Послание к И.И. Дмитриеву, приславшему мне свои сочинения

Я получил сей дар, наперсник Аполлона, Друг вкуса, верный страж Парнасского закона, Вниманья твоего сей драгоценный дар. Он пробудил во мне охолодевший жар, И в сердце пасмурном, добыче мертвой скуки, Поэзии твоей пленительные звуки, Раздавшись, дозвались ответа бытия: Поэт напомнил мне, что был поэтом я. Но на чужих брегах, среди толпы холодной, Где жадная душа души не зрит ей сродной, Где жизнь издержка дней и с временем расчет, Где равнодушие, как все мертвящий лед, Сжимает и теснит к изящному усилья — Что мыслям смелость даст, а вдохновенью крылья? В бездействии тупом ослабевает ум, Без поощренья спит отвага пылких дум. Поэзия должна не хладным быть искусством, Но чувства языком иль, лучше, самым чувством. Стих прибирать к стиху есть тоже ремесло! Поэтов цеховых размножилось число. Поэзия в ином слепое рукоделье: На сердце есть печаль, а он поет веселье; Он пишет оттого, что чешется рука; Восторга своего он ждет не свысока, За вдохновением является к вельможе, И часто к небесам летает из прихожей. Иль, утром возмечтав, что комиком рожден, На скуку вечером сзывает город он; Иль, и того смешней, любовник краснощекой, Бледнеет на стихах в элегии: К жестокой! Кривляется без слез, вздыхает невпопад И чувства по рукам сбирает напрокат; Он на чужом огне любовь разогревает И верно с подлинным грустит и умирает. Такой уловки я от неба не снискал: Поется мне, пою, — вот что поэт сказал, И вот пиитик всех первейшее условье! В обдуманном пылу хранящий хладнокровье, Фирс любит трудности упрямством побеждать И, вопреки себе, а нам назло — писать. Зачем же нет? Легко идет в единоборство С упорством рифмачей читателей упорство. Что не читается? Пусть имянной указ К печати глупостям путь заградит у нас. Бурун отмстить готов сей мере ненавистной, И промышлять пойдет он скукой рукописной. Есть род стократ глупей писателей глупцов — Глупцы читатели. Обильный Глазунов Не может напастись на них своим товаром: Иной божиться рад, что Мевий пишет с жаром. В жару? согласен я, но этот лютый жар — Болезнь и божий гнев, а не священный дар. Еще могу простить чтецам сим угомоннным, Кумира своего жрецам низкопоклонным, Для коих таинством есть всякая печать И вольнодумец тот, кто смеет рассуждать; Но что несноснее тех умников спесивых, Нелепых знатоков, судей многоречивых, Которых все права — надменность, пренья шум, А глупость тем глупей, что нагло корчит ум! В слепом невежестве их трибунал всемирной За карточным столом иль кулебякой жирной Венчает наобум и наобум казнит; Их осужденье — честь, рукоплесканье — стыд. Беда тому, кто мог языком благородным, Предупреждений враг, друг истинам свободным, Встревожить невзначай их раболепный сон И смело вслух вещать, что смело мыслил он! Труды писателей, наставников отчизны, На них, на их дела живые укоризны; Им не по росту быть вменяется в вину, И жалуют они посредственность одну. Зато какая смесь пред тусклым их зерцалом? Тот драмой бьет челом иль речью, сей журналом, В котором, сторож тьмы, взялся он на подряд, Где б мысль ни вспыхнула иль слава, бить в набат. Под сенью мрачною сего ареопага Родится и растет марателей отвага, Суд здравый заглушён уродливым судом, И на один талант мы сто вралей сочтем. Как мало, Дмитриев, твой правый толк постигли, Иль крылья многие себе бы здесь подстригли! Но истины язык невнятен для ушей: Глас самолюбия доходней и верней. Как сладко под его напевом дремлет Бавий! Он в людях славен стал числом своих бесславии; Но, счастливый слепец, он все их перенес: Чем ниже упадет, тем выше вздернет нос. Пред гением его Державин — лирик хилый; В балладах вызвать рад он в бой певца Людмилы, И если смельчака хоть словом подстрекнуть, В глазах твоих пойдет за Лафоитеном в путь. Что для иного труд, то для него есть шутка. Отвергнув правил цепь, сложив ярмо рассудка, Он бегу своему не ведает границ. Да разве он один? Нет, много сходных лиц Я легким абрисом в лице его представил, И подлинников ряд еще большой оставил, Когда, читателей моих почтив корысть, Княжнин бы отдал мне- затейливую кисть, Которой Чудаков он нам являет в лицах — Какая б жатва мне созрела в двух столицах! Сих новых чудаков забавные черты Украсили б мои нельстивые листы; Расставя по чинам, по званью и приметам, Без надписей бы дал я голос их портретам. Н о страхом робкая окована рука: В учителе боюсь явить ученика. Тебе, о смелый бич дурачеств и пороков, Примерным опытом и голосом уроков Означивший у нас гражданам и певцам, Как с честью пролагать блестящий путь к честям, Тебе, о Дмитриев, сулит успехи новы Свет, с прежней жадностью внимать тебе готовый. Что медлишь? На тобой оставленном пути Явись и скипетр ты первенства схвати! Державин, не одним ты с ним гордишься сходством, Сложив почетный блеск, изящным благородством И даром, прихотью не власти, но богов, Министра пережал на поприще певцов. Люблю я видеть в вас союзом с славой твердым Честь музам и упрек сим тунеядцам гордым, Князьям безграмотным по вольности дворян, Сановникам, во тьме носящим светлый сан, Вы постыдили спесь чиновничью раскола: Феб двух любимцев зрел любимцами престола. Согражданам своим яви пример высокий, О Дмитриев, рази невежества вражду, И снова пристрастись к полезному труду, И в новых образцах дай новые уроки!