Пригон стада
Уже подростки выбегли для встречи К околице на щелканье вдали. Переливается поток овечий С шуршаньем мелких острых ног в пыли. Но, слышно, поступь тяжела коровья — Молочным бременем свисает зад. Как виноград, оранжевою кровью На солнце нежные сосцы сквозят. И, точно от одышки свирепея, Идет мирской бодливый белый бык С кольцом в ноздрях, и выпирает шея, Болтаясь мясом, хрящевой кадык. Скрипит журавль, и розовое вымя, Омытое колодезной водой, В подойник мелодично льет удой, Желтеющий цветами полевыми. А ночью мирна грузная дремота, Спокойна жвачка без жары и мух, Пока не брезжит в небе позолота, Не дребезжит волынкою пастух.
Похожие по настроению
Довольный пастух
Алексей Кольцов
Овечки родные, Овечки мои, Радушен мне с вами Пастушеский быт; Хоть, правда, я беден, Хоть стадо моё Не может сравняться С стадами других, Зато я счастливей Богатых селян, Зато я спокойней Всех наших селян. Что мне в них за нужда, В городах я не жил Да знатности их Слугою не был. И вкуса не знаю В пище дорогой, Хлеб чёрный мне слаще Приправ дорогих; Чужого вина; С прихотью затеи Невкусны живут, А сыр и молоко — Пастушья еда. Весь день по долинам Овечек пасу, Близ тока под тенью От зноя лежу. Негожею ночью Как в вёдро я сплю. Мой пёс отгоняет Несытых зверей. Хоть сроду не делал Вреда никому, Хоть совесть с упрёком Не скажет: ты зол, — Но бывает в жизни Нерадостный час, Сижу я задумчив И весь как не свой! Без горя — есть горе, Без грусти — печаль. Пастух в низкой доле Есть тож человек. Я чувствовать умею, И жизнь мне мила. В городах же, может, Богатым легко Раздумье деньгами Из мыслей прогнать; У меня же есть слёзы, Со мною свирель. Поплачу ль! Где горе? Спою ль что? Где грусть? Вновь весел — смеюся, Вновь радости рад. Долины прохладней, Трава зеленей, И стадо то лучше, И сердцу вольней, И будто светлее Самый божий мир! Овечки родные, Овечки мои, Вы мне так любезны, Как детки к отцу; Я с вами счастливей Богатых селян.
Пастух
Алексей Толстой
Утром росы не хватило, Стонет утроба земная. Сверху-то высь затомила Матушка степь голубая. Бык на цепи золотой, В небе высоко ревет… Вон и корова плывет, Бык увидал, огневой… Вздыбился, пал… Синь под коровою. Ух… загремел, засверкал Грудью багровою; Брагой медовою Тучно истек. Зелень ковровую Вымыл поток. Пуще того духовитая Дышит страда. Лоснятся, богом омытые, В поле стада.
Вечер
Алексей Апухтин
Окно отворено… Последний луч заката Потух… Широкий путь лежит передо мной; Вдали виднеются рассыпанные хаты; Акации сплелись над спящею водой; Всё стихло в глубине разросшегося сада… Порой по небесам зарница пробежит; Протяжный звук рогов скликает с поля стадо И в чутком воздухе далеко дребезжит. Яснее видит ум, свободней грудь трепещет, И сердце, полное сомненья, гонит прочь… О, скоро ли луна во тьме небес заблещет И трепетно сойдет пленительная ночь!..
В Степях
Илья Зданевич
Ворон расклюй васильковые очи, Ширь убаюкает: тихо усну; Синим окутают саваном ночи, Тучей холодной задернут луну Черные призраки сон не встревожат, Слышишь, – поет околдованный бор… Звезды полюбят, погаснут, быть может, Томно овеяв дыханьями гор. Горе, тоска – и тоска вы ушли ли? Юные кости схоронит земля. Были друзья, – да и те позабыли… Брат мой, отец мой – родные поля. Вольно душе. На просторе рыдая Гаснет закат. Потонули года. Степи, я к вам ухожу засыпая!… Умерло солнце. Со мной. Навсегда.
Клонятся травы ко сну
Наталья Крандиевская-Толстая
Т.Б. ЛозинскойКлонятся травы ко сну, Стелется в поле дымок. Ветер качает сосну На перекрестке дорог. Ворон летит в темноту, Еле колышет крылом, — Дремлет уже на лету… Где же ночлег мой и дом? Буду идти до утра, Ноги привыкли идти. Ни огонька, ни костра Нет у меня на пути.
