уходит в небо дозвучать,- И, повторен эдемским клиром И принят в небе с торжеством, Святой глагол разлуки с миром — Глагол свиданья с божеством!
Чёрные очи
Владимир Бенедиктов
Как могущественна сила Черных глаз твоих, Адель! В них бесстрастия могила И блаженства колыбель. Очи, очи — оболщенье! Как чудесно вы могли Дать небесное значенье Цвету скорбному земли!Прочь, с лазурными глазами Дева-ангел. Ярче дня Ты блестишь, но у меня Ангел с черными очами. Вы, кому любовь дано Пить очей в лазурной чаше,- Будь лазурно небо ваше! У меня — оно черно. Вам — кудрей руно златое, Други милые! Для вас Блещет пламя голубое В паре нежных, томных глаз. Пир мой блещет в черном цвете, И во сне и наяву Я витаю в черном свете, Черным пламенем живу. Пусть вас тешит жизни сладость В ярких красках и цветах,- Мне мила, понятна радость Только в траурных очах. Полдень катит волны света — Для других все тени прочь, Предо мною ж все простерта Глаз Адели черна ночь.Вот — смотрю ей долго в очи, Взором в мраке их тону, Глубже, глубже — там одну Вижу искру в бездне ночи. Как блестящая чудна! То трепещет, то затихнет, То замрет, то пуще вспыхнет, Мило резвится она. Искра неба в женском теле — Я узнал тебя, узнал, Дивный блеск твой разгадал: Ты — душа моей Адели! Вот, блестящая, взвилась, Прихотливо поднялась, Прихотливо подлетела К паре черненьких очей И умильно посмотрела В окна храмины своей; Тихо влагой в них плеснула. Тихо вглубь опять порхнула, А на черные глаза Накатилась и блеснула, Как жемчужина, слеза.Вот и ночь. Средь этой ночи Черноты ее черней Дивно блещут черны очи Тайным пламенем страстей. Небо мраком обложило, Дунул ветер, из-за туч Лунный вырезался луч И, упав на очи милой, На окате их живом Брызнул мелким серебром. Девы грудь волнообразна, Ночь тиха, полна соблазна…Прочь, коварная мечта! Нет, Адель, живи чиста! Не довольно ль любоваться На тебя, краса любви, И очами погружаться В очи черные твои, Проницать в их мглу густую И высматривать в тиши Неба искру золотую, Блестку ангельской души?
Я знаю, люблю я бесплодно
Владимир Бенедиктов
Я знаю, — томлюсь я напрасно, Я знаю, — люблю я бесплодно, Ее равнодушье мне ясно, Ей сердце мое — неугодно.Я нежные песни слагаю, А ей и внимать недосужно, Ей, всеми любимой, я знаю, Мое поклоненье не нужно.Решенье судьбы неизбежно. Не так же ль средь жизненной битвы Мы молимся небу смиренно, — А нужны ли небу молитвы?Над нашею бренностью гибкой, Клонящейся долу послушно, Стоит оно с вечной улыбкой И смотрит на нас равнодушно, —И, видя, как смертный склоняет Главу свою, трепетный, бледный, Оно неподвижно сияет, И смотрит, и думает: «Бедный!»И мыслю я, пронят глубоко Сознаньем, что небо бесстрастно: Не тем ли оно и высоко? Не тем ли оно и прекрасно?
