О стихе Сафо
«Девочкой маленькой ты мне предстала неловкою» — Ах, одностишья стрелой Сафо пронзила меня! Ночью задумалась я над курчавой головкою, Нежностью матери страсть в бешеном сердце сменя,— «Девочкой маленькой ты мне предстала неловкою». Вспомнилось, как поцелуй отстранила уловкою, Вспомнились эти глаза с невероятным зрачком… В дом мой вступила ты, счастлива мной, как обновкою: Поясом, пригоршней бус или цветным башмачком,— «Девочкой маленькой ты мне предстала неловкою». Но под ударом любви ты — что золото ковкое! Я наклонилась к лицу, бледному в страстной тени, Где словно смерть провела снеговою пуховкою… Благодарю и за то, сладостная, что в те дни «Девочкой маленькой ты мне предстала неловкою».
Похожие по настроению
Хвалы эти мне не по чину
Анна Андреевна Ахматова
Хвалы эти мне не по чину, И Сафо совсем ни при чем. Я знаю другую причину, О ней мы с тобой не прочтем. Пусть кто-то спасается бегством, Другие кивают из ниш, Стихи эти были с подтекстом Таким, что как в бездну глядишь. А бездна та манит и тянет, И ввек не доищешься дна, И ввек говорить не устанет Пустая ее тишина.
Любимая, я вяну, истомлен
Георгий Иванов
Ужели никогда нас утро не застанет В объятиях любви?.. ПушкинЛюбимая, я вяну, истомлен О днях былых безмерною тоскою. Ты ныне страстью тешишься другою, А я в тебя по-прежнему влюблен.По-прежнему… Нет, опытом разлуки Научен я любить тебя вдвойне. И с каждым днем в сердечной глубине Страсть множится и возрастают муки.Любимая, я вяну… Лишь одна Дает мне жизнь надежда золотая: Забудусь я в вечерний час, мечтая, И мне блеснет прошедшая весна!..
Вольный перевод из Сафо
Кондратий Рылеев
Блажен, как бог, кто слух вперяет В приятный, нежный голос твой, Улыбку нежну замечает И восхищается тобой. По жилам смертный хлад струится, Когда увижу я сие, Уста немеют, взор мрачится, И бьется сердце вдруг мое. То мраз во мне, то пламенею, Не помню вовсе сам себя, В смятении горю, бледнею… Дрожу… и замираю я.
Ей
Людмила Вилькина
Тяжёлый запах роз в моей темнице. Темница — комната. Придешь ли? Жду. Всё ало здесь, как в пламенном аду. Одна лежу в прозрачной власянице. Как подобает скованной Царице (А грех — предатель в жизненном саду) — Я телом лишь к ногам твоим паду, Моя душа в божественной деснице. Вот ты вошла, и шеи и груди Коснулась молча тонкими руками. Сестра моя, возлюбленная, жди… Мы падаем под жгучими волнами. Друг друга любим или славим страсть, Отрадно нам под знойным вихрем — пасть.
Их было четверо в этот месяц
Михаил Кузмин
Их было четверо в этот месяц, но лишь один был тот, кого я любила. Первый совсем для меня разорился, посылал каждый час новые подарки и, продавши последнюю мельницу, чтоб купить мне запястья, которые звякали, когда я плясала, — закололся, но он не был тот, кого я любила. Второй написал в мою честь тридцать элегий, известных даже до Рима, где говорилось, что мои щеки — как утренние зори, а косы — как полог ночи, но он не был тот, кого я любила. Третий, ах, третий был так прекрасен, что родная сестра его удушилась косою из страха в него влюбиться; он стоял день и ночь у моего порога, умоляя, чтоб я сказала: «Приди», но я молчала, потому что он не был тот, кого я любила. Ты же не был богат, не говорил про зори и ночи, не был красив, и когда на празднике Адониса я бросила тебе гвоздику, посмотрел равнодушно своими светлыми глазами, но ты был тот, кого я любила.
Подражание древнегреческому
Наталья Крандиевская-Толстая
Лесбоса праздную лиру Множество рук подхватило. Но ни одна не сумела Слух изощрённый ахеян Рокотом струн покорить.Струны хранили ревниво Голос владелицы первой, Любимой богами Сафо.Вторить они не хотели Голосу новых владельцев, Предпочитая молчать.
