Бал в женской гимназии
[B]1[/B]
Пехотный Вологодский полк Прислал наряд оркестра. Сыч-капельмейстер, сивый волк, Был опытный маэстро. Собрались рядом с залой в класс, Чтоб рокот труб был глуше. Курлыкнул хрипло медный бас, Насторожились уши. Басы сверкнули вдоль стены, Кларнеты к флейтам сели,— И вот над мигом тишины Вальс томно вывел трели… Качаясь, плавные лады Вплывают в зал лучистый, И фей коричневых ряды Взметнули гимназисты. Напев сжал юность в зыбкий плен, Что в мире вальса краше? Пусть там сморкаются у стен Папаши и мамаши… Не вся ли жизнь — хмельной поток Над райской панорамой? Поручик Жмых пронесся вбок С расцветшей классной дамой. У двери встал, как сталактит, Блестя иконостасом, Сам губернатор Фан-дер-Флит С директором Очкасом: Директор — пресный, бритый факт, Гость — холодней сугроба, Но правой ножкой тайно в такт Подрыгивают оба. В простенке — бледный гимназист, Немой Монблан презренья. Мундир до пяток, стан как хлыст, А в сердце — лава мщенья. Он презирает потолок, Оркестр, паркет и люстры, И рот кривится поперек Усмешкой Заратустры. Мотив презренья стар как мир… Вся жизнь в тумане сером: Его коричневый кумир Танцует с офицером!
[B]2[/B]
Антракт. Гудящий коридор, Как улей, полон гула. Напрасно классных дам дозор Скользит чредой сутулой. Любовь влетает из окна С кустов ночной сирени, И в каждой паре глаз весна Поет романс весенний. Вот даже эти, там и тут, Совсем еще девчонки, Ровесников глазами жгут И теребят юбчонки. Но третьеклассники мудрей, У них одна лишь радость: Сбежать под лестницу скорей И накуриться в сладость… Солдаты в классе, развалясь, Жуют тартинки с мясом; Усатый унтер спит, склонясь Над геликоном-басом. Румяный карлик-кларнетист Слюну сквозь клапан цедит. У двери — бледный гимназист И розовая леди. «Увы! У женщин нет стыда… Продать за шпоры душу!» Она, смеясь, спросила: «Да?», Вонзая зубы в грушу… О, как прелестен милый рот Любимой гимназистки, Когда она, шаля, грызет Огрызок зубочистки! В ревнивой муке смотрит в пол Отелло-проповедник, А леди оперлась на стол, Скосив глаза в передник. Не видит? Глупый падишах! Дразнить слепцов приятно. Зачем же жалость на щеках Зажгла пожаром пятна? Но синих глаз не укротить, И сердце длит причуду: «Куда ты?» — «К шпорам». — «Что за прыть?» — «Отстань! Хочу и буду».
[B]3[/B]
Гремит мазурка — вся призыв. На люстрах пляшут бусы. Как пристяжные, лбы склонив, Летит народ безусый. А гимназистки-мотыльки, Откинув ручки влево, Как одуванчики легки, Плывут под плеск напева. В передней паре дирижер, Поручик Грум-Борковский, Вперед плечом, под рокот шпор Беснуется чертовски. С размаху на колено встав, Вокруг обводит леди И вдруг, взметнувшись, как удав, Летит, краснее меди. Ресницы долу опустив, Она струится рядом, Вся — огнедышащий порыв С лукаво-скромным взглядом… О ревность, раненая лань! О ревность, тигр грызущий! За борт мундира сунув длань, Бледнеет классик пуще. На гордый взгляд — какой цинизм!— Она, смеясь, кивнула… Юнец, кляня милитаризм, Сжал в гневе спинку стула. Домой?.. Но дома стук часов, Белинский над кроватью, И бред полночных голосов, И гул в висках… Проклятье! Сжав губы, строгий, словно Дант, Выходит он из залы. Он не армейский адъютант, Чтоб к ней идти в вассалы!.. Вдоль коридора лунный дым И пар неясных пятна, Но пепиньерки мчатся к ним И гонят в зал обратно. Ушел бедняк в пустынный класс, На парту сел, вздыхая, И, злясь, курил там целый час Под картою Китая.
[B]4[/B]
С Дуняшей, горничной, домой Летит она, болтая. За ней вдоль стен, укрытых тьмой, Крадется тень худая… На сердце легче: офицер Остался, видно, с носом. Вон он, гремя, нырнул за сквер Нахмуренным барбосом. Передник белый в лунной мгле Змеится из-под шали. И слаще арфы — по земле Шаги ее звучали… Смешно! Она косится вбок На мрачного Отелло. Позвать? Ни-ни. Глупцу — урок, Ей это надоело! Дуняша, юбками пыля, Склонясь, в ладонь хохочет, А вдоль бульвара тополя Вздымают ветви к ночи. Над садом — перья зыбких туч. Сирень исходит ядом. Сейчас в парадной щелкнет ключ, И скорбь забьет каскадом… Не он ли для нее вчера Выпиливал подчасник? Нагнать? Но тверже топора Угрюмый восьмиклассник: В глазах — мазурка, адъютант, Вертящиеся штрипки, И разлетающийся бант, И ложь ее улыбки… Пришли. Крыльцо — как темный гроб, Как вечный склеп разлуки. Прижав к забору жаркий лоб, Сжимает классик руки. Рычит замок, жестокий зверь, В груди — тупое жало. И вдруг… толкнув Дуняшу в дверь, Она с крыльца сбежала. Мерцали блики лунных струй И ширились все больше. Минуту длился поцелуй! (А может быть, и дольше).