К женщине
Владимир Бенедиктов
К тебе мой стих. Прошло безумье! Теперь, покорствуя судьбе, Спокойно, в тихое раздумье Я погружаюсь о тебе, Непостижимое созданье! Цвет мира — женщина — слиянье Лучей и мрака, благ и зол! В тебе явила нам природа Последних тайн своих символ, Грань человеческого рода Тобою перст ее провел. Она, готовя быт мужчины, Глубоко мыслила, творя, Когда себе из горсти глины Земного вызвала царя; Творя тебя, она мечтала, Начальным звукам уст своих Она созвучья лишь искала И извлекла волшебный стих. Живой, томительный и гибкой Сей стих — граница красоты, Сей стих с слезою и с улыбкой, С душой и сердцем — это ты! В душе ты носишь свет надзвездный, А в сердце пламенную кровь — Две дивно сомкнутые бездны, Два моря, слитые в любовь. Земля и небо сжали руки И снова братски обнялись, Когда, познав тоску разлуки, Они в груди твоей сошлись, Но демон их расторгнуть хочет, И в этой храмине красот Земля пирует и хохочет, Тогда как небо слезы льет. Когда ж напрасные усилья Стремишь ты ввысь — к родной звезде, Я мыслю: бедный ангел, где Твои оторванные крылья? Я их найду, я их отдам Твоим небесным раменам… Лети!.. Но этот дар бесценный Ты захотела ль бы принять И мир вещественности бренной На мир воздушный променять? Нет! Иль с собой в край жизни новой Дары земли, какие есть, Взяла б ты от земли суровой, Чтобы туда их груз свинцовый На нежных персях перенесть! Без обожаемого праха Тебе и рай — обитель страха, И грустно в небе голубом: Твой взор, столь ясный, видит в нем Одни лазоревые степи; Там пусто — и душе твоей Земные тягостные цепи Полета горнего милей! О небо, небо голубое! Очаровательная степь! Разгул, раздолье вековое Блаженных душ, сорвавших цепь! Там млечный пояс, там зарница, Там свет полярный — исполин, Там блещет утра багряница, Там ездит солнца колесница, Там бродит месяц — бедуин, Там идут звезды караваном, Там, бросив хвост через зенит, Порою вихрем — ураганом Комета бурная летит. Там, там когда-то в хоре звездном, Неукротим, свободен, дик, Мой юный взор, скользя по безднам, Встречал волшебный женский лик; Там образ дивного созданья Сиял мне в сумрачную ночь, Там… Но к чему воспоминанья? Прочь, возмутительные, прочь! Широко, ясно небо Божье,- Но ты, повитая красой, Тебе земля, твое подножье, Милей, чем свод над головой! Упрека нет,- такая доля Тебе, быть может, суждена; Твоя младенческая воля Чертой судеб обведена. Должна от света ты зависеть, Склоняться, падать перед ним, Чтоб, может быть, его возвысить Паденьем горестным твоим; Должна и мучиться и мучить, Сливаться с бренностью вещей, Чтоб тяжесть мира улетучить Эфирной легкостью твоей; Не постигая вдохновенья, Его собой воспламенять И строгий хлад благоговенья Слезой сердечной заменять; Порою на груди безверца Быть всем, быть верой для него, Порою там, где кету сердца, Его создать из ничего, Бездарному быть божьим даром; Уму надменному назло, Отринув ум, с безумным жаром Лобзать безумное чело; Порой быть жертвою обмана, Мольбы и вопли отвергать, Венчать любовью истукана И камень к сердцу прижимать. Ты любишь — нет тебе укора! В нас сердце, полное чудес, И нет земного приговора Тебе, посланнице небес! Не яркой прелестью улыбки Ты искупать должна порой Свои сердечные ошибки, Но мук ужасных глубиной, Томленьем, грустью безнадежной Души, рожденной для забав И небом вложенной так нежно В телесный, радужный состав. Жемчужина в венце творений! Ты вся любовь; все дни твои — Кругом извитые ступени Высокой лестницы любви! Дитя, ты пьешь святое чувство На персях матери, оно Тобой в глубокое искусство Нежнейших ласк облечено. Ты дева юная, любовью, Быть может, новой ты полна; Ты шепчешь имя изголовью, Забыв другие имена, Таишь восторг и втайне плачешь, От света хладного в груди Опасный пламень робко прячешь И шепчешь сердцу: погоди! Супруга ты,- священным клиром Ты в этот сан возведена; Твоя любовь пред целым миром Уже открыта, ты — жена! Перед лицом друзей и братий Уже ты любишь без стыда! Тебя супруг кольцом объятий Перепоясал навсегда; Тебе дано его покоить, Судьбу и жизнь его делить, Его все радости удвоить, Его печали раздвоить. И вот ты мать переселенца Из мрачных стран небытия — Весь мир твой в образе младенца Теперь на персях у тебя; Теперь, как в небе беспредельном, Покоясь в лоне колыбельном, Лежит вселенная твоя; Ее ты воплям чутко внемлешь, Стремишься к ней — и посреди Глубокой тьмы ее подъемлешь К своей питательной груди, И в этот час, как все в покое, В пучине снов и темноты, Не спят, не дремлют только двое: Звезда полночная да ты! И я, возникший для волнений, За жизнь собратий и свою Тебе венец благословений От всех рожденных подаю!
