Байкальская баллада

Роберт Иванович Рождественский

Их напрасно весь день искали. Вдалеке от привычных дорог катерок посадило на камни. Уходил на дно катерок. Экипаж катерочка - четверо, да еще пассажирка одна... Видно, так судьбою начертано, что вода чересчур холодна. Знали все (зачем утешаться и надеяться на чудеса?) - в этом климате можно держаться на поверхности полчаса, а потом... Да ну его к черту! Все равно не спасется никто... Капитан взглянул на девчонку:

Парни, ей-то это за что?! Мы пожили не так уж мало,

а она всего ничего... Но ведь есть на катере мачта! Это ж - лодка на одного!.. И не надо, сестренка, плакать... Мы немножко обманем смерть... А она:

Не умею плавать...- Он:
Тебе и не надо уметь!.. Мы привяжем тебя, спеленаем - не утонешь во веки веков... Только ты постарайся, родная, доплыви за нас, мужиков. Может, холод взять не успеет... В общем, кончим этот базар! Передашь наши письма на берег. Приготовься. Я все сказал... ...Первый написал коротко: "Извини за почерк - холодно. Извини за кляксы - мокро. Так и потонуть можно. Если не придет к нам спасенье, выйди замуж. Твой Сеня..." А второй на лоб сдвинул шапку. Передал письмо. Ножкой шаркнул. А в письме: "Натаха! Рыдать погоди! Слезы неполезны для красавицы... Мы еще поплаваем! Все впереди! Все впереди, кроме задницы..." Третий к рубке вздыбленной плечом привалился,

шевелил губами - широк да невезуч. То ли - матерился, то ли - молился, то ли - что-то важное учил наизусть. "Бывшая жена моя, кончай свою дележку - простыни-подушки, чашки-сапоги... Сбереги Алешку! Алешку. Алешку. Сбереги мне сына. Алешку сбереги... Знаю, что меня ты любила понарошку. Но теперь - хоть мертвому!- перечить не моги: сбереги Алешку. Алешку. Алешку. Я тебя прощаю. Алешку сбереги!.." А четвертый буркнул нехотя:

Некому писать!.. Да и - некогда... ...Письма спрятаны в целлофане. (Лица мокрые, будто в крови.) Помолчали. Поцеловали. И сказали глухо:
Живи...- Подступившие слезы вытерши, привязали, сказали:
Выдержи...- оттолкнули, сказали:
Выплыви...- И смотрели вслед, пока видели... И плыла она по Байкалу. И кричала, сходя с ума! То ль- от гибели убегала,

то ли - к гибели шла сама. Паутинка ее дыханья обрывалась у самого рта. И накатывалась, громыхая, фиолетовая темнота! И давили чужие письма. И волна как ожог была... Почтальонша, самоубийца - все плыла она, все плыла. Все качалась под ветром отчаянным, ослепительным, низовым... И была она Чрезвычайным Полномочным Послом к живым! Долгим эхом, посмертным жестом, вдовьим стоном на много дней... ...А потом вертолетный прожектор, чуть качаясь повис над ней.

Похожие по настроению

Уехала

Алексей Крученых

Как молоток влетело в голову отточенное слово, вколочено напропалую! — Задержите! Караул! Не попрощался. В Кодж оры! — Бегу по шпалам, Кричу и падаю под ветер. Все поезда проносятся над онемелым переносьем... Ты отделилась от вокзала, покорно сникли семафоры. Гудел трепыхался поезд, горлом прорезывая стальной воздух. В ознобе не попадали зуб-на-зуб шпалы. Петлей угарной — ветер замахал. А я глядел нарядно-катафальный в галстуке... И вдруг - вдогонку: — Стой! Схватите! Она совсем уехала? — Над лесом рвутся силуэты, а я - в колодезь, к швабрам, барахтаться в холодной одиночке, где сырость с ночью спят в обнимку, Ты на Кавказец профуфирила в экспрессе и скоро выйдешь замуж, меня ж — к мокрицам, где костоломный осьмизуб настежь прощелкнет... Умчался... Уездный гвоздь — в селезенку! И все ж — живу! Уж третью пятидневку в слякоть и в стужу — ничего, привыкаю — хожу на службу и даже ежедневно что-то дряблое обедаю с кислой капусткой. Имени ее не произношу. Живу молчальником. Стиснув виски, стараюсь выполнить предотъездное обещание. Да... так спокойнее — анемильником... Занафталиненный медикамен- тами доктор двенадцатью щипцами сделал мне аборт памяти... Меня зажало в люк. Я кувыркаюсь без памяти, Стучу о камень, Знаю - не вынырну! На мокрые доски молчалкою — плюх!..