Похожие по настроению
Дансинг-гёрл
Александр Николаевич Вертинский
Это бред. Это сон. Это снится… Это прошлого сладкий дурман. Это Юности Белая Птица, Улетевшая в серый туман… Вы в гимназии. Церковь. Суббота. Хор так звонко, весенне поет… Вы уже влюблены, и кого-то Ваше сердце взволнованно ждет. И когда золотые лампады Кто-то гасит усталой рукой, От высокой церковной ограды Он один провожает домой. И весной и любовью волнуем, Ваши руки холодные жмет. О, как сладко отдать поцелуям Свой застенчивый девичий рот! А потом у разлапистой ели, Убежав с бокового крыльца, С ним качаться в саду на качели — Без конца, без конца, без конца… Это бред! Это сон! Это снится! Это юности сладкий обман! Это лучшая в книге страница, Начинавшая жизни роман! Дни бегут все быстрей и короче, И уже в кабаках пятый год С иностранцами целые ночи Вы танцуете пьяный фокстрот. Беспокойные жадные руки И насмешка презрительных губ, А оркестром раздавлены,- звуки Выползают, как змеи, из труб. В барабан свое сердце засунуть — Пусть его растерзает фокстрот! О, как бешено хочется плюнуть В этот нагло смеющийся рот! И под дикий напев людоедов, С деревянною маской лица, Вы качаетесь в ритме соседа Без конца, без конца, без конца… Это бред! Это сон! Это снится! Это чей-то жестокий обман! Это Вам подменили страницы И испортили нежный роман!
На бале
Алексей Апухтин
Блещут огнями палаты просторные, Музыки грохот не молкнет в ушах. Нового года ждут взгляды притворные, Новое счастье у всех на устах. Душу мне давит тоска нестерпимая, Хочется дальше от этих людей… Мной не забытая, вечно любимая, Что-то теперь на могиле твоей? Спят ли спокойно в глубоком молчании, Прежнюю радость и горе тая, Словно застывшие в лунном сиянии, Желтая церковь и насыпь твоя? Или туман неприветливый стелется, Или, гонима незримым врагом, С дикими воплями злая метелица Плачет, и скачет, и воет кругом, И покрывает сугробами снежными Все, что от нас невозвратно ушло: Очи, со взглядами кроткими, нежными. Сердце, что прежде так билось тепло!
Школьный зал огнями весь расцвечен
Андрей Дементьев
Школьный зал огнями весь расцвечен. Песня голос робко подала. В этот день не думал я о встрече. Да и ты, наверно, не ждала. Не ждала, не верила, не знала, Что навек захочется сберечь Первый взгляд – любви моей начало. Первый вальс – начало наших встреч. Я, быть может, не рискну признаться, Чем так дорог этот вечер мне… Хорошо, что выдумали танцы: Можно быть при всех наедине.
Из цикла Женщины и поэты
Белла Ахатовна Ахмадулина
Так, значит, как вы делаете, друга? Пораньше встав, пока темно-светло, открыв тетрадь, перо берете в руки и пишете? Как, только и всего?Нет, у меня — все хуже, все иначе. Свечу истрачу, взор сошлю в окно, как второгодник, не решив задачи. Меж тем в окне уже светло-темно. Сначала — ночь отчаянья и бденья, потом (вдруг нет?) — неуловимый звук. Тут, впрочем, надо начинать с рожденья, а мне сегодня лень и недосуг. Теперь о тех, чьи детские портреты вперяют в нас неукротимый взгляд: как в рекруты забритые поэты, те стриженые девочки сидят. У, чудища, в которых все нечетко! Указка им — лишь наущенье звезд. Не верьте им, что кружева и челка. Под челкой — лоб. Под кружевами — хвост. И не хотят, а притворятся ловко. Простак любви влюбиться норовит. Грозна, как Дант, а смотрит, как плутовка. Тать мглы ночной, «мне страшно!» говорит. Муж несравненный! Удели ей ада. Терзай, покинь, всю жизнь себя кори. Ах, как ты глуп! Ей лишь того и надо: дай ей страдать — и хлебом не корми! Твоя измена ей сподручней ласки. Не позабудь, прижав ее к груди: все, что ты есть, она предаст огласке на столько лет, сколь есть их впереди. Кто жил на белом свете и мужского был пола, знает, как судьба прочна в нас по утрам: иссохло в горле слово, жить надо снова, ибо ночь прошла. А та, что спит, смыкая пуще веки, — что ей твой ад, когда она в раю? Летит, минуя там, в надзвездном верхе, твой труд, твой долг, твой грех, твою семью. А все ж — пора. Стыдясь, озябнув, мучась, надела прах вчерашнего пера и — прочь, одна, в бесхитростную участь, жить, где жила, где жить опять пора. Те, о которых речь, совсем иначе встречают день. В его начальной тьме, о, их глаза — как рысий фосфор, зрячи, и слышно: бьется сильный пульс в уме. Отважно смотрит! Влюблена в сегодня! Вчерашний день ей не в науку. Ты — здесь щи при чем. Ее душа свободна. Ей весело, что листья так желты. Ей важно, что тоскует звук о звуке. Что ты о ней — ей это все равно. О муке речь. Но в степень этой муки тебе вовек проникнуть не дано. Ты мучил женщин, ты был смел и волен, вчера шутил — не помнишь нынче, с кем. Отныне будешь, славный муж и воин, там, где Лаура, Беатриче, Керн. По октябрю, по болдинской аллее уходит вдаль, слезы не уронив, — нежнее женщин и мужчин вольнее, чтоб заплатить за тех и за других.
