Памятник
Преисполнись гордости…
Гораций
Мой памятник стоит, из строф созвучных сложен. Кричите, буйствуйте, — его вам не свалить! Распад певучих слов в грядущем невозможен, — Я есмь и вечно должен быть.
И станов всех бойцы, и люди разных вкусов, В каморке бедняка, и во дворце царя, Ликуя, назовут меня — Валерий Брюсов, О друге с дружбой говоря.
В сады Украйны, в шум и яркий сон столицы, К преддверьям Индии, на берег Иртыша, — Повсюду долетят горящие страницы, В которых спит моя душа.
За многих думал я, за всех знал муки страсти, Но станет ясно всем, что эта песнь — о них, И, у далеких грез в неодолимой власти, Прославят гордо каждый стих.
И в новых звуках зов проникнет за пределы Печальной родины, и немец, и француз Покорно повторят мой стих осиротелый, Подарок благосклонных Муз.
Что слава наших дней? — случайная забава! Что клевета друзей? — презрение хулам! Венчай мое чело, иных столетий Слава, Вводя меня в всемирный храм.
Похожие по настроению
Памятник Пушкину
Алексей Жемчужников
Из вольных мысли сфер к нам ветер потянул В мир душный чувств немых и дум, объятых тайной; В честь слова на Руси, как колокола гул, Пронесся к торжеству призыв необычайный. И рады были мы увидеть лик певца, В ком духа русского живут краса и сила; Великолепная фигура мертвеца Нас, жизнь влачащих, оживила. Теперь узнал я всё, что там произошло. Хоть не было меня на празднике народном, Но сердцем был я с тем, кто честно и светло, Кто речью смелою и разумом свободным Поэту памятник почтил в стенах Москвы; И пусть бы он в толпе хвалы не вызвал шумной, Лишь был привета бы достоин этой умной, К нему склоненной головы. Но кончен праздник… Что ж! гость пушкинского пира В грязь жизни нашей вновь ужель сойти готов? Мне дело не до них, детей суровых мира, Сказавших напрямик, что им не до стихов, Пока есть на земле бедняк, просящий хлеба. Так пахарь-труженик, желающий дождя, Не станет петь, в пыли за плугом вслед идя, Красу безоблачного неба. Я спрашиваю вас, ценители искусств: Откройтесь же и вы, как те, без отговорок, Вот ты хоть, например, отборных полный чувств, В ком тонкий вкус развит, кому так Пушкин дорог; Ты, в ком рождают пыл возвышенной мечты Стихи и музыка, статуя и картина,- Но до седых волос лишь в чести гражданина Не усмотревший красоты. Или вот ты еще… Но вас теперь так много, Нас поучающих прекрасному писак! Вы совесть, родину, науку, власть и бога Кладете под перо и пишете вы так, Как удержал бы стыд писать порою прошлой… Но наш читатель добр; он уж давно привык, Чтобы язык родной, чтоб Пушкина язык Звучал так подло и так пошло. Вы все, в ком так любовь к отечеству сильна, Любовь, которая всё лучшее в нем губит,- И хочется сказать, что в наши времена Тот — честный человек, кто родину не любит. И ты особенно, кем дышит клевета И чья такая ж роль в событьях светлых мира, Как рядом с действием высоким у Шекспира Роль злая мрачного шута… О, докажите же, рассеяв все сомненья, Что славный тризны день в вас вызвал честь и стыд! И смолкнут голоса укора и презренья, И будет старый грех отпущен и забыт… Но если низкая еще вас гложет злоба И миг раскаянья исчезнул без следа,- Пусть вас народная преследует вражда, Вражда без устали до гроба!