Вечер
Сергей Клычков
Над низким полем из болота На пашню тянут кулики, Уж камышами вдоль реки Плывет с волною позолота. Туман ложится в отдаленье, Земля горбом — свежа, черна, В меже соха, как привиденье, И вверх зубцами борона. Вдали леса, и словно лица, Глядят над нами купола… И тихо бродит вкруг села Серебряная мглица… Встает луна за крайней хатой, И, словно латы, возле хат На травке, мокрой и хохлатой, У окон лужицы лежат…
Погонщик скота, сожранный им
Велимир Хлебников
В ласкающем воздухе леготе, О, волосы, по плечу бегайте. Погонщик скота Твердислав Губами стоит моложав. Дороги железной пред ним полотно, Где дальнего поезда катит пятно. Или выстукивай лучше колеса, Чтоб поезд быстрее и яростней несся, Или к урочному часу спеши И поезду прапором красным маши. Там за страною зеленой посева Слышишь у иволги разум напева. Юноша, юноша, идем и ты Мне повинуйся и в рощу беги, Собирай для продажи цветы, Чугунные уже зашатались круги. Нет, подъехал тяжко поезд — Из железа темный зверь — И совсем не беспокоясь Потянул погонщик дверь. Сорок боровов взвизгнуло, Взором бело-красных глаз И священного разгула Тень в их лицах пронеслась. Сорок боровов взвизгнуло, Возглашая: смерть надежде! Точно ветер дуя в дуло, Точно ветер тихий прежде. Колеса несутся, колеса стучат! Скорее, скорее, скорей! Сорок боровов молчат, Древним разумом зверей урчат! И к задумчивому вою Примешался голос страсти: Тело пастыря живое Будет порвано на части.
Отходная
Владимир Луговской
Звон, да тяжелый такой, да тягучий, Приходят с полуночи медведи-тучи, Ветер голосит, словно поп с амвона, Леса набухают стопудовым звоном. Вьюга-то сухим кистенем горошит, Вьюга-то пути замела порошей, Волчьи-то очи словно уголья. «Мамынька родная, пусти погулять!»- «Сын ты, сыночек, чурбан сосновый! Что же ты, разбойничать задумал снова?! Я ли тебя, дурня, дрючком не учила, Я ли тебя, дурня, Христом не молила?!»- «Что мне, мамаша, до Христова рая: Сила мне медвежья бока распирает. Топор на печи, как орел на блюде, Едут с Обонежья торговые люди. Тяжел топорок, да остер на кончик,- Хочу я людишек порешить-покончить. Я уж по-дурацки вволю пошучу. Пусти меня, мамка, не то печь сворочу».
Ночи
Владислав Ходасевич
Сергею Кречетову Чуть воют псы сторожевые. Сегодня там же, где вчера, Кочевий скудных дети злые, Мы руки греем у костра. И дико смотрит исподлобья Пустых ночей глухая сонь. В дыму рубиновые хлопья, Свистя, гремя, кружит огонь. Молчит пустыня. Вдаль без звука Колючий ветер гонит прах, — И наших песен злая скука Язвя кривится на губах… Чуть воют псы сторожевые.
Кочевники Красоты
Вячеслав Всеволодович
Кочевники Красоты — вы, художники. «Пламенники»Вам — пращуров деревья И кладбищ теснота! Вам вольные кочевья Сулила Красота. Вседневная измена, Вседневный новый стан: Безвыходного плена Блуждающий обман. О, верьте далей чуду И сказке всех завес, Всех весен изумруду, Всей широте небес! Художники, пасите Грез ваших табуны; Минуя, всколосите — И киньте — целины! И с вашего раздолья Низриньтесь вихрем орд На нивы подневолья, Где раб упрягом горд. Топчи их рай, Аттила,— И новью пустоты Взойдут твои светила, Твоих степей цветы.