Девушка и Смерть
Максим Горький
[B]I[/B] По деревне ехал царь с войны. Едет — черной злобой сердце точит. Слышит — за кустами бузины Девушка хохочет. Грозно брови рыжие нахмуря, Царь ударил шпорами коня, Налетел на девушку, как буря, И кричит, доспехами звеня: «Ты чего,- кричит он зло и грубо,- Ты чего, девчонка, скалишь зубы? Одержал враг надо мной победу, Вся моя дружина перебита, В плен попала половина свиты, Я домой, за новой ратью еду, Я — твой царь, я в горе и обиде,- Каково мне глупый смех твой видеть?» Кофточку оправя на груди, Девушка ответила царю: «Отойди,- я с милым говорю! Батюшка, ты, лучше, отойди». Любишь, так уж тут не до царей,- Некогда беседовать с царями! Иногда любовь горит скорей Тонкой свечки в жарком божьем храме. Царь затрясся весь от дикой злости, Приказал своей покорной свите: «Ну-те-ко, в тюрьму девчонку бросьте, Или, лучше, — сразу удавите!» Исказив угодливые рожи, Бросились к девице, словно черти, Конюхи царевы и вельможи,- Предали девицу в руки Смерти. [B]II[/B] Смерть всегда злым демонам покорна, Но в тот день она была не в духе,- Ведь весной любви и жизни зерна Набухают даже в ней, старухе. Скучно век возиться с тухлым мясом, Истреблять в нем разные болезни; Скучно мерять время смертным часом — Хочется пожить побесполезней. Все, пред неизбежной с нею встречей, Ощущают только страх нелепый,- Надоел ей ужас человечий, Надоели похороны, склепы. Занята неблагодарным делом На земле и грязной, и недужной. Делает она его умело,- Люди же считают Смерть ненужной. Ну, конечно, ей обидно это, Злит ее людское наше стадо, И, озлясь, сживает Смерть со света Иногда не тех, кого бы надо. Полюбить бы Сатану ей, что ли, Подышать бы вволю адским зноем, Зарыдать бы от любовной боли Вместе с огнекудрым Сатаною! [B]III[/B] Девушка стоит пред Смертью, смело Грозного удара ожидая. Смерть бормочет,- жертву пожалела: «Ишь ты, ведь, какая молодая! Что ты нагрубила там царю? Я тебя за это уморю!»- «Не сердись,- ответила девица,- За што на меня тебе сердиться? Поцеловал меня впервые милый Под кустом зеленой бузины,- До царя ли мне в ту пору было? Ну, а царь, на грех, бежит с войны, Я и говорю ему, царю, Отойди, мол, батюшка, отсюда! Хорошо, как будто, говорю, А — гляди-ко, вышло-то как худо! Что ж?! От Смерти некуда деваться. Видно, я умру, не долюбя. Смертушка! Душой прошу тебя — Дай ты мне еще поцеловаться!» Странны были Смерти речи эти,- Смерть об этом никогда не просят! Думает: «Чем буду жить на свете, Если люди целоваться бросят?» И на вешнем солнце кости грея, Смерть сказала, подманив змею: «Ну, ступай, целуйся, да — скорее! Ночь — твоя, а на заре — убью!» И на камень села,- ожидает, А змея ей жалом косу лижет. Девушка от счастия рыдает, Смерть ворчит: «Иди, скорей, иди же!» [B]IV[/B] Вешним солнцем ласково согрета, Смерть разула стоптанные лапти, Прилегла на камень и — уснула. Нехороший сон приснился Смерти! Будто бы ее родитель, Каин, С правнуком своим — Искариотом, Дряхленькие оба лезут в гору, - Точно две змеи ползут тихонько. «Господи!» - угрюмо стонет Каин, Глядя в небо тусклыми глазами. «Господи!» - взывает злой Иуда, От земли очей не поднимая. Над горою, в облаке румяном Возлежит господь,- читает книгу: Звездами написана та книга, Млечный путь — один ее листочек. На верху горы стоит архангел, Снопик молний в белой ручке держит. Говорит он путникам сурово: «Прочь идите! Вас господь не примет!» «Михаиле! - жалуется Каин, - Знаю я — велик мой грех пред миром! Я родил убийцу светлой Жизни, Я отец проклятой, подлой Смерти!» - «Михаиле! - говорит Иуда, - Знаю, что я Каина грешнее, Потому что предал подлой Смерти Светлое, как солнце, божье сердце!» И взывают оба они, в голос: «Михаиле! Пусть господь хоть слово Скажет нам, хоть только пожалеет — Ведь прощенья мы уже не молим!» Тихо отвечает им архангел: «Трижды говорил ему я это, Дважды ничего он не сказал мне, В третий раз, качнув главою, молвил: «Знай, - доколе Смерть живое губит, Каину с Иудой нет прощенья. Пусть их тот простит, чья сила может Побороть навеки силу Смерти». Тут Братоубийца и Предатель Горестно завыли, зарыдали И, обнявшись, оба покатились В смрадное болото под горою. А в болоте бесятся, ликуя, Упыри, кикиморы и черти И плюют на Каина с Иудой Синими, болотными огнями. [B]V[/B] Смерть проснулась около полудня, Смотрит, — а девица не пришла! Смерть бормочет сонно: «Ишь ты, блудня! Видно ночь-то коротка была!» Сорвала подсолнух за плетнем. Нюхает, любуется, как солнце Золотит живым своим огнем Лист осины в желтые червонцы. И на солнце глядя, вдруг запела Тихо и гнусаво, как умела: «Беспощадною рукой Люди ближнего убьют И хоронят. И поют: «Со святыми упокой!» Не пойму я ничего! - Деспот бьет людей и гонит, А издохнет — и его С той же песенкой хоронят! Честный помер или вор — С одинаковой тоской Распевает грустный хор: «Со святыми упокой!» Дурака, скота иль хама Я убью моей рукой, Но для