Трагедия
Рожденный быть кассиром в тихой бане Иль агентом по заготовке шпал, Семен Бубнов вне всяких ожиданий Игрой судьбы в редакторы попал.
Огромный стол. Перо и десть бумаги — Сидит Бубнов, задравши кнопку-нос... Не много нужно знаний и отваги. Чтоб ляпать всем: «Возьмем», «Не подошло-с!»
Кто в первый раз — скостит наполовину, Кто во второй — на четверть иль на треть... А в третий раз — пришли хоть требушину, Сейчас в набор, не станет и смотреть!
Так тридцать лет чернильным папуасом Четвертовал он слово, мысль и вкус, И наконец, опившись как-то квасом, Икнул и помер, вздувшись, словно флюс.
В некрологах, средь пышных восклицаний, Никто, конечно, вслух не произнес, Что он, служа кассиром в тихой бане, Наверно, больше б пользы всем принес.
Похожие по настроению
Пьяной и судьбина
Александр Петрович Сумароков
Муронъ напившись пьянъ, воды пошелъ искать; Въ желудкѣ вздумадъ онъ огонь позаплескать: Прибѣгъ къ колодезю; но такъ онъ утомился; Что у колодезя неволей повалился, И жажду позабывъ пустился въ сладкой сонъ: Започивалъ тутъ онъ. Не вздумалъ онъ тово, что легъ онъ тутъ не къ стати: Раскинулся, храпитъ, какъ будто на кравати, И ужъ спустился онъ въ колодезь головой. Судьбина, пьянова, шедъ мимо, разбудила, И говорила: Поди, мой другъ, отсель опочивать домой. Спроси, гдѣ ты живешъ: твой дворъ тебѣ укажутъ. Какъ ты утонешъ, я тому причина, скажутъ.
Пир
Андрей Белый
С. А. ПоляковуПроходят толпы с фабрик прочь. Отхлынули в пустые дали. Над толпами знамена в ночь Кровавою волной взлетали.Мы ехали. Юна, свежа, Плеснула перьями красотка. А пуля плакала, визжа, Над одинокою пролеткой.Нас обжигал златистый хмель Отравленной своей усладой. И сыпалась — вон там — шрапнель Над рухнувшею баррикадой.В «Aquarium’е» с ней шутил Я легкомысленно и метко. Свой профиль теневой склонил Над сумасшедшею рулеткой,Меж пальцев задрожавших взяв Благоуханную сигару, Взволнованно к груди прижав Вдруг зарыдавшую гитару.Вокруг широкого стола, Где бражничали в тесной куче, Венгерка юная плыла, Отдавшись огненной качуче.Из-под атласных, темных вежд Очей метался пламень жгучий; Плыла: — и легкий шелк одежд За ней летел багряной тучей.Не дрогнул юный офицер, Сердито в пол палаш ударив, Как из раздернутых портьер Лизнул нас сноп кровавых зарев.К столу припав, заплакал я, Провидя перст судьбы железной: «Ликуйте, пьяные друзья, Над распахнувшеюся бездной.Луч солнечный ужо взойдет; Со знаменем пройдет рабочий: Безумие нас заметет — В тяжелой, в безысходной ночи.Заутра брызнет пулемет Там в сотни возмущенных грудей; Чугунный грохот изольет, Рыдая, злая пасть орудий.Метелицы же рев глухой Нас мертвенною пляской свяжет,- Заутра саван ледяной, Виясь, над мертвецами ляжет, Друзья мои…»И банк метал В разгаре пьяного азарта; И сторублевики бросал; И сыпалась за картой карта.И, проигравшийся игрок, Я встал: неуязвимо строгий, Плясал безумный кэк-уок, Под потолок кидая ноги.Суровым отблеском покрыв, Печалью мертвенной и блеклой На лицах гаснущих застыв, Влилось сквозь матовые стекла —Рассвета мертвое пятно. День мертвенно глядел и робко. И гуще пенилось вино, И щелкало взлетевшей пробкой.