Смерть пионерки

Эдуард Багрицкий

Грозою освеженный, Подрагивает лист. Ах, пеночки зеленой Двухоборотный свист!Валя, Валентина, Что с тобой теперь? Белая палата, Крашеная дверь. Тоньше паутины Из-под кожи щек Тлеет скарлатины Смертный огонек.Говорить не можешь — Губы горячи. Над тобой колдуют Умные врачи. Гладят бедный ежик Стриженых волос. Валя, Валентина, Что с тобой стряслось? Воздух воспаленный, Черная трава. Почему от зноя Ноет голова? Почему теснится В подъязычье стон? Почему ресницы Обдувает сон?Двери отворяются. (Спать. Спать. Спать.) Над тобой склоняется Плачущая мать:Валенька, Валюша! Тягостно в избе. Я крестильный крестик Принесла тебе. Все хозяйство брошено, Не поправишь враз, Грязь не по-хорошему В горницах у нас. Куры не закрыты, Свиньи без корыта; И мычит корова С голоду сердито. Не противься ж, Валенька, Он тебя не съест, Золоченый, маленький, Твой крестильный крест.На щеке помятой Длинная слеза… А в больничных окнах Движется гроза.Открывает Валя Смутные глаза.От морей ревучих Пасмурной страны Наплывают тучи, Ливнями полны.Над больничным садом, Вытянувшись в ряд, За густым отрядом Движется отряд. Молнии, как галстуки, По ветру летят.В дождевом сиянье Облачных слоев Словно очертанье Тысячи голов.Рухнула плотина — И выходят в бой Блузы из сатина В синьке грозовой.Трубы. Трубы. Трубы Подымают вой. Над больничным садом, Над водой озер, Движутся отряды На вечерний сбор.Заслоняют свет они (Даль черным-черна), Пионеры Кунцева, Пионеры Сетуни, Пионеры фабрики Ногина.А внизу, склоненная Изнывает мать: Детские ладони Ей не целовать. Духотой спаленных Губ не освежить — Валентине больше Не придется жить.— Я ль не собирала Для тебя добро? Шелковые платья, Мех да серебро, Я ли не копила, Ночи не спала, Все коров доила, Птицу стерегла,- Чтоб было приданое, Крепкое, недраное, Чтоб фата к лицу — Как пойдешь к венцу! Не противься ж, Валенька! Он тебя не съест, Золоченый, маленький, Твой крестильный крест.Пусть звучат постылые, Скудные слова — Не погибла молодость, Молодость жива!Нас водила молодость В сабельный поход, Нас бросала молодость На кронштадтский лед.Боевые лошади Уносили нас, На широкой площади Убивали нас.Но в крови горячечной Подымались мы, Но глаза незрячие Открывали мы.Возникай содружество Ворона с бойцом — Укрепляйся, мужество, Сталью и свинцом.Чтоб земля суровая Кровью истекла, Чтобы юность новая Из костей взошла.Чтобы в этом крохотном Теле — навсегда Пела наша молодость, Как весной вода.Валя, Валентина, Видишь — на юру Базовое знамя Вьется по шнуру.Красное полотнище Вьется над бугром. «Валя, будь готова!» — Восклицает гром.В прозелень лужайки Капли как польют! Валя в синей майке Отдает салют.Тихо подымается, Призрачно-легка, Над больничной койкой Детская рука.«Я всегда готова!» — Слышится окрест. На плетеный коврик Упадает крест. И потом бессильная Валится рука В пухлые подушки, В мякоть тюфяка.А в больничных окнах Синее тепло, От большого солнца В комнате светло.И, припав к постели. Изнывает мать.За оградой пеночкам Нынче благодать.Вот и все!Но песня Не согласна ждать.Возникает песня В болтовне ребят.Подымает песню На голос отряд.И выходит песня С топотом шаговВ мир, открытый настежь Бешенству ветров.