всех поют упрямо: «Со святыми упокой!» [B]VI[/B] Спела песню — начинает злиться, Уж прошло гораздо больше суток, А — не возвращается девица. Это — плохо. Смерти — не до шуток. Становясь все злее и жесточе, Смерть обула лапти и онучи И, едва дождавшись лунной ночи, В путь идет, грозней осенней тучи. Час прошла и видит: в перелеске, Под росистой молодой орешней На траве атласной, в лунном блеске Девушка сидит богиней вешней. Как земля гола весною ранней. Грудь ее обнажена бесстыдно. И на коже шелковистой, ланьей Звезды поцелуев ярко видны. Два соска, как звезды, красят грудь, И — как звезды — кротко смотрят очи В небеса, на светлый Млечный путь, На тропу синеволосой ночи. Под глазами голубые тени, Точно рана — губы влажно алы. Положив ей голову в колени, Дремлет парень, как олень усталый. Смерть глядит, и тихо пламя гнева Гаснет в ее черепе пустом. «Ты чего же это, словно Ева, Спряталась от бога за кустом?» Точно небом — лунно-звездным телом Милого от Смерти заслоня, Отвечает ей девица смело: «Погоди-ка, не ругай меня! Не шуми, не испугай беднягу, Острою косою не звени! Я сейчас приду, в могилу лягу. А его — подольше сохрани! Виновата, не пришла я к сроку, Думала — до Смерти недалеко. Дай еще парнишку обниму: Больно хорошо со мной ему! Да и он — хорош! Ты погляди, Вон какие он оставил знаки На щеках моих и на груди. Вишь, цветут, как огненные маки!» Смерть стыдясь тихонько засмеялась: «Да, ты будто с солнцем целовалась. Но — ведь у меня ты не одна,- Тысячи я убивать должна! Я ведь честно времени служу, Дела — много, а уж я — стара, Каждою минутой дорожу, Собирайся, девушка, пора!» Девушка — свое: «Обнимет милый, Ни земли, ни неба больше нет. И душа полна нездешней силой, И горит в душе нездешний свет. Нету больше страха пред Судьбой И ни бога, ни людей не надо! Как дитя — собою радость рада, И любовь любуется собой». Смерть молчит задумчиво и строго, Видит — не прервать ей этой песни! Краше солнца — нету в мире бога, Нет огня — огня любви чудесней! [B]VII[/B] Смерть молчит, а девушкины речи Зависти огнем ей кости плавят, В жар и холод властно ее мечут, Что же сердце Смерти миру явит? Смерть — не мать, но — женщина, и в ней Сердце тоже разума сильней; В темном сердце Смерти есть ростки Жалости и гнева, и тоски. Тем, кого она полюбит крепче, Кто ужален в душу злой тоскою, Как она любовно ночью шепчет О великой радости покоя! «Что ж,- сказала Смерть,- пусть будет чудо! Разрешаю я тебе — живи! Только я с тобою рядом буду, Вечно буду около Любви!» С той поры Любовь и Смерть, как сестры, Ходят неразлучно до сего дня, За любовью Смерть с косою острой Тащится повсюду, точно сводня. Ходит, околдована сестрою, И везде — на свадьбе и на тризне Неустанно, неуклонно строит Радости Любви и счастье Жизни.
Осенняя песня
Николай Степанович Гумилев
Осенней неги поцелуй Горел в лесах звездою алой, И песнь прозрачно-звонких струй Казалась тихой и усталой. С деревьев падал лист сухой, То бледно-желтый, то багряный, Печально плача над землей Среди росистого тумана. И солнце пышное вдали Мечтало снами изобилья И целовало лик земли В истоме сладкого бессилья. А вечерами в небесах Горели алые одежды И, обагренные, в слезах, Рыдали Голуби Надежды. Летя в безмирной красоте, Сердца к далекому манили И созидали в высоте, Венки воздушно-белых лилий. И осень та была полна Словами жгучего напева, Как плодоносная жена, Как прародительница Ева. *В лесу, где часто по кустам Резвились юные дриады,* Стоял безмолвно-строгий храм, Маня покоем колоннады. И белый мрамор говорил О царстве Вечного Молчанья И о полете гордых крыл, Неверно-тяжких, как рыданье. А над высоким алтарем В часы полуночных видений Сходились, тихие, вдвоем Две золотые девы-тени. В объятьях ночи голубой, Как розы радости мгновенны, Они шептались меж собой О тайнах Бога и вселенной. Но миг, и шепот замолкал, Как звуки тихого аккорда, И белый мрамор вновь сверкал Один, задумчиво и гордо. И иногда, когда с небес Слетит вечерняя прохлада, Покинув луг, цветы и лес, Шалила юная дриада. Входила тихо, вся дрожа, Залита сумраком багряным, Свой белый пальчик приложа К устам душистым и румяным. На пол, горячий от луча, Бросала пурпурную розу И убегала, хохоча, Любя свою земную грезу. Её влечет её стезя Лесного, радостного пенья, А в этом храме быть нельзя Детям греха и наслажденья. И долго роза на полу Горела пурпурным сияньем И наполняла полумглу Сребристо-горестным рыданьем. Когда же мир, восстав от сна, Сверкал улыбкою кристалла, Она, печальна и одна, В безмолвном храме умирала. *Когда ж вечерняя заря На темном небе угасает И на ступени алтаря Последний алый луч бросает,* Пред ним склоняется одна, Одна, желавшая напева Или печальная жена, Или обманутая дева. Кто знает мрак души людской, Ее восторги и печали? Они эмалью голубой От нас закрытые скрижали. Кто объяснит нам, почему У той жены всегда печальной Глаза являют полутьму, Хотя и кроют