До рассвета поднявшись, извозчика взял
Антон Антонович Дельвиг
До рассвета поднявшись, извозчика взял Александр Ефимыч с Песков И без отдыха гнал от Песков чрез канал В желтый дом, где живет Бирюков; Не с Цертелевым он совокупно спешил На журнальную битву вдвоем, Не с романтиками переведаться мнил За баллады, сонеты путем. Но во фраке был он, был тот фрак запылен, Какой цветом — нельзя распознать; Оттопырен карман: в нем торчит, как чурбан, Двадцатифунтовая тетрадь. Вот к обеду домой возвращается он В трехэтажный Моденова дом, Его конь опенен, его Ванька хмелен, И согласно хмелен с седоком. Бирюкова он дома в тот день не застал, — Он с Красовским в цензуре сидел, Где на Олина грозно вдвоем напирал, Где фон Поль улыбаясь глядел. Но изорван был фрак, на манишке табак, Ерофеичем весь он облит. Не в парнасском бою, знать в питейном дому Был квартальными больно побит. Соскочивши у Конной с саней у столба, Притаясь у будки стоял; И три раза он крикнул Бориса-раба, Из харчевни Борис прибежал. «Пойди ты, мой Борька, мой трагик смешной, И присядь ты на брюхо мое; Ты скотина, но, право, скотина лихой, И скотство по нутру мне твое». (Продолжение когда-нибудь).
И выжимая ум как губку
Давид Давидович Бурлюк
И выжимая ум как губку Средь поиск неутробных крас Ты как дикарь древес зарубку Намёком заменяешь глас Тогда взыскующему слепо Живым стремлениям уют Кричит толпа палач свирепый Ты не профет — ты жалкий плут.
Заболоцкий в Тарусе
Давид Самойлов
Мы оба сидим над Окою, Мы оба глядим на зарю. Напрасно его беспокою, Напрасно я с ним говорю!Я знаю, что он умирает, И он это чувствует сам, И память свою умеряет, Прислушиваясь к голосам,Присматриваясь, как к находке, К тому, что шумит и живет… А девочка-дочка на лодке Далеко-далеко плывет.Он смотрит умно и степенно На мерные взмахи весла… Но вдруг, словно сталь из мартена, По руслу заря потекла.Он вздрогнул… А может, не вздрогнул, А просто на миг прервалась И вдруг превратилась в тревогу Меж нами возникшая связь.Я понял, что тайная повесть, Навеки сокрытая в нем, Писалась за страх и за совесть, Питалась водой и огнем.Что все это скрыто от близких И редко открыто стихам.. На соснах, как на обелисках, Последний закат полыхал.Так вот они — наши удачи, Поэзии польза и прок!.. — А я не сторонник чудачеств,- Сказал он и спичку зажег.
Ты ропщешь, важный журналист…
Евгений Абрамович Боратынский
Ты ропщешь, важный журналист, На наше модное маранье: «Всё та же песня: ветра свист, Листов древесных увяданье...» Понятно нам твое страданье: И без того освистан ты, И так, подвалов достоянье, Родясь, гниют твои листы.
На смерть Блока
Игорь Северянин
Мгновенья высокой красы! — Совсем незнакомый, чужой, В одиннадцатом году, Прислал мне «Ночные часы». Я надпись его приведу: «Поэту с открытой душой». Десятый кончается год С тех пор. Мы не сблизились с ним. Встречаясь, друг к другу не шли: Не стужа ль безгранных высот Смущала поэта земли?.. Но дух его свято храним Раздвоенным духом моим. Теперь пережить мне дано Кончину еще одного Собрата-гиганта. О, Русь Согбенная! горбь, еще горбь Болящую спину. Кого Теряешь ты ныне? Боюсь, Не слишком ли многое? Но Удел твой — победная скорбь. Пусть варваром Запад зовет Ему непосильный Восток! Пусть смотрит с презреньем в лорнет На русскую душу: глубок Страданьем очищенный взлет, Какого у Запада нет. Вселенную, знайте, спасет Наш варварский русский Восток!