Баллада II (Десятый день ее корвет)

Игорь Северянин

Десятый день ее корвет Плывет среди полярной сини, И нет все пристани, но нет На корабле ее — уныний. Ах, в поиски какой святыни Она направила свой путь? Ах, грезы о какой богине Сжимают трепетную грудь? Не прозвучал еще ответ, Но неуверенных нет линий В пути руля: сквозь мрак, сквозь свет Плывет корвет под плеск — то линьий, То осетровый, то павлиний Узорный ветер опахнуть Спешит ее. Волшба Эриний Сжимает трепетную грудь. О королева! ты — поэт! Источник ты среди пустыни! Твой чудодейный амулет Хранит тебя средь бурь, средь скиней… На палубе сребреет иней И голубеет он чуть-чуть… Но вот мечты о милом сыне Сжимают трепетную грудь… Забыть бы о ветрах, о мине, Корвет обратно повернуть: Ведь там весна!.. Она, в жасмине, Сжимает трепетную грудь.

Самоубийцею в ущелье

Илья Эренбург

Самоубийцею в ущелье С горы кидается поток, Ломает траурные ели И сносит камни, как песок. Скорей бы вниз! И дни, и ночи, Не зная мира языка, Грозит, упорствует, грохочет. Так начинается река, Чтоб после плавно и лениво Качать рыбацкие челны И отражать то трепет ивы, То башен вековые сны. Закончится и наше время Среди лазоревых земель, Где садовод лелеет семя И мать качает колыбель, Где день один глубок и долог, Где сердце тишиной полно И где с руки усталый голубь Клюет пшеничное зерно.

С корабля

Иван Алексеевич Бунин

Для жизни жизнь! Вон пенные буруны У сизых каменистых берегов. Вон красный киль давно разбитой шкуны. Но кто жалеет мертвых рыбаков?В сыром песке на солнце сохнут кости… Но радость неба, свет и бирюза, Еще свежей при утреннем норд-осте — И блеск костей лишь радует глаза.

Озеро мертвой невесты

Иван Козлов

«Она так пламенно любила, Теперь меж волн погребена. За то, что верность мне хранила… Могиле влажной предана.И между волн, могилы хладной Узнав весь ужас в мертвом’ сне, Она унылой, безотрадной Вдруг ожила в их глубине.Во тьме, вдоль озера мелькает Из тростника ее челнок, И, как фонарь, в руке сверкает Летучий синий огонек.И вижу я — лишь… ночь настанет, — Как в белом вся она плывет, И слышу — сердце не обманет, — Я слышу, как она поет.Но я челнок построю прочный, Возьму весло, фонарь зажгу, И к ней навстречу в чае полночный На тайный брак я поплыву.Там воет бездна, буря свищет, Туман окружный ядовит, Голодный волк во мраке рыщет, Змея клубится к шипит.Но вместе на песок зыбучий Мы с ней украдкою пройдем! И проберемся в лес дремучий, — В глуши приют себе найдем»,И он вдоль озера пустился, Зажег фонарь, веслом звучал; Но уж назад не возвратился — Безумный без вести пропал.И ночью всё меж волн мелькает Из тростника ее челнок, Белеет призрак, — и сверкает Летучий синий огонек.