отблеск дальний? Зачем высокое чело Дрожит морщинами сомненья, И меж бровями залегло Веков тяжелое томленье? И улыбаются уста Зачем загадочно и зыбко? И страстно требует мечта, Чтоб этой не было улыбки? Зачем в ней столько тихих чар? Зачем в очах огонь пожара? Она для нас больной кошмар, Иль правда, горестней кошмара. Зачем, в отчаяньи мечты, Она склонилась на ступени? Что надо ей от высоты И от воздушно-белой тени? Не знаем! Мрак ночной глубок, Мечта — пожар, мгновенья — стоны; Когда ж забрезжится восток Лучами жизни обновленной? *Едва трепещет тишина, Смеясь эфирным синим волнам, Глядит печальная жена В молчаньи строгом и безмолвном. Небес далеких синева Твердит неясные упреки, В ее душе зажглись слова И манят огненные строки. Они звенят, они поют Так заклинательно и строго: «Душе измученной приют В чертогах Радостного Бога; «Но Дня Великого покров Не для твоих бессильных крылий, Ты вся пока во власти снов, Во власти тягостных усилий. «Ночная, темная пора Тебе дарит свою усладу, И в ней живет твоя сестра — Беспечно-юная дриада. «И ты еще так любишь смех Земного, алого покрова И ты вплетаешь яркий грех В гирлянды неба голубого. «Но если ты желаешь Дня И любишь лучшую отраду, Отдай объятиям огня Твою сестру, твою дриаду. «И пусть она сгорит в тебе Могучим, радостным гореньем, Молясь всевидящей судьбе, Её покорствуя веленьям. «И будет твой услышан зов, Мольба не явится бесплодной, Уйдя от радости лесов, Ты будешь божески-свободной». И душу те слова зажгли, Горели огненные стрелы И алый свет и свет земли Предстал, как свет воздушно-белый Песня Дриады Я люблю тебя, принц огня, Так восторженно, так маняще, Ты зовешь, ты зовешь меня Из лесной, полуночной чащи. Хоть в ней сны золотых цветов И рассказы подруг приветных, Но ты знаешь так много слов, Слов любовных и беззаветных. Как горит твой алый камзол, Как сверкают милые очи, Я покину родимый дол, Я уйду от лобзаний ночи. Так давно я ищу тебя И ко мне ты стремишься тоже, Золотая звезда, любя, Из лучей нам постелет ложе. Ты возьмешь в объятья меня И тебя, тебя обниму я, Я люблю тебя, принц огня, Я хочу и жду поцелуя. Цветы поют свой гимн лесной, Детям и ласточкам знакомый, И под развесистой сосной Танцуют маленькие гномы. Горит янтарная смола, Лесной дворец светло пылает И голубая полумгла Вокруг, как бабочка, порхает. Жених, как радостный костер, Горит могучий и прекрасный, Его сверкает гордый взор, Его камзол пылает красный. Цветы пурпурные звенят: «Давайте места, больше места, Она идет, краса дриад, Стыдливо-белая невеста». Она, прекрасна и тиха, Не внемля радостному пенью, Идет в объятья жениха В любовно-трепетном томленьи. От взора ласковых цветов Их скрыла алая завеса, Довольно песен, грез и снов Среди лазоревого леса. Он совершен, великий брак, Безумный крик всемирных оргий! Пускай леса оденет мрак, В них было счастье и восторги. *Да, много, много было снов И струн восторженно звенящих Среди таинственных лесов, В их голубых, веселых чащах.* Теперь открылися миры Жене божественно-надменной, Взамен угаснувшей сестры Она узнала сон вселенной. И, в солнца ткань облечена, Она великая святыня, Она не бледная жена, Но венценосная богиня. В эфире радостном блестя, Катятся волны мировые, А в храме Белое Дитя Творит святую литургию. И Белый Всадник кинул клик, Скача порывисто-безумно, Что миг настал, великий миг, Восторг предмирный и бездумный. Уж звон копыт затих вдали, Но вечно — радостно мгновенье! …И нет дриады, сна земли, Пред ярким часом пробужденья.
Плясея
Николай Клюев
Девка-запевало:Я вечор, млада, во пиру была, Хмелен мед пила, сахар кушала, Во хмелю, млада, похвалялася Не житьем-бытьем — красной удалью.Не сосна в бору дрожмя дрогнула, Топором-пилой насмерть ранена, Не из невода рыба шалая, Извиваючись, в омут просится,-Это я пошла в пляску походом: Гости-бражники рты разинули, Домовой завыл — крякнул под полом, На запечье кот искры выбрызнул:Вот я — Плясея — Вихорь, прах летучий, Сарафан — Синь-туман, Косы — бор дремучий! Пляс — гром, Бурелом, Лешева погудка, Под косой — Луговой Цветик незабудка!Парень-припевало:Ой, пляска приворотная, Любовь — краса залетная, Чем вчуже вами маяться, На плахе белолиповой Срубить бы легче голову!Не уголь жжет мне пазуху, Не воск — утроба топится О камень — тело жаркое, На пляс — красу орлиную Разбойный ножик точится!
Экспромт
Петр Ершов
Чуждый бального веселья, В тишине один с собой, Я играю от безделья Поэтической игрой.Пусть в веселый вихорь танца Юность резвая летит И под мерный такт каданса Ножка легкая кружит,Пусть кипучею волною В страстной неге дышит грудь И роскошной полнотою Соблазнит кого-нибудь…Огражденный от соблазна Ранней опытностью лет, Я смотрю как зритель праздный На волнующий их свет.Веселитесь, я мечтаю, Дважды юность не цветет… Пусть надежда золотая Вас цветами уберет!Пусть любви очарованье Эти розы возрастит, И житейский мрак страданья В жаркий луч позолотит.