Поэт
Иван Алексеевич Бунин
Поэт печальный и суровый, Бедняк, задавленный нуждой, Напрасно нищеты оковы Порвать стремишься ты душой! Напрасно хочешь ты презреньем Свои несчастья победить И, склонный к светлым увлеченьям, Ты хочешь верить и любить! Нужда еще не раз отравит Минуты светлых дум и грез, И позабыть мечты заставит, И доведет до горьких слез. Когда ж, измученный скорбями, Забыв бесплодный, тяжкий труд, Умрешь ты с голоду,- цветами Могильный крест твой перевьют!
Баллада о труде, или памяти графомана
Леонид Алексеевич Филатов
Скончался скромный человек Без имени и отчества, Клиент прилежнейший аптек И рыцарь стихотворчества.Он от своих булыжных строк Желал добиться легкости. Была бы смерть задаче впрок — И он бы тут же лег костьми.Хоть для камней имел Сизиф Здоровье не железное. Он все ж мечтал сложить из них Большое и полезное.Он шел на бой, он шел на риск, Он — с животом надорванным Не предъявлял народу иск, Что нe отмечен орденом.Он свято веровал в добро И вряд ли бредил славою, Когда пудовое перо Водил рукою слабою.Он все редакции в Москве Стихами отоваривал, Он приносил стихи в мешке И с грохотом вываливал.Валялись рифмы по столам, Но с примесью гарнирною — С гранитной пылью пополам И с крошкою гранитною.В тот день, когда его мослы Отправили на кладбище, Все редколлегии Москвы Ходили, лбы разгладивши.Но труд — хоть был он и не впрок! Видать, нуждался в отзвуке,— И пять его легчайших строк Витать остались в воздухе…Поэт был нищ и безымян И жил, как пес на паперти, Но пять пылинок, пять семян Оставил в нашей памяти.Пусть вентилятор месит пыль, Пусть трет ее о лопасти — Была мечта, а стала быль: Поэт добился легкости!Истерты в прах сто тысяч тонн Отменного булыжника. Но век услышал слабый стон Бесславного подвижника.Почил великий аноним, Трудившийся до одури… …Снимите шляпы перед ним, Талантливые лодыри!!!…
Стилизованный осёл
Саша Чёрный
Голова моя — темный фонарь с перебитыми стеклами, С четырех сторон открытый враждебным ветрам. По ночам я шатаюсь с распутными, пьяными Феклами, По утрам я хожу к докторам. Тарарам. Я волдырь на сиденье прекрасной российской словесности, Разрази меня гром на четыреста восемь частей! Оголюсь и добьюсь скандалёзно-всемирной известности, И усядусь, как нищий-слепец, на распутье путей. Я люблю апельсины и все, что случайно рифмуется, У меня темперамент макаки и нервы как сталь. Пусть любой старомодник из зависти злится и дуется И вопит: «Не поэзия — шваль!» Врешь! Я прыщ на извечном сиденье поэзии, Глянцевито-багровый, напевно-коралловый прыщ, Прыщ с головкой белее несказанно-жженой магнезии, И галантно-развязно-манерно-изломанный хлыщ. Ах, словесные, тонкие-звонкие фокусы-покусы! Заклюю, забрыкаю, за локоть себя укушу. Кто не понял — невежда. К нечистому! Накося — выкуси. Презираю толпу. Попишу? Попишу, попишу… Попишу животом, и ноздрей, и ногами, и пятками, Двухкопеечным мыслям придам сумасшедший размах, Зарифмую все это для стиля яичными смятками И пойду по панели, пойду на бесстыжих руках…
Другие стихи этого автора
Всего: 119Санкт-Петербург
Саша Чёрный
Белые хлопья и конский навоз Смесились в грязную желтую массу и преют. Протухшая, кислая, скучная, острая вонь… Автомобиль и патронный обоз. В небе пары, разлагаясь, сереют. В конце переулка желтый огонь… Плывет отравленный пьяный! Бросил в глаза проклятую брань И скрылся, качаясь, — нелепый, ничтожный и рваный. Сверху сочится какая-то дрянь… Из дверей извозчичьих чадных трактиров Вырывается мутным снопом Желтый пар, пропитанный шерстью и щами… Слышишь крики распаренных сиплых сатиров? Они веселятся… Плетется чиновник с попом. Щебечет грудастая дама с хлыщами, Орут ломовые на темных слоновых коней, Хлещет кнут и скучное острое русское слово! На крутом повороте забили подковы По лбам обнаженных камней — И опять тишина. Пестроглазый трамвай вдалеке промелькнул. Одиночество скучных шагов… «Ка-ра-ул!» Все черней и неверней уходит стена, Мертвый день растворился в тумане вечернем… Зазвонили к вечерне. Пей до дна!