Александр Сергеевич
Булат Шалвович Окуджава
Не представляю Пушкина без падающего снега, бронзового Пушкина, что в плащ укрыт. Когда снежинки белые посыплются с неба, мне кажется, что бронза тихо звенит. Не представляю родины без этого звона. В сердце ее он успел врасти, как его поношенный сюртук зеленый, железная трость и перо — в горсти. Звени, звени, бронза. Вот так и согреешься. Падайте, снежинки, на плечи ему... У тех — всё утехи, у этих — всё зрелища, а Александр Сергеича ждут в том дому. И пока, на славу устав надеяться, мы к благополучию спешим нелегко, там гулять готовятся господа гвардейцы, и к столу скликает «Вдова Клико», там напропалую, как перед всем светом, как перед любовью — всегда правы... Что ж мы осторожничаем? Мудрость не в этом. Со своим веком можно ль на «вы»? По Пушкинской площади плещут страсти, трамвайные жаворонки, грех и смех... Да не суетитесь вы! Не в этом счастье... Александр Сергеич помнит про всех.
Я памятник воздвиг себе иной…
Иосиф Александрович Бродский
Я памятник воздвиг себе иной! К постыдному столетию — спиной. К любви своей потерянной — лицом. И грудь — велосипедным колесом. А ягодицы — к морю полуправд. Какой ни окружай меня ландшафт, чего бы ни пришлось мне извинять, — я облик свой не стану изменять. Мне высота и поза та мила. Меня туда усталость вознесла. Ты, Муза, не вини меня за то. Рассудок мой теперь, как решето, а не богами налитый сосуд. Пускай меня низвергнут и снесут, пускай в самоуправстве обвинят, пускай меня разрушат, расчленят, — в стране большой, на радость детворе из гипсового бюста во дворе сквозь белые незрячие глаза струей воды ударю в небеса.
И.В. Киреевскому (Поэт, вхожу я горделиво)
Николай Языков
(В альбом)Поэт, вхожу я горделиво В твой достопамятный альбом; В нем становлюсь красноречиво: Тепло и весело мне в нем! И вот тебе привет заздравной На много лет, ночей и дней! Живи и действуй православно Во славу родины своей: Ты взор и ум трудолюбивый В дела минувшие вперишь, И пересмотришь их архивы, И старину разговоришь, И дашь нам вести не чужие И думы верные об ней: Да чисто-русская Россия Пред нами явится видней! Иди, трудись — и дай мне руку! Не в том вся жизнь и честь моя, Что проповедую науку Свободно-шумного житья И сильно-пьяного веселья — Ученье младости былой.- Близка пора: мечты похмелья Моей Камены удалой Пройдут; на новую дорогу Она свой глас перенесет И гимн отеческому богу Благоговейно запоет, И древность русскую, быть может, Начнет она провозглашать. Тогда — не правда ль? мне поможет Твоей приязни благодать!
Поэту
Валерий Яковлевич Брюсов
Ты должен быть гордым, как знамя; Ты должен быть острым, как меч; Как Данту, подземное пламя Должно тебе щеки обжечь. Всего будь холодный свидетель, На все устремляя свой взор. Да будет твоя добродетель — Готовность войти на костер. Быть может, всё в жизни лишь средство Для ярко-певучих стихов, И ты с беспечального детства Ищи сочетания слов. В минуты любовных объятий К бесстрастью себя приневоль, И в час беспощадных распятий Прославь исступленную боль. В снах утра и в бездне вечерней Лови, что шепнет тебе Рок, И помни: от века из терний Поэта заветный венок!