Песнь Сафина
Николай Михайлович Карамзин
Почто, о бог любви коварный, Ты грудь мою стрелой пронзил? Почто Фаон неблагодарный Меня красой своей пленил? Почто? — Фаон не знает страсти, Фаон не ведает любви, Ее над сердцем лютой власти, Огня, волнения в крови! Когда на юношу взираю, Мрачится свет в моих глазах — Дрожу, томлюся, умираю В восторге, в пламенных слезах. Мне всё противно, всё постыло, Когда сокроется Фаон; Брожу в лесах одна уныло, — Зрю тьму везде и слышу стон. Жестокий Сафою скучает: Ему несносен взор ея. Жестокий Сафы убегает: Ему несносна жизнь моя! Начто же мне вздыхать, томиться? Любовь злосчастная есть ад. Иду от страсти исцелиться В твоих пучинах, о Левкад! Пусть жизнь с любовью прекратится В шумящих пенистых волнах Река забвения струится В блаженных Орковых странах. Ее питательные воды Жар груди, сердца прохладят, И счастье мирныя свободы Невинной Сафе возвратят. Я там жестокого забуду, Как утром забывают сон… О радость!.. я любить не буду Тебя, безжалостный Фаон!
Она беззаботна еще, она молода
София Парнок
Она беззаботна еще, она молода, Еще не прорезались зубы у Страсти,— Не водка, не спирт, но уже не вода, А пенистое, озорное, певучее Асти. Еще не умеешь бледнеть, когда подхожу, Еще во весь глаз твой зрачок не расширен, Но знаю, я в мыслях твоих ворожу Сильнее, чем в ласковом Кашине или Кашире. О, где же затерянный этот в садах городок (Быть может, совсем не указан на карте?), Куда убегает мечта со всех ног В каком-то шестнадцатилетнем азарте? Где домик с жасмином, и гостеприимная ночь, И хмеля над нами кудрявые арки, И жажда, которой уж нечем помочь, И небо, и небо страстнее, чем небо Петрарки! В канун последней иль предпоследней весны — О, как запоздала она, наша встреча!— Я вижу с тобой сумасшедшие сны, В свирепом, в прекрасном пожаре сжигаю свой вечер!
Когда-то, когда я носил короткие панталончики
Вадим Шершеневич
Когда-то, когда я носил короткие панталончики, Был глупым, как сказка, и читал «Вокруг света», Я часто задумывался на балкончике О том, как любят знаменитые поэты. И потому, что я был маленький чудак, Мне казалось, что это бывает так:Прекрасный и стройный, он встречается с нею… У нее меха и длинный Трен И когда они проплывают старинной Аллеей, Под юбками прячутся рыбки колен. И проходят они без путей и дороги, Завистливо встречные смотрят на них, Он, конечно, влюбленный и строгий, Ей читает о ней же взволнованный стих…Мне мечталось о любви очень нежной и жгучей. Ведь другой не бывает. Быть не может. И нет. Ведь любовь живет меж цветов и созвучий. Как же может любить не поэт?Мне казались смешны и грубы Поцелуи, что вокруг звучат. Как же могут сближаться влажные губы, Говорившие о капусте полчаса назад?И когда я, воришка, подслушал, как кто-то молился: «Сохрани меня, боже, от любви поэта!» Я сначала невероятно удивился, А потом прорыдал до рассвета.Это небо закатно не моею ли кровью? Не моей ли слезой полноводится Нил, Оттого, что впервой с настоящей любовью Я стихам о любви изменил?!
Сафина ода
Василий Андреевич Жуковский
Блажен, кто близ тебя одним тобой пылает, Кто прелестью твоих речей обворожен, Кого твой ищет взор, улыбка восхищает,- С богами он сравнен! Когда ты предо мной, в душе моей волненье, В крови палящий огнь! в очах померкнул свет! В трепещущей груди и скорбь и наслажденье! Ни слов, ни чувства нет! Лежу у милых ног, горю огнем желанья! Блаженством страстный тоски утомлена! В слезах, вся трепещу без силы, без дыханья! И жизни лишена!