Герой
Саша Чёрный
На ватном бюсте пуговки горят, Обтянут зад цветной диагональю, Усы как два хвоста у жеребят, И ляжки движутся развалистой спиралью. Рукой небрежной упираясь в талью, Вперяет вдаль надменно-плоский взгляд И, всех иных считая мелкой швалью, Несложно пыжится от головы до пят. Галантный дух помады и ремней… Под козырьком всего четыре слова: «Pardon!», «Mersi!», «Канашка!» и «Мерзавец!» Грядет, грядет! По выступам камней Свирепо хляпает тяжелая подкова — Пар из ноздрей… Ура, ура! Красавец.
В редакции «толстого» журнала
Саша Чёрный
Серьезных лиц густая волосатость И двухпудовые свинцовые слова: «Позитивизм», «идейная предвзятость», «Спецификация», «реальные права»… Жестикулируя, бурля и споря, Киты редакции не видят двух персон: Поэт принес «Ночную песню моря», А беллетрист — «Последний детский сон». Поэт присел на самый кончик стула И кверх ногами развернул журнал, А беллетрист покорно и сутуло У подоконника на чьи-то ноги стал. Обносят чай… Поэт взял два стакана, А беллетрист не взял ни одного. В волнах серьезного табачного тумана Они уже не ищут ничего. Вдруг беллетрист, как леопард, в поэта Метнул глаза: «Прозаик или нет?» Поэт и сам давно искал ответа: «Судя по галстуку, похоже, что поэт»… Подходит некто в сером, но по моде, И говорит поэту: «Плач земли?..» — «Нет, я вам дал три «Песни о восходе»». И некто отвечает: «Не пошли!» Поэт поник. Поэт исполнен горя: Он думал из «Восходов» сшить штаны! «Вот здесь еще «Ночная песня моря», А здесь — «Дыханье северной весны»». — «Не надо, — отвечает некто в сером: — У нас лежит сто весен и морей». Душа поэта затянулась флером, И розы превратились в сельдерей. «Вам что?» И беллетрист скороговоркой: «Я год назад прислал «Ее любовь»». Ответили, пошаривши в конторке: «Затеряна. Перепишите вновь». — «А вот, не надо ль? — беллетрист запнулся. — Здесь… семь листов — «Последний детский сон» Но некто в сером круто обернулся — В соседней комнате залаял телефон. Чрез полчаса, придя от телефона, Он, разумеется, беднягу не узнал И, проходя, лишь буркнул раздраженно: «Не принято! Ведь я уже сказал!..» На улице сморкался дождь слюнявый. Смеркалось… Ветер. Тусклый дальний гул. Поэт с «Ночною песней» взял направо, А беллетрист налево повернул. Счастливый случай скуп и черств, как Плюшкин. Два жемчуга опять на мостовой… Ах, может быть, поэт был новый Пушкин, А беллетрист был новый Лев Толстой?! Бей, ветер, их в лицо, дуй за сорочку — Надуй им жабу, тиф и дифтерит! Пускай не продают души в рассрочку, Пускай душа их без штанов парит…
Балбес
Саша Чёрный
За дебоши, лень и тупость, За отчаянную глупость Из гимназии балбеса Попросили выйти вон… Рад-радешенек повеса, Но в семье и плач и стон… Что с ним делать, ради неба? Без занятий идиот За троих съедает хлеба, Сколько платья издерет!.. Нет в мальчишке вовсе прока — В свинопасы разве сдать И для вящего урока Перед этим отодрать? Но решает мудрый дядя, Полный в будущее веры, На балбеса нежно глядя: «Отдавайте в… офицеры… Рост высокий, лоб покатый, Пусть оденется в мундир — Много кантов, много ваты, Будет бравый командир!» Про подобные примеры Слышим чуть не каждый час. Оттого-то офицеры Есть прекрасные у нас…