Вальс
Владимир Бенедиктов
Все блестит: цветы, кенкеты, И алмаз, и бирюза, Люстры, звезды, эполеты, Серьги, перстни и браслеты, Кудри, фразы и глаза. Все в движенье: воздух, люди, Ленты, блонды, плечи, груди, И достойныя венца Ножки с тайным их обетом, И страстями и корсетом Изнуренныя сердца. Бурей вальса утомленный Круг, редея постепенно, Много блеска своего Уж утратил. Средь разгара Окружась, за парой пара Отпадает от него. Это — вихрем относимый Прах с алмазнаго кольца. Пыль с жемчужной диадимы, Осыпь с царского венца; — Это — искры звезд падучих, Что порой в кругах летучих Просекая небеса, Брызжут в области земныя; — Это блестки отсыпныя Переливчато-цветныя С огневаго колеса. Вот осталась только пара, Лишь она и он. На ней Белый газ — подобье пара; Он — весь в чёрном — туч черней. Гений тьмы и дух эдема, Мнится, реют в облаках, И Коперника система Торжествует в их глазах: Очевидно, мир вертится, Все вращается, кружится, Все в пределах естества — Вечный вальс! — Смычки живее Сыплют гром; чета быстрее В новом блеске торжества Вьётся резвыми кругами, И плотней свились крылами Два летучих существа. Тщетно хочет чернокрылый Удержать полет свой: силой Непонятною влеком, Как над бездной океана, Он летит в слоях тумана Весь обхваченный огнем. В сфере радужнаго света, Сквозь хаос и огнь и дым, Он несётся как планета, С ясным спутником своим. Тщетно белый херувим Ищет силы иль заклятий Разломить кольцо объятий; Грудь томится, рвётся речь, Мрут безплодныя усилья, Над огнём открытых плеч Веют блондовыя крылья, Брызжет локонов река, В персях места нет дыханью, Воспаленная рука Крепко сжата адской дланью, А другою — горячо Ангел, в ужасе паденья, Держит демона круженья За железное плечо.
Расставанье с молодостью
Всеволод Рождественский
Ну что ж! Простимся. Так и быть. Минута на пути. Я не умел тебя любить, Веселая,- прости!Пора быть суше и умней… Я терпелив и скуп И той, кто всех подруг нежней, Не дам ни рук, ни губ.За что ж мы чокнемся с тобой? За прошлые года? Раскрой рояль, вздохни и пой, Как пела мне тогда.Я в жарких пальцах скрыл лицо, Я волю дал слезам И слышу — катится кольцо, Звеня, к твоим ногам.Припомним все! Семнадцать лет. В руках — в сафьяне — Блок. В кудрях у яблонь лунный свет, Озерный ветерок.Любовь, экзамены, апрель И наш последний бал, Где в вальсе плыл, кружа метель, Белоколонный зал.Припомним взморье, дюны, бор, Невы свинцовый скат, Университетский коридор, Куда упал закат.Здесь юность кончилась, и вот Ударила война. Мир вовлечен в водоворот, Вскипающий до дна.В грозе и буре рухнул век, Насилья ночь кляня. Родился новый человек Из пепла и огня.Ты в эти дни была сестрой, С косынкой до бровей, И ты склонялась надо мной, Быть может, всех родней.А в Октябре на братский зов, Накинув мой бушлат, Ты шла с отрядом моряков В голодный Петроград.И там, у Зимнего дворца, Сквозь пушек торжество, Я не видал еще лица Прекрасней твоего!Я отдаю рукам твоим Штурвал простого дня. Простимся, милая! С другим Не позабудь меня.Во имя правды до конца, На вечные века Вошли, как жизнь, как свет, в сердца Слова с броневика.В судьбу вплелась отныне нить Сурового пути. Мне не тебя, а жизнь любить! Ты, легкая, прости…
Другие стихи этого автора
Всего: 119Санкт-Петербург
Саша Чёрный
Белые хлопья и конский навоз Смесились в грязную желтую массу и преют. Протухшая, кислая, скучная, острая вонь… Автомобиль и патронный обоз. В небе пары, разлагаясь, сереют. В конце переулка желтый огонь… Плывет отравленный пьяный! Бросил в глаза проклятую брань И скрылся, качаясь, — нелепый, ничтожный и рваный. Сверху сочится какая-то дрянь… Из дверей извозчичьих чадных трактиров Вырывается мутным снопом Желтый пар, пропитанный шерстью и щами… Слышишь крики распаренных сиплых сатиров? Они веселятся… Плетется чиновник с попом. Щебечет грудастая дама с хлыщами, Орут ломовые на темных слоновых коней, Хлещет кнут и скучное острое русское слово! На крутом повороте забили подковы По лбам обнаженных камней — И опять тишина. Пестроглазый трамвай вдалеке промелькнул. Одиночество скучных шагов… «Ка-ра-ул!» Все черней и неверней уходит стена, Мертвый день растворился в тумане вечернем… Зазвонили к вечерне. Пей до дна!
Герой
Саша Чёрный
На ватном бюсте пуговки горят, Обтянут зад цветной диагональю, Усы как два хвоста у жеребят, И ляжки движутся развалистой спиралью. Рукой небрежной упираясь в талью, Вперяет вдаль надменно-плоский взгляд И, всех иных считая мелкой швалью, Несложно пыжится от головы до пят. Галантный дух помады и ремней… Под козырьком всего четыре слова: «Pardon!», «Mersi!», «Канашка!» и «Мерзавец!» Грядет, грядет! По выступам камней Свирепо хляпает тяжелая подкова — Пар из ноздрей… Ура, ура! Красавец.