Живой памятник
Василий Каменский
Комитрагический моей души вой Разливен будто на Каме пикник Долго ли буду стоять я — Живой Из ядрёного мяса Памятник.Пожалуйста — Громче смотрите Во все колокола и глаза — Это я — ваш покоритель (Пожал в уста) Воспевающий жизни против и за. А вы — эй публика — только Капут Пригвождали на чугунные памятники. Сегодня иное — Живой гляжу на толпу — Я нарочно приехал с Каменки.Довольно обманывать Великих Поэтов Чья жизнь пчелы многотрудней — Творящих тропическое лето Там — где вы стынете от стужи будней. Пора возносить песнебойцев При жизни на пьедестал — Пускай таланты еще утроятся Чтобы каждый чудом стал.Я верю — когда будем покойниками Вы удивитесь Святой нашей скромности — А теперь обзываете футуроразбойниками Гениальных Детей Современности. Чтить и славить привыкли вы мертвых Оскорбляя академьями памятниками — С галками. А живых нас — Истинных, Вольных и Гордых Готовы измолотить скалками.Какая вы публика — злая да каменная Не согретая огнем футуризма Ведь пророк — один пламенный я Обожгу до идей Анархизма. Какая вы публика — странная да шершавая Знаю что Высотой вам наскучу — На аероплане взнесенный в Варшаве я Часто видел внизу муравьиную кучу. И никому не было дела До футуриста-летчика Толпа на базарах — в аллее Галдела Или на юбилее Заводчика. Разве нужна гениальность наживам — Бакалейно-коммерческим клубам. Вот почему перед вами Живым Я стою одиноким Колумбом.Вся Судьба моя — Призрак на миг — Как звено пролетающей Птицы — Пусть Василью Каменскому Памятник Только Любимой приснится.
Добродетель (Под звездным кровом тихой нощи)
Василий Андреевич Жуковский
Под звездным кровом тихой нощи, При свете бледныя луны, В тени ветвистых кипарисов, Брожу меж множества гробов. Повсюду зрю сооруженны Богаты памятники там, Порфиром, златом обложенны; Там мраморны столпы стоят. Обитель смерти там — покоя; Усопших прахи там лежат; Ничто их сна не прерывает; Ничто не грезится во сне… Но все ль так мирно почивают, И все ли так покойно спят?.. Не монументы отличают И не блестяща пышность нас! Порфир надгробный не являет Душевных истинных красот; Гробницы, урны, пирамиды — Не знаки ль суетности то? Они блаженства не доставят Ни здесь, ни в новом бытии, И царь сравняется с убогим, Герой там станет, где пастух. С косою острой, кровожадной, С часами быстрыми в руках, С седой всклокоченной брадою, Кидая всюду страшный взор, Сатурн несытый и свирепый Парит через вселенну всю; Парит — и груды оставляет Развалин следом за собой. Валятся дубы вековые, Трясутся гор пред ним сердца, Трещат забрала и твердыни, И медны рушатся врата. Падут и троны и начальства, Истлеет посох, как и скиптр; Венцы лавровые поблекнут, Трофеи гордые сгниют. Стоял где памятник герою, Увы! что видим мы теперь?- Одни развалины ужасны, Шипят меж коими змеи, Остались вместо обелиска, Что гордо высился за век, За век пред сим — и нет его… И слава тщетная молчит. И что ж покажет, что мы жили, Когда все время рушит так?- Не камень гибнущий величья В потомстве поздном нам придаст; И не порфирны обелиски Прославят нас, превознесут. Увы! несчастен, кто оставил Лишь их — и боле ничего! Исчезнут тщетны украшенья, Когда застонет вся земля, Как заревут ужасны громы, Падет, разрушится сей мир. И тени их тогда не будет, И самый прах не пропадет. Все, все развеется, погибнет. Как пыль, как дым, как тень, как сон! Тогда останутся нетленны Одни лишь добрые дела. Ничто не может их разрушить, Ничто не может их затмить. Пред Богом нас они прославят, В одежду правды облекут; Тогда мы с радостью явимся Пред трон всемощного Творца. О сколь священна, Добродетель, Должна ты быть для смертных всех! Рабы, как и владыки мира, Должны тебя боготворить… На что мне памятники горды? Я скиптр и посох — все равно: Равно под мрамором в могиле, Равно под дерном прах лежит.