Баллада Жуковского

Николай Алексеевич Заболоцкий

Дворец дубовый словно ларь, глядит в окно курчавый царь, цветочки точные пред ним с проклятьем шепчутся глухим. Идет луна в пустую ночь, утопленник всплывает, идет вода с покатых плеч, ручьем течет на спину. Он вытер синие глаза, склонился и царю сказал: «Ты, царь,— хранитель мира, твоя восточная порфира полмира вытоптала прочь. Я жил в деревне круглой, и вот — мой рот обуглен, жена одна в гробу шумит, красотка-дочь с тобой спит, мой домик стал портретом, а жизнь — подводным бредом!» Царь смотрит конусом рябым, в окне ломает руки, стучит военным молотком, но все убиты слуги, одна любовница-жена к царю спеша подходит, царя по-братски кличет и каркает по-птичьи…Одна нога у ней ушла, а тело молодое упало около крыльца, как столбик молодецкий. Утопленник был рад вдвойне к войне он точит руки, берет поклажу на дыбы, к царю поклоном головы он обратился резко и опустился в речку. Луна идет, кидая тень, царь мечется в окошке, дворец тихонько умирал, а время шло — под горку.

Песня о «Ване-коммунисте»

Ольга Берггольц

Памяти Всеволода Вишневского, служившего пулемётчиком на «Ване-коммунисте» в 1918 году Был он складный волжский пароходик, рядовой царицынский бурлак. В ураган семнадцатого года зразу поднял большевистский флаг. И когда на волжские откосы Защищать новорожденный мир прибыли кронштадтские матросы— приглянулся им лихой буксир. И проходит срок совсем недолгий,— тот буксир — храбрей команды нет!— флагманом флотилии на Волге назначает Реввоенсовет. Выбирали флагману названье,— дважды гимн исполнил гармонист. Дали имя ласковое — Ваня, уточнив партийность: коммунист. «Ваня» был во всем слуга народа, свято Революции служил. «Ваня» в легендарные походы волжскую флотилию водил. А страна истерзана врагами… И пришел, пришел момент такой — у деревни Пьяный Бор на Каме флагман в одиночку принял бой… Ой ты, красное, родное знамя, над рекой на миг один склонись: у деревни Пьяный Бор на Каме тонет, тонет «Ваня-коммунист». Он лежал на дне четыре года, но когда оправилась страна, «Ваня-коммунист», слуга народа, поднят был торжественно со дна. Дышит Родина трудом и миром, и по милой Волге вверх и вниз девятнадцать лет простым буксиром ходит, ходит «Ваня-коммунист». Тянет грузы—все, что поручают, работящ, прилежен, голосист… Люди понемножку забывают, чем он славен — «Ваня-коммунист». Только взглянут—что за пароходик, с виду старомоден, неказист? Точно все еще в кожанке ходит бывший флагман «Ваня-коммунист». Он живёт — не тужит, воду роет, многих непрославленных скромней,— вплоть до августа сорок второго, плоть до грозных сталинградских дней. Дни огня, страдания и славы, ливни бомб, и скрежет их, и свист… И становится на переправу старый флагман — «Ваня-коммунист». Из пылающего Сталинграда он вывозит женщин и ребят, а гранаты, мины и снаряды тащит из-за Волги в Сталинград. Так он ходит, ветеран «гражданки», точно не был никогда убит, в комиссарской старенькой кожанке, лентой пулеметною обвит. Так при выполнении заданья, беззаветен, всей душою чист, ночью от прямого попаданья погибает «Ваня-коммунист». Тонет, тонет вновь — теперь навеки,— обе жизни вспомнив заодно, торжествуя, что родные реки перейти врагам не суждено… …Друг, не предавайся грустной думе! Ты вздохни над песней и скажи: «Ничего, что «Ваня» дважды умер. Очень хорошо, что дважды жил!»