Парижские частушки
Саша Чёрный
Эх ты, кризис, чертов кризис! Подвело совсем нутро… Пятый раз даю я Мишке На обратное метро. Дождик прыщет, ветер свищет, Разогнал всех воробьев… Не пойти ли мне на лекцию «Любовь у муравьев»? Разоделась я по моде, Получила первый приз: Сверху вырезала спину И пришила шлейфом вниз. Сена рвется, как кобыла, Наводненье до перил… Не на то я борщ варила, Чтоб к соседке ты ходил! Трудно, трудно над Монмартром В небе звезды сосчитать, А еще труднее утром По будильнику вставать!.. У меня ли под Парижем В восемь метров чернозем: Два под брюкву, два под клюкву, Два под садик, два под дом. Мой сосед, как ландыш, скромен, Чтобы черт его побрал! Сколько раз мне брил затылок, Хоть бы раз поцеловал… Продала тюфяк я нынче; Эх ты, голая кровать! На «Записках современных» Очень жестко будет спать. Мне шофер в любви открылся — Трезвый, вежливый, не мот. Час катал меня вдоль Сены — За бензин представил счет. Для чего позвали в гости В симпатичную семью? Сами, черти, сели в покер, А я чай холодный пью. Я в газетах прочитала: Ищут мамку в Данию. Я б потрафила, пожалуй, Кабы знать заранее… Посулил ты мне чулки — В ручки я захлопала… А принес, подлец, носки, Чтоб я их заштопала. В фильме месяц я играла — Лаяла собакою… А теперь мне повышенье: Лягушонком квакаю. Ни гвоздей да ни ажанов, Плас Конкорд — как океан… Испужалась, села наземь, Аксидан так аксидан! Нет ни снега, нет ни санок, Без зимы мне свет не мил. Хоть бы ты меня мороженым, Мой сокол, угостил… Милый год живет в Париже — Понабрался лоску: Всегда вилку вытирает Об свою прическу. На камине восемь килек — День рожденья, так сказать… Кто придет девятым в гости, Может спичку пососать… Пароход ревет белугой, Башня Эйфеля в чаду… Кто меня бы мисс Калугой Выбрал в нонешнем году!
Чуткая душа
Саша Чёрный
Сизо-дымчатый кот, Равнодушно-ленивый скот, Толстая муфта с глазами русалки, Чинно и валко Обошел всех, знакомых ему до ногтей, Обычных гостей… соблюдая старинный обычай Кошачьих приличий, Обнюхал все каблуки, Гетры, штаны и носки, Потерся о все знакомые ноги… И вдруг, свернувши с дороги, Клубком по стене — Спираль волнистых движений, — Повернулся ко мне И прыгнул ко мне на колени. Я подумал в припадке амбиции: конечно, по интуиции Животное это во мне узнало поэта… Кот понял, что я одинок, Как кит в океане, Что я засел в уголок, Скрестив усталые длани, Потому что мне тяжко… Кот нежно ткнулся в рубашку — Хвост заходил, как лоза, — И взглянул мне с тоскою в глаза… «О, друг мой! — склонясь над котом, Шепнул я, краснея, — Прости, что в душе я Тебя обругал равнодушным скотом…» Hо кот, повернувши свой стан, вдруг мордой толкнулся в карман: Там лежало полтавское сало в пакете. Hет больше иллюзий на свете!
Хрюшка
Саша Чёрный
— Хавронья Петровна, как ваше здоровье? — Одышка и малокровье… — В самом деле? А вы бы побольше ели!.. — Хрю-хрю! Hет аппетита… Еле доела шестое корыто: Ведро помоев, Решето с шелухою, Пуд вареной картошки, Миску окрошки, Полсотни гнилых огурцов, Остатки рубцов, Горшок вчерашней каши И жбан простокваши. — Бедняжка! Как вам, должно быть, тяжко!!! Обратитесь к доктору Ван-дер-Флиту, Чтоб прописал вам капли для аппетиту!
