Я верующим был…

Роберт Иванович Рождественский

Я верующим был. Почти с рожденья я верил с удивленным наслажденьем в счастливый свет домов многооконных... Весь город был в портретах, как в иконах. И крестные ходы — по-районно — несли свои хоругви и знамена...

А я писал, от радости шалея, о том, как мудро смотрят с Мавзолея на нас вожди «особого закала» (Я мало знал. И это помогало.) Я усомниться в вере: не пытался.

Стихи прошли. А стыд за них остался.

Похожие по настроению

Во храме

Андрей Белый

Толпа, войдя во храм, задумчивей и строже… Лампад пунцовых блеск и тихий возглас: «Боже…» И снова я молюсь, сомненьями томим. Угодники со стен грозят перстом сухим, лицо суровое чернеет из киота да потемневшая с веками позолота. Забил поток лучей расплавленных в окно… Всё просветилось вдруг, всё солнцем зажжено: и «Свете тихий» с клиросов воззвали, и лики золотом пунцовым заблистали. Восторгом солнечным зажженный иерей, повитый ладаном, выходит из дверей.

Был бы я крестным ходом

Андрей Андреевич Вознесенский

Был бы я крестным ходом, Я от каждого храма По городу ежегодно Нес бы пустую раму. И вызывали б слезы И попадали б в раму То святая береза, То реки панорама. Вбегала бы в позолоту Женщина, со свиданья Опаздывающая на работу, Не знающая, что святая. Левая сторона улицы Видела бы святую правую. А та, в золотой оправе, Глядя на нее, плакала бы.

По родительским польтам пройдясь

Борис Рыжий

По родительским польтам пройдясь, нашкуляв на «Памир» и «Памир» «для отца» покупая в газетном киоске, я уже понимал, как затейлив и сказочен мир. И когда бы поэты могли нарождаться в Свердловске, я бы точно родился поэтом: завел бы тетрадь, стал бы книжки читать, а не грушу метелить в спортзале. Похоронные трубы не переставали играть — постоянно в квартале над кем-то рыдали, рыдали. Плыли дымы из труб, и летели кругом облака. Длинноногие школьницы в школу бежали по лужам. Описав бы все это, с «Памиром» в пальцaх на века в черной бронзе застыть над Свердловском, да на фиг я нужен. Ибо где те засранцы, чтоб походя салютовать — к горсовету спиною, глазами ко мне и рассвету? Остается не думать, как тот генерал, а «Памир» надорвать да исчезнуть к чертям, раскурив на ветру сигарету.

Монолог бывшего попа, ставшего боцманом на Лене

Евгений Александрович Евтушенко

Я был наивный инок. Целью мнил одноверность на Руси и обличал пороки церкви, но церковь — боже упаси!От всех попов, что так убого людей морочили простых, старался выручить я бога, но — богохульником прослыл.«Не так ты веришь!»— загалдели, мне отлучением грозя, как будто тайною владели — как можно верить, как нельзя.Но я сквозь внешнюю железность у них внутри узрел червей. Всегда в чужую душу лезут за неимением своей.О, лишь от страха монолитны они, прогнившие давно. Меняются митрополиты, но вечно среднее звено.И выбивали изощренно попы, попята день за днем наивность веры, как из чрева ребенка, грязным сапогом.И я учуял запах скверны, проникший в самый идеал. Всегда в предписанности веры безверье тех, кто предписал.И понял я: ложь исходила не от ошибок испокон, а от хоругвей, из кадила, из глубины самих икон.Служите службою исправной, а я не с вамп — я убег. Был раньше бог моею правдой, но только правда — это бог!Я ухожу в тебя, Россия, жизнь за судьбу благодаря, счастливый, вольный поп-расстрига из лживого монастыря.И я теперь на Лене боцман, и хорошо мне здесь до слез, и в отношенья мои с богом здесь никакой не лезет пес.Я верю в звезды, женщин, травы, в штурвал и кореша плечо. Я верю в Родину и правду… На кой — во что-нибудь еще?!Живые люди — мне иконы. Я с работягами в ладу, но я коленопреклоненно им не молюсь. Я их люблю.И с верой истинной, без выгод, что есть, была и будет Русь, когда никто меня не видит, я потихонечку крещусь.

Я лютеран люблю богослуженье…

Федор Иванович Тютчев

Я лютеран люблю богослуженье, Обряд их строгий, важный и простой — Сих голых стен, сей храмины пустой Понятно мне высокое ученье. Не видите ль? Собравшись в дорогу, В последний раз вам вера предстоит: Еще она не перешла порогу, Но дом ее уж пуст и гол стоит, — Еще она не перешла порогу, Еще за ней не затворилась дверь… Но час настал, пробил… Молитесь Богу, В последний раз вы молитесь теперь.