Могила
Владимир Бенедиктов
Рассыпано много холмов полевых Из длани природы обильной; Холмы те люблю я; но более их Мне холм полюбился могильный. В тоске не утешусь я светлым цветком, Не им обновлю мою радость: Взгляну на могилу — огнистым клубком По сердцу прокатится сладость. Любви ли сомнение в грудь залегло, На сладостный холм посмотрю я — И чище мне кажется девы чело, И ярче огонь поцелуя. Устану ли в тягостной с роком борьбе, Изранен, избит исполином, Лишь взгляну в могилу — и в очи судьбе Взираю с могуществом львиным. Я в мире боец; да, я биться хочу. Смотрите: я бросил уж лиру; Я меч захватил и открыто лечу Навстречу нечистому миру. И бог да поможет мне зло поразить, И в битве глубоко, глубоко, Могучей рукою сталь правды вонзить В шипучее сердце порока! Не бойтесь, друзья, не падет ваш певец! Пусть грозно врагов ополченье! Как лев я дерусь; как разумный боец, Упрочил себе отступленье. Могила за мною, как гений, стоит И в сердце вливает отвагу; Когда же боренье меня истомит, Туда — и под насыпью лягу. И пламенный дух из темницы своей Торжественным крыльев размахом К отцу возлетит, а ползучих гостей Земля угостит моим прахом. Но с миром не кончен кровавый расчет! Нет, — в бурные силы природы Вражда моя в новой красе перейдет, И в воздух, и в пламя, и в воды. На хладных людей я вулканом дохну, Кипящею лавой нахлыну; Средь водной равнины волною плесну — Злодея ладью опрокину! Порою злым вихрем прорвусь на простор, И вихрей — собратий накличу, И прахом засыплю я хищника взор, Коварно следящий добычу! Чрез горы преград путь свободный найду; Сквозь камень стены беспредельной К сатрапу в чертоги заразой войду И язвою лягу смертельной!
Слава
Владимир Гиппиус
Я не гонюсь за славой своенравной: Мне Пушкиным уж было внушено, Что слава — дым, что лишь стезей бесславной Достигнуть нам величья суждено. Уж Боратынский мне твердил давно, Что музой увлекаться нам не должно, — И Тютчев думал, что душе возможно Спускаться лишь на собственное дно; И Лермонтовым было решено, Что ближние бросают лишь каменья; И Фету было чувственно равно, Томятся ли в надеждах поколенья… Но как Некрасов — я в тоске родной Рыдал, — и как Кольцов — ей отдал пенье!
Памятник
Владислав Ходасевич
Во мне конец, во мне начало. Мной совершенное так мало! Но все ж я прочное звено: Мне это счастие дано. В России новой, но великой, Поставят идол мой двуликий На перекрестке двух дорог, Где время, ветер и песок...
Другие стихи этого автора
Всего: 65Колыбельная
Валерий Яковлевич Брюсов
Спи, мой мальчик! Птицы спят; Накормили львицы львят; Прислонясь к дубам, заснули В роще робкие косули; Дремлют рыбы под водой; Почивает сом седой. Только волки, только совы По ночам гулять готовы, Рыщут, ищут, где украсть, Разевают клюв и пасть. Зажжена у нас лампадка. Спи, мой мальчик, мирно, сладко. Спи, как рыбы, птицы, львы, Как жучки в кустах травы, Как в берлогах, норах, гнездах Звери, легшие на роздых… Вой волков и крики сов, Не тревожьте детских снов!
Облака
Валерий Яковлевич Брюсов
Облака опять поставили Паруса свои. В зыбь небес свой бег направили, Белые ладьи. Тихо, плавно, без усилия, В даль без берегов Вышла дружная флотилия Сказочных пловцов. И, пленяясь теми сферами, Смотрим мы с полей, Как скользят рядами серыми Кили кораблей. Hо и нас ведь должен с палубы Видит кто-нибудь, Чье желанье сознавало бы Этот водный путь!
Холод ночи
Валерий Яковлевич Брюсов
Холод ночи; смёрзлись лужи; Белый снег запорошил. Но в дыханьи злобной стужи Чую волю вешних сил. Завтра, завтра солнце встанет, Побегут в ручьях снега, И весна с улыбкой взглянет На бессильного врага!