Другие стихи этого автора
Всего: 93Расставание
Михаил Зенкевич
Стал прощаться, и в выцветших скорбных глазах, В напряжённости всех морщин Затаился у матери старческий страх, Что умрет она позже, чем сын. И губами прильнула жена, светла Необычным сиянием глаз, Словно тело и душу свою отдала В поцелуе в последний раз. Тяжело — обнимая, поддерживать мать, Обреченность ее пожалей. Тяжело пред разлукой жену целовать, Но ребенка всего тяжелей! Смотрит взглядом большим, ничего не поняв, Но тревожно прижался к груди И, ручонками цепко за шею обняв, Просит: «Папа, не уходи!» В этом детском призыве и в детской слезе Больше правды и доброты, Чем в рычании сотен речей и газет, Но его не послушаешь ты. И пойдешь, умирать по приказу готов, Распрощавшись с семьею своей, Как ушли миллионы таких же отцов И таких же мужей, сыновей. Если б цепкая петелька детских рук Удержала отцовский шаг,— Все фронты перестали б работать вдруг Мясорубками, нас не кроша. Прозвенело б заклятьем над пулей шальной: «Папа, папа, не уходи!» Разом пушки замолкли б,— все до одной, Больше б не было войн впереди!
Ноябрьский день
Михаил Зенкевич
Чад в мозгу, и в легких никотин — И туман пополз… О, как тяжел ты После льдистых дождевых крестин, День визгливый под пеленкой желтой! Узкий выход белому удушью — Все сирены плачут, и гудки С воем одевают взморье тушью, И трясут дома ломовики. И бесстыдней скрытые от взоров Нечистоты дня в подземный мрак Пожирает чавкающий боров Сточных очистительных клоак. И в тревоге вновь душа томиться, Чтоб себя пред тьмой не обмануть: Золота промытого крупица Не искупит всю дневную муть.
Петербургские кошмары
Михаил Зенкевич
Мне страшен летний Петербург. Возможен Здесь всякий бред, и дух так одинок, И на площадках лестниц ждет Рогожин, И дергает Раскольников звонок. От стука кирпича и едкой гари Совсем измученный, тащусь туда, Где брошенные дети на бульваре В песке играют и близка вода. Но телу дряблому везде застенок: Зеленым пламенем рябит листва, У девочек вкруг голеньких коленок Под платьицем белеют кружева. Исчезло все… И я уже не чую, Что делается…Наяву? В бреду? Наверх, в квартиру пыльную пустую, Одну из них за лакомством веду. И после — трупик голый и холодный На простыне, и спазмы жадных нег, И я, бросающий в канал Обводный И кровяной филей , и синий стек…
Небо, словно чье-то вымя
Михаил Зенкевич
Небо, словно чье-то вымя, В трещины земли сухой Свой полуденный удой Льет струями огневыми. И пока, звеня в ушах, Не закаплет кровь из носа, Все полощатся у плеса Ребятишки в камышах. А старухи, на погосте Позабывшие залечь, Лезут с вениками в печь На золе распарить кости. И тревожно ловит слух — В жидком огненном покое Чем чудит угарный дух: Пригорит в печи жаркое Из запекшихся старух; Иль, купаясь, кто распухнет В синий трупик из ребят. Иль дыханьем красным ухнет В пыльный колокол набат.
В логовище
Михаил Зенкевич
Пускай рога трубят по логу И улюлюканье в лесу, Как зверь, в родимую берлогу Комок кровавый унесу.Гоните псов по мерзлым травам, Ищите яму, где лежу. Я языком своим шершавым Все раны сердца залижу.А нет… Так, ощетинясь к бою, Втянув в разрытый пах кишки, С железным лязганьем открою Из пены желтые клыка
Как будто черная волна
Михаил Зенкевич
Как будто черная волна Под быстроходным волнорезом, С зеленой пеной под железом Ложится справа целина. И как за брызжущей водою Дельфинов резвая игра, Так следует за бороздою Тяжелый золотистый грач. И радостно пахать и знать, Что на невидимых свирелях Дыханьем жаворонков в трелях О ней звенит голубизна.