Ель и берёза
Владимир Бенедиктов
Пред мохнатой елью, средь златого лета, Свежей и прозрачной зеленью одета, Юная береза красотой хвалилась, Хоть на той же почве и она родилась. Шепотом лукавым с хитрою уклонкой «Я,- лепечет,- видишь — лист имею тонкой, Цвет моей одежды — нежный, самый модный, Кожицею белой ствол мой благородный Ловко так обтянут; ты ж своей иглою Колешь проходящих, пачкаешь смолою, На коре еловой, грубой, чешуистой, Между темных трещин мох сидит нечистый… Видишь — я бросаю в виде легкой сетки Кружевные тени. Не мои ли ветки Вяжут в мягкий веник, чтоб средь жаркой ванны От него струился пар благоуханный? В духов день березку ставят в угол горниц, Вносят в церковь божью, в келий затворниц. От тебя ж отрезки по дороге пыльной Мечут, устилая ими путь могильный, И где путь тот грустный ельником означат, Там, идя за гробом, добры люди плачут». Ель, угрюмо стоя, темная, молчала И едва верхушкой на ту речь качала. Вдруг ударил ветер с ревом непогоды, Пыль столбом вскрутилась, взволновались воды,- Так же все стояла ель не беспокоясь, Гибкая ж береза кланялась ей в пояс. Осень хвать с налету и зима с разбега,- Ель стоит преважно в пышных хлопьях снега И белеет светом, и чернеет тьмою Риз темно-зеленых — с белой бахромою, С белыми кистями, с белою опушкой, К небу подымаясь гордою верхушкой; Бедная ж береза, донага раздета, Вид приемлет тощий жалкого скелета.
Кудри
Владимир Бенедиктов
Кудри девы-чародейки, Кудри — блеск и аромат, Кудри — кольца, струйки, змейки, Кудри — шелковый каскад! Вейтесь, лейтесь, сыпьтесь дружно, Пышно, искристо, жемчужно! Вам не надобен алмаз: Ваш извив неуловимый Блещет краше без прикрас, Без перловой диадемы; Только роза — цвет любви, Роза — нежности эмблема — Красит роскошью эдема Ваши мягкие струи. Помню прелесть пирной ночи, — Живо помню я, как вы, Задремав, чрез ясны очи Ниспадали с головы; В ароматной сфере бала, При пылающих свечах, Пышно тень от вас дрожала На груди и на плечах; Ручка нежная бросала Вас небрежно за ушко, Грудь у юношей пылала И металась высоко. Мы, смущенные, смотрели, — Сердце взорами неслось, Ум тускнел, уста немели, А в очах сверкал вопрос: «Кто ж владелец будет полный Этой россыпи златой? Кто-то будет эти волны Черпать жадною рукой? Кто из нас, друзья-страдальцы, Будет амвру их впивать, Навивать их шелк на пальцы, Поцелуем припекать, Мять и спутывать любовью И во тьме по изголовью Беззаветно рассыпать?»Кудри, кудри золотые, Кудри пышные, густые — Юной прелести венец! Вами юноши пленялись, И мольбы их выражались Стуком пламенных сердец; Но, снедаемые взглядом И доступны лишь ему, Вы ручным бесценным кладом Не далися никому: Появились, порезвились — И, как в море вод хрусталь, Ваши волны укатились В неизведанную даль!