Демон самоубийства
Валерий Яковлевич Брюсов
Своей улыбкой, странно-длительной, Глубокой тенью черных глаз Он часто, юноша пленительный, Обворожает, скорбных, нас. В ночном кафе, где электрический Свет обличает и томит Он речью, дьявольски-логической, Вскрывает в жизни нашей стыд. Он в вечер одинокий — вспомните, — Когда глухие сны томят, Как врач искусный в нашей комнате, Нам подает в стакане яд. Он в темный час, когда, как оводы, Жужжат мечты про боль и ложь, Нам шепчет роковые доводы И в руку всовывает нож. Он на мосту, где воды сонные Бьют утомленно о быки, Вздувает мысли потаенные Мехами злобы и тоски. В лесу, когда мы пьяны шорохом, Листвы и запахом полян, Шесть тонких гильз с бездымным порохом Кладет он, молча, в барабан. Он верный друг, он — принца датского Твердит бессмертный монолог, С упорностью участья братского, Спокойно-нежен, тих и строг. В его улыбке, странно-длительной, В глубокой тени черных глаз Есть омут тайны соблазнительной, Властительно влекущей нас…
Андрею Белому
Валерий Яковлевич Брюсов
Я многим верил до исступлённости, С такою надеждой, с такою любовью! И мне был сладок мой бред влюбленности, Огнем сожжённый, залитый кровью. Как глухо в безднах, где одиночество, Где замер сумрак молочно-сизый… Но снова голос! зовут пророчества! На мутных высях чернеют ризы! «Брат, что ты видишь?» — Как отзвук молота, Как смех внемирный, мне отклик слышен: «В сиянии небо — вино и золото! — Как ярки дали! как вечер пышен!» Отдавшись снова, спешу на кручи я По острым камням, меж их изломов. Мне режут руки цветы колючие, Я слышу хохот подземных гномов. Но в сердце — с жаждой решенье строгое, Горит надежда лучом усталым. Я много верил, я проклял многое И мстил неверным в свой час кинжалом.
Земле
Валерий Яковлевич Брюсов
Я — ваш, я ваш родич, священные гады! Ив. Коневской Как отчий дом, как старый горец горы, Люблю я землю: тень ее лесов, И моря ропоты, и звезд узоры, И странные строенья облаков. К зеленым далям с детства взор приучен, С единственной луной сжилась мечта, Давно для слуха грохот грома звучен, И глаз усталый нежит темнота. В безвестном мире, на иной планете, Под сенью скал, под лаской алых лун, С тоской любовной вспомню светы эти И ровный ропот океанских струн. Среди живых цветов, существ крылатых Я затоскую о своей земле, О счастье рук, в объятьи тесном сжатых, Под старым дубом, в серебристой мгле. В Эдеме вечном, где конец исканьям, Где нам блаженство ставит свой предел, Мечтой перенесусь к земным страданьям, К восторгу и томленью смертных тел. Я брат зверью, и ящерам, и рыбам. Мне внятен рост весной встающих трав, Молюсь земле, к ее священным глыбам Устами неистомными припав!
Зелёный червячок
Валерий Яковлевич Брюсов
Как завидна в час уныний Жизнь зеленых червячков, Что на легкой паутине Тихо падают с дубов! Ветер ласково колышет Нашу веющую нить; Луг цветами пестро вышит, Зноя солнца не избыть. Опускаясь, подымаясь, Над цветами мы одни, В солнце нежимся, купаясь, Быстро мечемся в тени. Вихрь иль буря нас погубят, Смоет каждая гроза, И на нас охоту трубят Птиц пролетных голоса. Но, клонясь под дуновеньем, Все мы жаждем ветерка; Мы живем одним мгновеньем, Жизнь — свободна, смерть — легка. Нынче — зноен полдень синий, Глубь небес без облаков. Мы на легкой паутине Тихо падаем с дубов.