По Кавказу
Михаил Зенкевич
ИКотомкою стянуты плечи, Но сердцу и груди легко. И солон сыр горный, овечий, И сладостно коз молоко. Вон девочка… С нежной истомой Пугливо глядит, как коза. Попорчены красной трахомой Ее грозовые глаза. Как низко, и грязно, и нище, И кажется бедных бедней Оборванных горцев жилище Из сложенных в груду камней. Что нужды! Им много не надо: В лощине у гневной реки Накормится буйволов стадо, Накопит баран курдюки. И скалы отвесны и хмуры, Где пенят потоки снега, Где в пропасть бросаются туры На каменный лоб и рога. И утром, и вечером звонки Под бьющей струей кувшины, И горлышек узких воронки Блестят из-за гибкой спины. И радостна Пасха близ неба, Где снежные тучи рассек Над церковью Цминде-Самеба Вершиною льдистой Казбек. Пусть позади на лаве горней Сияют вечный лед и снег,— Здесь юрких ящериц проворней Между камней бесшумный бег. Арагва светлая для слуха Нежней, чем Терек… У ручья Бьет палкой нищая старуха По куче красного тряпья. И восемь пар волов, впряженных В один идущий туго плуг, Под крик людей изнеможденных И резкий чиркающий стук Готовят ниву… Все крупнее У буйволов их грузный круп. У женщин тоньше и нежнее Дуга бровей, усмешка губ. И все пышней, все золотистей Зеленый и отлогий скат, Где скоро усики и кисти Покажет буйный виноград. Здесь, посреди непостоянства И смены царств, в прибое орд, Очаг начальный христианства Остался незлобив, но тверд. И пред народною иконой, Где взрезал огненную пасть Георгий жирному дракону,— Смиренно хочется упасть.
В поднебесье твоего безбурного лица
Михаил Зенкевич
В поднебесье твоего безбурного лица Не я ль на скаку, встряхнув рукавицей, Позволил каменной грудью взвиться Белому соколу с золотого кольца. Конец девичнику и воле девичьей. Подшибленная лебедь кличет в крови. Мой сокол, мой сокол под солнцем с добычей, Терзай ее трепетную, когти и рви!
Безумец, Дни твои убоги
Михаил Зенкевич
Безумец! Дни твои убоги, А ты ждешь жизни от любви,- Так лучше каторгой в остроге Пустую душу обнови. Какая б ни была утрата, Неси один свою тоску И не беги за горстью злата Униженно к ростовщику. От женских любопытных взоров Таи смертельный страх и дрожь И силься, как в соломе боров, Из сердца кровью выбить нож.
Хотелось в безумье, кровавым узлом поцелуя
Михаил Зенкевич
Хотелось в безумье, кровавым узлом поцелуя Стянувши порочный, ликерами пахнущий рот, Упасть и, охотничьим длинным ножом полосуя, Кромсать обнаженный мучительно-нежный живот. А прорубь окна караулили цепко гардины, А там, за малиновым, складчатым плотным драпри, Вдоль черной Невы, точно лебеди, с Ладоги льдины Ко взморью тянулись при блеске пунцовой зари.
Грядущий Аполлон
Михаил Зенкевич
Пусть там далеко в подкове лагунной Лучезарно стынет Великий Океан И, выгнувши конусом кратер лунный. Потоками пальм истекает вулкан. Цепенеют на пурпуре синие тени, Золотится на бронзе курчавая смоль. Девушки не знают кровотечении, А женщинам неведома материнства боль… Прислушайтесь вечером, когда серо-слизкий, На полярном закате тускло зардев, Тушью клубясь по свинцовой воде, Вздымает город фабричные обелиски. А на железопрокатных и сталелитейных Заводах — горящие глыбы мозжит Электрический молот, и, как лава в бассейнах Гранитных, бушуя, сталь бурлит. Нового властителя, эхом о стены Ударясь, зовут в припадке тоски Радующиеся ночному шторму сирены, Отхаркивающие дневную мокроту гудки. Гряди! Да воздвигнется в мощи новой На торсе молотобойца Аполлона лик, Как некогда там на заре ледниковой Над поваленным мамонтом радостный крик.
Под мясной багряницей душой тоскую
Михаил Зенкевич
Под мясной багряницей душой тоскую, Под обухом с быками на бойнях шалею, Но вижу не женскую стебельковую, а мужскую Обнаженную для косыря гильотинного шею. На копье позвоночника она носитель Чаши, вспененной мозгом до края. Не женщина, а мужчина вселенский искупитель, Кому дано плодотворить, умирая. И вдоль течения реки желтоводной, Как гиены, царапая ногтями пески, Узкотазые плакальщицы по мощи детородной Не мои ль собирали кровяные куски? Ненасытные, сами, приявши, когтили Мою державу, как орлицы лань,— Что ж, крепнущий скипетром в могильном иле, Я слышу вопли: восстань, восстань!