Рождественская
Саша Чёрный
Зеленая елка, где твой дом? — На опушке леса, над тихим холмом. Зеленая елка, как ты жила? — Летом зеленела, а зимой спала. Зеленая елка, кто тебя срубил? — Маленький, старенький дедушка Памфил. Зеленая елка, а где он теперь? — Курит дома трубку и смотрит на дверь. Зеленая елка, скажи — отчего? — У него, у дедушки, нету никого. Зеленая елка, а где его дом? — На каждой улице, за любым углом… Зеленая елка, а как его позвать? — Спросите-ка бабушку, бабушку и мать…
Про Катюшу
Саша Чёрный
На дворе мороз, В поле плачут волки, Снег крыльцо занес, Выбелил все елки… В комнате тепло, Печь горит алмазом, И луна в стекло Смотрит круглым глазом. Катя-Катенька-Катюшка Уложила спать игрушки: Куклу безволосую, Собачку безносую, Лошадку безногую И коровку безрогую — Всех в комок, В старый мамин чулок С дыркой, Чтоб можно было дышать. — Извольте спать! А я займусь стиркой… Ай, сколько пены! Забрызганы стены, Тазик пищит, Вода болтается, Катюша пыхтит, Табурет качается… Красные лапки Полощут тряпки, Над водой мыльной Выжимают сильно-пресильно — И в воду снова! Готово! От окна до самой печки, Словно белые овечки, На веревочках висят В ряд: Лошадкина жилетка, Мишкина салфетка, Собачьи чулочки, Куклины сорочки, Пеленка Куклиного ребенка, Коровьи штанишки И две бархатные мышки. Покончила Катя со стиркой, Сидит на полу растопыркой: Что бы еще предпринять? К кошке залезть под кровать, Забросить за печку заслонку Иль мишку подстричь под гребенку?
Про девочку, которая нашла своего мишку
Саша Чёрный
Мишка, мишка, как не стыдно! Вылезай из-под комода! Ты меня не любишь, видно. Это что еще за мода! Как ты смел удpать без спроса, На кого ты стал похож! На несчастного барбоса, За которым гнался еж. Весь в пылинках, паутинках, Со скорлупкой на носу. Так pисyют на каpтинках Только чертика в лесу! Целый день тебя искала — В детской, в кухне, в кладовой, Слезы локтем вытирала И качала головой. В коридоре полетела — Вот, царапка на губе. Хочешь супу? Я не ела, Все оставила тебе! Мишка-миш, мохнатый мишка, Мой лохматенький малыш! Жили были кот и мышка… Не шалили! Слышишь, миш? Извинись! Скажи: «Не буду Под комоды залезать!» Я куплю тебе верблюда И зеленую кровать. Самый свой любимый бантик Повяжу тебе на грудь. Будешь милый, будешь франтик, Только ты послушным будь! Ну да ладно. Дай-ка щетку. Надо все пылинки снять, Чтоб скорей тебя, уродку, Я смогла поцеловать!
Попка
Саша Чёрный
— У кого ты заказывал, попочка, фрак? — Дур-рак! — А кто тебе красил колпак? — Дур-рак! — Фу, какой ты чудак! — Дур-рак! Скучно попочке в клетке, круглой беседке, Высунул толстенький чёрный язык, Словно клык… Щёлкнул, Зацепился когтями за прутья, Изорвал бумажку в лоскутья И повис — вниз головой. Вон он какой!
Перед сном
Саша Чёрный
Каждый вечер перед сном Прячу голову в подушку: Из подушки лезет гном И везет на тачке хрюшку, А за хрюшкою дракон, Длинный, словно макарона… За драконом — красный слон, На слоне сидит ворона, На вороне — стрекоза, На стрекозке — тетя Даша… Чуть прижму рукой глаза — И сейчас же все запляшут! Искры прыгают снопом, Колесом летят ракеты, Я смотрю, лежу ничком И тихонько ем конфеты. Сердцу жарко, нос горит, По ногам бегут мурашки, Тьма кругом, как страшный кит, Подбирается к рубашке… Тише мышки я тогда. Зашуршишь — и будет баня Няня хитрая — беда. Всё подсмотрит эта няня! «Спи, вот встану, погоди!» Даст щелчка по одеялу, А ослушаешься — жди И нашлепает, пожалуй!