Другие стихи этого автора
Всего: 46Да, я одна
София Парнок
Да, я одна. В час расставанья Сиротство ты душе предрек. Одна, как в первый день созданья Во всей вселенной человек! Но, что сулил ты в гневе суетном, То суждено не мне одной,- Не о сиротстве ль повествует нам Признанья тех, кто чист душой. И в том нет высшего, нет лучшего, Кто раз, хотя бы раз, скорбя, Не вздрогнул бы от строчки Тютчева: «Другому как понять тебя?»
Триолеты
София Парнок
Как милый голос, оклик птичий Тебя призывно горячит, Своих, особых, полн отличий. Как милый голос, оклик птичий,— И в сотне звуков свист добычи Твой слух влюбленный отличит. Как милый голос, оклик птичий Тебя призывно горячит. В часы, когда от росных зерен В лесу чуть движутся листы, Твой взор ревнив, твой шаг проворен. В часы, когда от росных зерен Твой черный локон разузорен, В лесную глубь вступаешь ты — В часы, когда от росных зерен В лесу чуть движутся листы. В руках, которым впору нежить Лилеи нежный лепесток,— Лишь утро начинает брезжить,— В руках, которым впору нежить, Лесную вспугивая нежить, Ружейный щелкает курок — В руках, которым впору нежить Лилеи нежный лепесток. Как для меня приятно странен Рисунок этого лица,— Преображенный лик Дианин! Как для меня приятно странен, Преданьем милым затуманен, Твой образ женщины-ловца. Как для меня приятно странен Рисунок этого лица!
Голубыми туманами с гор на озера
София Парнок
Голубыми туманами с гор на озера плывут вечера. Ни о завтра не думаю я, ни о завтра и ни о вчера. Дни — как сны. Дни — как сны. Безотчетному мысли покорней. Я одна, но лишь тот, кто один, со вселенной Господней вдвоем. К тайной жизни, во всем разлитой, я прислушалась в сердце моем,— И не в сердце ль моем всех цветов зацветающих корни? И ужели в согласьи всего не созвучно биенье сердец, И не сон — состязание воль?— Всех венчает единый венец: Надо всем, что живет, океан расстилается горний.
Газэлы
София Парнок
Утешительница боли — твоя рука, Белотелый цвет магнолий — твоя рука. Зимним полднем постучалась ко мне любовь, И держала мех соболий твоя рука. Ах, как бабочка, на стебле руки моей Погостила миг — не боле — твоя рука! Но зажгла, что притушили враги и я, И чего не побороли, твоя рука: Всю неистовую нежность зажгла во мне, О, царица своеволий, твоя рука! Прямо на сердце легла мне (я не ропщу: Сердце это не твое ли!) — твоя рука.
В земле бесплодной не взойти зерну
София Парнок
В земле бесплодной не взойти зерну, Но кто не верил чуду в час жестокий?— Что возвестят мне пушкинские строки? Страницы милые я разверну. Опять, опять «Ненастный день потух», Оборванный пронзительным «но если»! Не вся ль душа моя, мой мир не весь ли В словах теперь трепещет этих двух? Чем жарче кровь, тем сердце холодней, Не сердцем любишь ты,— горячей кровью. Я в вечности, обещанной любовью, Не досчитаю слишком многих дней. В глазах моих веселья не лови: Та, третья, уж стоит меж нами тенью. В душе твоей не вспыхнуть умиленью, Залогу неизменному любви,— В земле бесплодной не взойти зерну, Но кто не верил чуду в час жестокий?— Что возвестят мне пушкинские строки? Страницы милые я разверну.
Я не знаю моих предков
София Парнок
Я не знаю моих предков,— кто они? Где прошли, из пустыни выйдя? Только сердце бьется взволнованней, Чуть беседа зайдет о Мадриде. К этим далям овсяным и клеверным, Прадед мой, из каких пришел ты? Всех цветов глазам моим северным Опьянительней черный и желтый. Правнук мой, с нашей кровью старою, Покраснеешь ли, бледноликий, Как завидишь певца с гитарою Или женщину с красной гвоздикой?