В редакции «толстого» журнала
Саша Чёрный
Серьезных лиц густая волосатость И двухпудовые свинцовые слова: «Позитивизм», «идейная предвзятость», «Спецификация», «реальные права»… Жестикулируя, бурля и споря, Киты редакции не видят двух персон: Поэт принес «Ночную песню моря», А беллетрист — «Последний детский сон». Поэт присел на самый кончик стула И кверх ногами развернул журнал, А беллетрист покорно и сутуло У подоконника на чьи-то ноги стал. Обносят чай… Поэт взял два стакана, А беллетрист не взял ни одного. В волнах серьезного табачного тумана Они уже не ищут ничего. Вдруг беллетрист, как леопард, в поэта Метнул глаза: «Прозаик или нет?» Поэт и сам давно искал ответа: «Судя по галстуку, похоже, что поэт»… Подходит некто в сером, но по моде, И говорит поэту: «Плач земли?..» — «Нет, я вам дал три «Песни о восходе»». И некто отвечает: «Не пошли!» Поэт поник. Поэт исполнен горя: Он думал из «Восходов» сшить штаны! «Вот здесь еще «Ночная песня моря», А здесь — «Дыханье северной весны»». — «Не надо, — отвечает некто в сером: — У нас лежит сто весен и морей». Душа поэта затянулась флером, И розы превратились в сельдерей. «Вам что?» И беллетрист скороговоркой: «Я год назад прислал «Ее любовь»». Ответили, пошаривши в конторке: «Затеряна. Перепишите вновь». — «А вот, не надо ль? — беллетрист запнулся. — Здесь… семь листов — «Последний детский сон» Но некто в сером круто обернулся — В соседней комнате залаял телефон. Чрез полчаса, придя от телефона, Он, разумеется, беднягу не узнал И, проходя, лишь буркнул раздраженно: «Не принято! Ведь я уже сказал!..» На улице сморкался дождь слюнявый. Смеркалось… Ветер. Тусклый дальний гул. Поэт с «Ночною песней» взял направо, А беллетрист налево повернул. Счастливый случай скуп и черств, как Плюшкин. Два жемчуга опять на мостовой… Ах, может быть, поэт был новый Пушкин, А беллетрист был новый Лев Толстой?! Бей, ветер, их в лицо, дуй за сорочку — Надуй им жабу, тиф и дифтерит! Пускай не продают души в рассрочку, Пускай душа их без штанов парит…
Балбес
Саша Чёрный
За дебоши, лень и тупость, За отчаянную глупость Из гимназии балбеса Попросили выйти вон… Рад-радешенек повеса, Но в семье и плач и стон… Что с ним делать, ради неба? Без занятий идиот За троих съедает хлеба, Сколько платья издерет!.. Нет в мальчишке вовсе прока — В свинопасы разве сдать И для вящего урока Перед этим отодрать? Но решает мудрый дядя, Полный в будущее веры, На балбеса нежно глядя: «Отдавайте в… офицеры… Рост высокий, лоб покатый, Пусть оденется в мундир — Много кантов, много ваты, Будет бравый командир!» Про подобные примеры Слышим чуть не каждый час. Оттого-то офицеры Есть прекрасные у нас…
Парижские частушки
Саша Чёрный
Эх ты, кризис, чертов кризис! Подвело совсем нутро… Пятый раз даю я Мишке На обратное метро. Дождик прыщет, ветер свищет, Разогнал всех воробьев… Не пойти ли мне на лекцию «Любовь у муравьев»? Разоделась я по моде, Получила первый приз: Сверху вырезала спину И пришила шлейфом вниз. Сена рвется, как кобыла, Наводненье до перил… Не на то я борщ варила, Чтоб к соседке ты ходил! Трудно, трудно над Монмартром В небе звезды сосчитать, А еще труднее утром По будильнику вставать!.. У меня ли под Парижем В восемь метров чернозем: Два под брюкву, два под клюкву, Два под садик, два под дом. Мой сосед, как ландыш, скромен, Чтобы черт его побрал! Сколько раз мне брил затылок, Хоть бы раз поцеловал… Продала тюфяк я нынче; Эх ты, голая кровать! На «Записках современных» Очень жестко будет спать. Мне шофер в любви открылся — Трезвый, вежливый, не мот. Час катал меня вдоль Сены — За бензин представил счет. Для чего позвали в гости В симпатичную семью? Сами, черти, сели в покер, А я чай холодный пью. Я в газетах прочитала: Ищут мамку в Данию. Я б потрафила, пожалуй, Кабы знать заранее… Посулил ты мне чулки — В ручки я захлопала… А принес, подлец, носки, Чтоб я их заштопала. В фильме месяц я играла — Лаяла собакою… А теперь мне повышенье: Лягушонком квакаю. Ни гвоздей да ни ажанов, Плас Конкорд — как океан… Испужалась, села наземь, Аксидан так аксидан! Нет ни снега, нет ни санок, Без зимы мне свет не мил. Хоть бы ты меня мороженым, Мой сокол, угостил… Милый год живет в Париже — Понабрался лоску: Всегда вилку вытирает Об свою прическу. На камине восемь килек — День рожденья, так сказать… Кто придет девятым в гости, Может спичку пососать… Пароход ревет белугой, Башня Эйфеля в чаду… Кто меня бы мисс Калугой Выбрал в нонешнем году!