Успокоенное неверие

Гавриил Романович Державин

Когда то правда, человек, Что цепь печалей весь твой век: Почто ж нам веком долгим льститься? На то ль, чтоб плакать и крушиться И, меря жизнь свою тоской, Не знать отрады никакой? Кончать день зол днем зол других, Страшиться радостей своих, На счастья блеск не полагаться И каждый миг того бояться: Вот грусть, вот скорбь, вот смерть придет! Начала все конец сечет. Младенец лишь родится в свет, Увы! увы! он вопиет, Уж чувствует свое он горе; Низвержен в треволненно море, Волной несется чрез волну, Песчинка, в вечну глубину. Се нашей жизни образец! Се наших всех сует венец! Что жизнь? — Жизнь смерти тленно семя. Что жить? — Жить — миг летяща время Едва почувствовать, познать, Познать ничтожество — страдать, Страдать — и скорбно чувство мук Уметь еще сносить без скук. На то ли создал Ты от века, О Боже! бренна человека? Творец!.. Но на Тебя ль роптать? Так что ж осталося? — страдать. Такая жизнь — не жизнь, но яд: Змея в груди, геенна, ад Живого жрет меня до гроба. Ах! если самая та ж злоба По смерти мстит нам и в гробах, Кого ж Творцом назвать? кто благ? Лишь Парки жизни нить прервут, Уж встречу Фурии бегут: Отсель изъемлет скоротечность; А там?.. а там разверста вечность! Дрожу! — лиется в жилах хлад. О вечность, вечна мука, ад! Но что? зрю молнии кругом! В свирепой буре слышу гром! Перун перуны прерывает, Звучней всех громов глас взывает: «Бог благ, отец Он твари всей; Ты зол — и ад в душе твоей!» Божественный сей крепкий глас Кичливый дух во мне потряс; Вострепетала совесть черна, Исчезла мысль неимоверна, Прошли отчаянья мечты: Всесильный! помоги мне Ты. Уйми страстей моих Ты шум, И бурный обуздай мой ум: Чего понять он не возможет, Да благость в том Твоя поможет, Чтоб я средь зол покоен был; Терпя беды, Тебя любил! Поборствуй руку лобызать, Котора поднята карать. Средь юности моей неспелой, Средь зрелой жизни, престарелой, Средь ярых волн морских сует Дай сил сносить мне иго бед! Чтоб меньше скорби ощущать, Собою больше обладать, Пошли, пошли, Творец вселенной, Своей Ты твари бедной, бренной Небесну помощь с высоты: Ты щедр, щедрот источник Ты! Над безднами горящих тел, Которых луч не долетел До нас еще с начала мира, Отколь, среди зыбей эфира, Всех звезд, всех лун, всех солнцев вид, Как злачный червь, во тьме блестит, — Там внемлет насекомым Бог. Достиг мой вопль в Его чертог, Я зрю: избранна прежде века Грядет покоить человека; Надежды ветвь в руке у ней: Ты, Вера? — мир душе моей! Ты мысли дерзкие пленишь, Сердцам незлобие даришь, Терпеньем души укрепляешь, На подвиг немощь ободряешь; Ты кротким свет и красота, Ты гордым мрак и суета! Пристойно цель иметь уму, Куда паря лететь ему. Пусть все подвержено сомненью; Но без Творца как быть творенью? Его ты, Вера, учишь знать, Любить, молить, — не постигать. Непостижимый сей Творец Да будет мой покров, отец! Он взором волны укрощает, Он всей природой мне вещает: «Испытывать судьбы забудь, Надейся, верь — и счастлив будь!» О вы, что мысли остротой, Разврата славитесь мечтой! Последуя сему примеру, Придите, обымите Веру: Она одна спокоит вас, Утешит в самый смертный час.

Пока

Игорь Северянин

Я верю в Бога потому, Что никогда Его не видел. А тот, кто видел, смерть тому: Он жизнь свою возненавидел. Мы знаем много — оттого Мы больше ни во что не верим. И верим в Бога своего, Пока Его мы не измерим!..

Перемена

Иван Саввич Никитин

Была пора невинности счастливой, Когда свой ум тревожный и пытливый Я примирял с действительностью злой Святых молитв горячею слезой; Когда, дитя беспечное свободы, В знакомых мне явлениях природы Величие и мысль я находил И жизнь мою, как дар небес, любил. Теперь не то: сомнением томимый, Я потерял свой мир невозмутимый — Единую отраду бытия, И жизнь моя не радует меня… Бывают дни: измученный борьбою В тиши ночной, с горячею мольбою Склоняюсь я к подножию креста; Слова молитв твердят мои уста, Но сердце тем словам не отвечает, И мысль моя бог знает где блуждает, И сладких слез давно минувших лет Ни на лице, ни на глазах уж нет. Так, холодом темницы окруженный, Скорбит порой преступник осужденный И к прежним дням уносится мечтой От горечи существенности злой, Но бедняку лишь новое страданье Приносит лет былых воспоминанье.

Я верил, я думал

Николай Степанович Гумилев

[I]Сергею Маковскому[/I] Я верил, я думал, и свет мне блеснул наконец; Создав, навсегда уступил меня року Создатель; Я продан! Я больше не Божий! Ушёл продавец, И с явной насмешкой глядит на меня покупатель. Летящей горою за мною несётся Вчера, А Завтра меня впереди ожидает, как бездна, Иду… но когда-нибудь в Бездну сорвётся Гора. Я знаю, я знаю, дорога моя бесполезна. И если я волей себе покоряю людей, И если слетает ко мне по ночам вдохновенье, И если я ведаю тайны — поэт, чародей, Властитель вселенной — тем будет страшнее паденье. И вот мне приснилось, что сердце мое не болит, Оно — колокольчик фарфоровый в жёлтом Китае На пагоде пёстрой… висит и приветно звенит, В эмалевом небе дразня журавлиные стаи. А тихая девушка в платье из красных шелков, Где золотом вышиты осы, цветы и драконы, С поджатыми ножками смотрит без мыслей и снов, Внимательно слушая лёгкие, лёгкие звоны.

Наша вера не погасла…

Сергей Александрович Есенин

Наша вера не погасла, Святы песни и псалмы. Льется солнечное масло На зеленые холмы. Верю, родина, и знаю, Что легка твоя стопа, Не одна ведет нас к раю Богомольная тропа. Все пути твои — в удаче, Но в одном лишь счастья нет: Он закован в белом плаче Разгадавших новый свет. Там настроены палаты Из церковных кирпичей; Те палаты — казематы Да железный звон цепей. Не ищи меня ты в Боге, Не зови любить и жить… Я пойду по той дороге Буйну голову сложить.