Всем
Валерий Яковлевич Брюсов
О, сколько раз, блаженно и безгласно, В полночной мгле, свою мечту храня, Ты думала, что обнимаешь страстно — Меня! Пусть миги были тягостно похожи! Ты верила, как в первый день любя, Что я сжимаю в сладострастной дрожи — Тебя! Но лгали образы часов бессонных, И крыли тайну створы темноты: Была в моих объятьях принужденных — Не ты! Вскрыть сладостный обман мне было больно, И я молчал, отчаянье тая… Но на твоей груди лежал безвольно — Не я! О, как бы ты, страдая и ревнуя, Отпрянула в испуге предо мной, Поняв, что я клонюсь, тебя целуя, — К другой!
В неконченом здании
Валерий Яковлевич Брюсов
Мы бродим в неконченом здании По шатким, дрожащим лесам, В каком-то тупом ожидании, Не веря вечерним часам. Бессвязные, странные лопасти Нам путь отрезают… мы ждем. Мы видим бездонные пропасти За нашим неверным путем. Оконные встретив пробоины, Мы робко в пространства глядим: Над крышами крыши надстроены, Безмолвие, холод и дым. Нам страшны размеры громадные Безвестной растущей тюрьмы. Над безднами, жалкие, жадные, Стоим, зачарованы, мы. Но первые плотные лестницы, Ведущие к балкам, во мрак, Встают как безмолвные вестницы, Встают как таинственный знак! Здесь будут проходы и комнаты! Здесь стены задвинутся сплошь! О думы упорные, вспомните! Вы только забыли чертеж! Свершится, что вами замыслено. Громада до неба взойдет И в глуби, разумно расчисленной. Замкнет человеческий род. И вот почему — в ожидании Не верим мы темным часам: Мы бродим в неконченом здании, Мы бродим по шатким лесам!
В Дамаск
Валерий Яковлевич Брюсов
Из цикла «Элегии» Губы мои приближаются К твоим губам, Таинства снова свершаются, И мир как храм. Мы, как священнослужители, Творим обряд. Строго в великой обители Слова звучат. Ангелы ниц преклонённые Поют тропарь. Звёзды — лампады зажжённые, И ночь — алтарь. Что нас влечёт с неизбежностью, Как сталь магнит? Дышим мы страстью и нежностью, Но взор закрыт. Водоворотом мы схвачены Последних ласк. Вот он, от века назначенный, Наш путь в Дамаск!
Труд
Валерий Яковлевич Брюсов
В мире слов разнообразных, Что блестят, горят и жгут,— Золотых, стальных, алмазных,— Нет священней слова: «труд»! Троглодит стал человеком В тот заветный день, когда Он сошник повел к просекам, Начиная круг труда. Все, что пьем мы полной чашей, В прошлом создано трудом: Все довольство жизни нашей, Все, чем красен каждый дом. Новой лампы свет победный, Бег моторов, поездов, Монопланов лет бесследный,— Все — наследие трудов! Все искусства, знанья, книги — Воплощенные труды! В каждом шаге, в каждом миге Явно видны их следы. И на место в жизни право Только тем, чьи дни — в трудах: Только труженикам — слава, Только им — венок в веках! Но когда заря смеется, Встретив позднюю звезду,— Что за радость в душу льется Всех, кто бодро встал к труду! И, окончив день, усталый, Каждый щедро награжден, Если труд, хоть скромный, малый, Был с успехом завершен!
Творчество
Валерий Яковлевич Брюсов
Тень несозданных созданий Колыхается во сне, Словно лопасти латаний На эмалевой стене. Фиолетовые руки На эмалевой стене Полусонно чертят звуки В звонко-звучной тишине. И прозрачные киоски, В звонко-звучной тишине, Вырастают, словно блестки, При лазоревой луне. Всходит месяц обнаженный При лазоревой луне… Звуки реют полусонно, Звуки ластятся ко мне. Тайны созданных созданий С лаской ластятся ко мне, И трепещет тень латаний На эмалевой стене.