Я не люблю церквей
София Парнок
Я не люблю церквей, где зодчий Слышнее Бога говорит, Где гений в споре с волей Отчей В ней не затерян, с ней не слит. Где человечий дух тщеславный Как бы возносится над ней,— Мне византийский купол плавный Колючей готики родней. Собор Миланский! Мне чужая Краса! — Дивлюсь ему и я.— Он, точно небу угрожая, Свои вздымает острия. Но оттого ли, что так мирно Сияет небо, он — как крик? Под небом, мудростью надмирной, Он суетливо так велик. Вы, башни! В высоте орлиной Мятежным духом взнесены, Как мысли вы, когда единой Они не объединены! И вот другой собор… Был смуглый Закат и желтоват и ал, Когда впервые очерк круглый Мне куполов твоих предстал. Как упоительно неярко На плавном небе, плавный, ты Блеснул мне, благостный Сан-Марко, Подъемля тонкие кресты! Ложился, как налет загара, На мрамор твой — закатный свет… Мне думалось: какою чарой Одушевлен ты и согрет? Что есть в тебе, что инокиней Готова я пред Богом пасть? — Господней воли плавность линий Святую знаменует власть. Пять куполов твоих — как волны… Их плавной силой поднята, Душа моя, как кубок полный, До края Богом налита.
Я гляжу на ворох желтых листьев
София Парнок
Я гляжу на ворох желтых листьев… Вот и вся тут, золота казна! На богатство глаз мой не завистлив,- богатей, кто не боится зла. Я последнюю игру играю, я не знаю, что во сне, что наяву, и в шестнадцатиаршинном рае на большом привольи я живу. Где еще закат так безнадежен? Где еще так упоителен закат?.. Я счастливей, брат мой зарубежный, я тебя счастливей, блудный брат! Я не верю, что за той межою вольный воздух, райское житье: за морем веселье, да чужое, а у нас и горе, да свое.
Этот вечер был тускло-палевый
София Парнок
Этот вечер был тускло-палевый,— Для меня был огненный он. Этим вечером, как пожелали Вы, Мы вошли в театр «Унион». Помню руки, от счастья слабые, Жилки — веточки синевы. Чтоб коснуться руки не могла бы я, Натянули перчатки Вы. Ах, опять подошли так близко Вы, И опять свернули с пути! Стало ясно мне: как ни подыскивай, Слова верного не найти. Я сказала: «Во мраке карие И чужие Ваши глаза…» Вальс тянулся и виды Швейцарии, На горах турист и коза. Улыбнулась,— Вы не ответили… Человек не во всем ли прав! И тихонько, чтоб Вы не заметили, Я погладила Ваш рукав.
Что ж, опять бунтовать
София Парнок
Что ж, опять бунтовать? Едва ли,- барабанщик бьет отбой. Отчудили, откочевали, отстранствовали мы с тобой. Нога не стремится в стремя. Даль пустынна. Ночь темна. Отлетело для нас время, наступают для нас времена. Если страшно, так только немножко, только легкий озноб, не дрожь. К заплаканному окошку подойдешь, стекло протрешь — И не переулок соседний увидишь, о смерти скорбя, не старуху, что к ранней обедне спозаранку волочит себя. Не замызганную стену увидишь в окне своем, не чахлый рассвет, не антенну с задремавшим на ней воробьем, а такое увидишь, такое, чего и сказать не могу,- ликование световое, пронизывающее мглу!.. И женский голос, ликуя, — один в светлом клире — поет и поет: Аллилуйя, аллилуйя миру в мире!..
Ты помнишь коридорчик узенький
София Парнок
Ты помнишь коридорчик узенький В кустах смородинных?.. С тех пор мечте ты стала музыкой, Чудесной родиной. Ты жизнию и смертью стала мне — Такая хрупкая — И ты истаяла, усталая, Моя голубка!.. Прости, что я, как гость непрошеный, Тебя не радую, Что я сама под страстной ношею Под этой падаю. О, эта грусть неутолимая! Ей нету имени… Прости, что я люблю, любимая, Прости, прости меня!
Узорами заволокло
София Парнок
Узорами заволокло Мое окно.— О, день разлуки!— Я на шершавое стекло Кладу тоскующие руки. Гляжу на первый стужи дар Опустошенными глазами, Как тает ледяной муар И расползается слезами. Ограду, перерос сугроб, Махровей иней и пушистей, И садик — как парчевый гроб, Под серебром бахром и кистей… Никто не едет, не идет, И телефон молчит жестоко. Гадаю — нечет или чет? — По буквам вывески Жорж Блока.