Почта

Самуил Яковлевич Маршак

[B]1[/B] Кто стучится в дверь ко мне С толстой сумкой на ремне, С цифрой 5 на медной бляшке, В синей форменной фуражке? Это он, Это он, Ленинградский почтальон. У него Сегодня много Писем В сумке на боку Из Тифлиса, Таганрога, Из Тамбова и Баку. В семь часов он начал дело, В десять сумка похудела, А к двенадцати часам Все разнёс по адресам. [B]2[/B] — Заказное из Ростова Для товарища Житкова! — Заказное для Житкова? Извините, нет такого! — Где же этот гражданин? — Улетел вчера в Берлин. [B]3[/B] Житков за границу По воздуху мчится — Земля зеленеет внизу. А вслед за Житковым В вагоне почтовом Письмо заказное везут. Пакеты по полкам Разложены с толком, В дороге разборка идёт, И два почтальона На лавках вагона Качаются ночь напролёт. Открытка — в Дубровку, Посылка — в Покровку, Газета — на станцию Клин, Письмо — в Бологое. А вот заказное Пойдет за границу — в Берлин. [B]4[/B] Идет берлинский почтальон, Последней почтой нагружён. Одет таким он франтом: Фуражка с красным кантом, На куртке пуговицы в ряд Как электричество горят, И выглажены брюки По правилам науки. Кругом прохожие спешат. Машины шинами шуршат, Бензину не жалея, По Липовой аллее. Заходит в двери почтальон, Швейцару толстому — поклон. — Письмо для герр Житкова Из номера шестого! — Вчера в одиннадцать часов Уехал в Англию Житков! [B]5[/B] Письмо Само Никуда не пойдёт, Но в ящик его опусти — Оно пробежит, Пролетит, Проплывёт Тысячи верст пути. Нетрудно письму Увидеть свет. Ему Не нужен билет, На медные деньги Объедет мир Заклеенный пассажир. В дороге Оно Не пьёт и не ест И только одно Говорит: — Срочное. Англия. Лондон. Вест, 14, Бобкин-стрит. [B]6[/B] Бежит, подбрасывая груз, За автобусом автобус. Качаются на крыше Плакаты и афиши. Кондуктор с лесенки кричит: «Конец маршрута! Бобкин-стрит!» По Бобкин-стрит, по Бобкин-стрит Шагает быстро мистер Смит В почтовой синей кепке, А сам он вроде щепки. Идет в четырнадцатый дом, Стучит висячим молотком И говорит сурово: — Для мистера Житкова. Швейцар глядит из-под очков На имя и фамилию И говорит: — Борис Житков Отправился в Бразилию! [B]7[/B] Пароход Отойдёт Через две минуты. Чемоданами народ Занял все каюты. Но в одну Из кают Чемоданов не несут. Там поедет вот что: Почтальон и почта. [B]8[/B] Под пальмами Бразилии, От зноя утомлён, Шагает дон Базилио, Бразильский почтальон. В руке он держит странное, Измятое письмо. На марке — иностранное Почтовое клеймо. И надпись над фамилией О том, что адресат Уехал из Бразилии Обратно в Ленинград. [B]9[/B] Кто стучится в дверь ко мне С толстой сумкой на ремне, С цифрой 5 на медной бляшке, В синей форменной фуражке? Это он, Это он, Ленинградский почтальон! Он протягивает снова Заказное для Житкова. Для Житкова? — Эй, Борис, Получи и распишись! [B]10[/B] Мой сосед вскочил с постели: — Вот так чудо в самом деле! Погляди, письмо за мной Облетело шар земной. Мчалось по морю вдогонку, Понеслось на Амазонку. Вслед за мной его везли Поезда и корабли. По морям и горным склонам Добрело оно ко мне. Честь и слава почтальонам, Утомлённым, запылённым. Слава честным почтальонам С толстой сумкой на ремне!

По синим волнам океана

Владимир Бенедиктов

Из гроба твой стих нам гремит, Поэт, опочивший так рано. Воздушный корабль твой летит ‘По синим волнам океана’. Всегда твоя песня жива, И сладки, как звуки органа, Твои золотые слова: ‘По синим волнам океана’. И музыку кто-то творит Для песни певца-великана, И музыка та говорит: ‘По синим волнам океана’. И, вызвав обдуманных нот Аккорды из струн фортепьяно, Садится она и поет: ‘По синим волнам океана’, И глаз ее светлых эмаль, Мне кажется, дымку тумана Пронзая, кидается вдаль — ‘По синим волнам океана’, И, думами, думами полн, Дрожу я, как в миг урагана Бросаемый бурею челн ‘По синим волнам океана’. И вместе с певицей тогда Я рад бы без цели и плана Умчаться бог знает куда ‘По синим волнам океана’