Люблю тебя
Владимир Бенедиктов
«Люблю тебя» произнести не смея, «Люблю тебя!» — я взорами сказал; Но страстный взор вдруг опустился, млея, Когда твой взор суровый повстречал. «Люблю тебя!» — я вымолвил, робея, Но твой ответ язык мой оковал; Язык мой смолк, и взор огня не мечет, А сердце все «люблю тебя» лепечет.И звонкое сердечное биенье Ты слышишь — так, оно к тебе дошло; Но уж твое сердитое веленье Остановить его не возмогло… Люблю тебя! И в месть за отверженье, Когда-нибудь, безжалостной назло, Когда и грудь любовию отдышит, Мое перо «люблю тебя» напишет.
Москва
Владимир Бенедиктов
День гас, как в волны погружались В туман окрестные поля, Лишь храмы гордо возвышались Из стен зубчатого Кремля. Одета ризой вековою, Воспоминания полна, Явилась там передо мною Страны родимой старина. Когда над Русью тяготело Иноплеменное ярмо И рабство резко впечатлело Свое постыдное клеймо, Когда в ней распри возникали, Князья, забыв и род и сан, Престолы данью покупали, В Москве явился Иоанн. Потомок мудрый Ярослава Крамол порывы обуздал, И под единою державой Колосс распадшийся восстал, Соединенная Россия, Изведав бедствия оков Неотразимого Батыя, Восстала грозно на врагов. Почуя близкое паденье, К востоку хлынули орды, И их кровавые следы Нещадно смыло истребленье. Потом и Грозный, страшный в брани, Надменный Новгород смирил И за твердынями Казани Татар враждебных покорил. Но, жребий царства устрояя, Владыка грозный перешел От мира в вечность, оставляя Младенцу-сыну свой престол; А с ним, в чаду злоумышлений Бояр, умолк закона глас — И, жертва тайных ухищрений, Младенец царственный угас. Тогда, под маскою смиренья Прикрыв обдуманный свой ков, Взошел стезею преступленья На трон московский Годунов. Но власть, добытая коварством, Шатка, непрочен чуждый трон, Когда, поставленный над царством, Попран наследия закон; Борис под сению державной Недолго бурю отклонял: Венец, похищенный бесславно, С главы развенчанной упал… Тень убиенного явилась В нетленном саване молвы — И кровь ручьями заструилась По стогнам страждущей Москвы, И снова ужас безналичий Витал над русскою землей,- И снова царству угрожали Крамолы бранною бедой. Как божий гнев, без укоризны Народ все бедствия сносил И о спасении отчизны Творца безропотно молил, И не напрасно,- провиденье, Источник вечного добра, Из праха падших возрожденье Явило в образе Петра. Посланник боговдохновенный, Всевышней благости завет, Могучей волей облеченный, Великий рек: да будет свет В стране моей,- и Русь прозрела; В ряду его великих дел Звезда счастливая блестела — И мрак невежества редел. По мановенью исполина, Кругом — на суше и морях — Обстала стройная дружина, Неотразимая в боях, И, оперенные громами, Орлы полночные взвились,- И звуки грома меж строями В подлунной славой раздались. Так царство русское восстало! Так провиденье, средь борьбы Со мглою света, совершало Законы тайные судьбы! Так, славу Руси охраняя, Творец миров, зиждитель сил Бразды державные вручил Деснице мощной Николая! Престольный град! так я читал Твои заветные преданья И незабвенные деянья Благоговейно созерцал!