Чуткая душа
Саша Чёрный
Сизо-дымчатый кот, Равнодушно-ленивый скот, Толстая муфта с глазами русалки, Чинно и валко Обошел всех, знакомых ему до ногтей, Обычных гостей… соблюдая старинный обычай Кошачьих приличий, Обнюхал все каблуки, Гетры, штаны и носки, Потерся о все знакомые ноги… И вдруг, свернувши с дороги, Клубком по стене — Спираль волнистых движений, — Повернулся ко мне И прыгнул ко мне на колени. Я подумал в припадке амбиции: конечно, по интуиции Животное это во мне узнало поэта… Кот понял, что я одинок, Как кит в океане, Что я засел в уголок, Скрестив усталые длани, Потому что мне тяжко… Кот нежно ткнулся в рубашку — Хвост заходил, как лоза, — И взглянул мне с тоскою в глаза… «О, друг мой! — склонясь над котом, Шепнул я, краснея, — Прости, что в душе я Тебя обругал равнодушным скотом…» Hо кот, повернувши свой стан, вдруг мордой толкнулся в карман: Там лежало полтавское сало в пакете. Hет больше иллюзий на свете!
Хрюшка
Саша Чёрный
— Хавронья Петровна, как ваше здоровье? — Одышка и малокровье… — В самом деле? А вы бы побольше ели!.. — Хрю-хрю! Hет аппетита… Еле доела шестое корыто: Ведро помоев, Решето с шелухою, Пуд вареной картошки, Миску окрошки, Полсотни гнилых огурцов, Остатки рубцов, Горшок вчерашней каши И жбан простокваши. — Бедняжка! Как вам, должно быть, тяжко!!! Обратитесь к доктору Ван-дер-Флиту, Чтоб прописал вам капли для аппетиту!
Рождественская
Саша Чёрный
Зеленая елка, где твой дом? — На опушке леса, над тихим холмом. Зеленая елка, как ты жила? — Летом зеленела, а зимой спала. Зеленая елка, кто тебя срубил? — Маленький, старенький дедушка Памфил. Зеленая елка, а где он теперь? — Курит дома трубку и смотрит на дверь. Зеленая елка, скажи — отчего? — У него, у дедушки, нету никого. Зеленая елка, а где его дом? — На каждой улице, за любым углом… Зеленая елка, а как его позвать? — Спросите-ка бабушку, бабушку и мать…
Про Катюшу
Саша Чёрный
На дворе мороз, В поле плачут волки, Снег крыльцо занес, Выбелил все елки… В комнате тепло, Печь горит алмазом, И луна в стекло Смотрит круглым глазом. Катя-Катенька-Катюшка Уложила спать игрушки: Куклу безволосую, Собачку безносую, Лошадку безногую И коровку безрогую — Всех в комок, В старый мамин чулок С дыркой, Чтоб можно было дышать. — Извольте спать! А я займусь стиркой… Ай, сколько пены! Забрызганы стены, Тазик пищит, Вода болтается, Катюша пыхтит, Табурет качается… Красные лапки Полощут тряпки, Над водой мыльной Выжимают сильно-пресильно — И в воду снова! Готово! От окна до самой печки, Словно белые овечки, На веревочках висят В ряд: Лошадкина жилетка, Мишкина салфетка, Собачьи чулочки, Куклины сорочки, Пеленка Куклиного ребенка, Коровьи штанишки И две бархатные мышки. Покончила Катя со стиркой, Сидит на полу растопыркой: Что бы еще предпринять? К кошке залезть под кровать, Забросить за печку заслонку Иль мишку подстричь под гребенку?
Про девочку, которая нашла своего мишку
Саша Чёрный
Мишка, мишка, как не стыдно! Вылезай из-под комода! Ты меня не любишь, видно. Это что еще за мода! Как ты смел удpать без спроса, На кого ты стал похож! На несчастного барбоса, За которым гнался еж. Весь в пылинках, паутинках, Со скорлупкой на носу. Так pисyют на каpтинках Только чертика в лесу! Целый день тебя искала — В детской, в кухне, в кладовой, Слезы локтем вытирала И качала головой. В коридоре полетела — Вот, царапка на губе. Хочешь супу? Я не ела, Все оставила тебе! Мишка-миш, мохнатый мишка, Мой лохматенький малыш! Жили были кот и мышка… Не шалили! Слышишь, миш? Извинись! Скажи: «Не буду Под комоды залезать!» Я куплю тебе верблюда И зеленую кровать. Самый свой любимый бантик Повяжу тебе на грудь. Будешь милый, будешь франтик, Только ты послушным будь! Ну да ладно. Дай-ка щетку. Надо все пылинки снять, Чтоб скорей тебя, уродку, Я смогла поцеловать!
Попка
Саша Чёрный
— У кого ты заказывал, попочка, фрак? — Дур-рак! — А кто тебе красил колпак? — Дур-рак! — Фу, какой ты чудак! — Дур-рак! Скучно попочке в клетке, круглой беседке, Высунул толстенький чёрный язык, Словно клык… Щёлкнул, Зацепился когтями за прутья, Изорвал бумажку в лоскутья И повис — вниз головой. Вон он какой!
Перед сном
Саша Чёрный
Каждый вечер перед сном Прячу голову в подушку: Из подушки лезет гном И везет на тачке хрюшку, А за хрюшкою дракон, Длинный, словно макарона… За драконом — красный слон, На слоне сидит ворона, На вороне — стрекоза, На стрекозке — тетя Даша… Чуть прижму рукой глаза — И сейчас же все запляшут! Искры прыгают снопом, Колесом летят ракеты, Я смотрю, лежу ничком И тихонько ем конфеты. Сердцу жарко, нос горит, По ногам бегут мурашки, Тьма кругом, как страшный кит, Подбирается к рубашке… Тише мышки я тогда. Зашуршишь — и будет баня Няня хитрая — беда. Всё подсмотрит эта няня! «Спи, вот встану, погоди!» Даст щелчка по одеялу, А ослушаешься — жди И нашлепает, пожалуй!