Киты
Киты – неразговорчивые звери, Понятно: при солидности такой. Не принято у них ни в коей мере Надоедать соседям болтовнёй.И только в случае последнем, крайнем, Когда он тяжко болен или ранен, Не в силах всплыть, чтоб воздуху глотнуть, — Кит может кинуть в голубую муть Трёхсложный клич. Нетрудно догадаться, Что это значит: выручайте, братцы!И тут к нему сквозь толщи голубые Летят со свистом на призыв беды Не то чтобы друзья или родные – Чужие, посторонние киты.И тушами литыми подпирая, Несчастного выносят на волну… «Ух, братцы, воздух! Думал, помираю. Ну всё, хорош, теперь не утону».Бионика – наука есть такая, Проникшая в глубокие места, — Язык зверей прекрасно понимая, На плёнку записала крик кита.Гуляет китобоец над волнами. К магнитофону подошёл матрос, И вот под киль прикрученный динамик Пускает в океан китовый SOS.За много миль тревожный крик услышав, Бросает кит кормёжку и детишек, Чтоб вынести собрата на горбу. Торпедою летит… Успел, удача! Ещё кричит, еще не поздно, значит… И в аккурат выходит под гарпун.Мудрец-бионик, было ли с тобою, Чтоб друга на спине ты нёс из боя, От тяжести и жалости дрожа? Была ли на твоём веку минута, Когда бы ты на выручку кому-то, Захлёбываясь воздухом, бежал?Тут все друг друга жрут, я понимаю. Я не с луны, я сам бифштексы жру. Я удочку у вас не отнимаю, Но вот наживка мне не по нутру.По-всякому на этом свете ловят: Щук – на блесну, а птичек – на пшено. Мышей – на сало, а людей – на слове. На доброте ловить – запрещено.Плывите, корабли, дорогой новой За пищей, по которой стонет мир, — За грузом солидарности китовой, Она нужней нам, чем китовый жир.
Похожие по настроению
Строфы
Андрей Дементьев
Одни по воротам целят. Другие играют в пас. Не важно, Как нас оценят. Важней Чем вспомянут нас. О, как порой природа опрометчива: То подлеца талантом наградит, То красотой поделится доверчиво С тем, За кого испытываешь стыд. И гений трижды может быть ничтожен: Когда он дружбой выгоду итожит, Когда вослед своей любви былой Он посмеётся, Словно шутке злой. И в третий раз Всего ничтожней он: Когда забудет, Где он был рождён. Мы скаковые лошади азарта. На нас еще немало ставят карт. И может быть, Мы тяжко рухнем завтра, Но это завтра… А сейчас азарт. И с легкостью нежданной иногда Наносим мы обиды близким людям. И как потом бывает труден Путь от ошибки до стыда. Я тебя разбудил Слишком поздним звонком. Ты бежишь к моему голосу Босиком. И я чувствую, Как ты сейчас Горяча. И я вижу — Рубашка сползает с плеча. Какая-то неясная тревога Мне сердце вечерами холодит. То ль ждёт меня опасная дорога, То ль рухну я под тяжестью обид. То ли с тобою что-нибудь случится, И я не знаю, как предостеречь. То ли из сердца улетела птица — И замерла возвышенная речь… Разве она думала-гадала, Что дождется этих черных дней: Кулачки, что к сердцу прижимала, — Будут силу пробовать на ней. Какая ночь! Ни звука в целом мире. На темном море Светлый луч луны. Как будто бы На собственном буксире Плывет луна Средь этой тишины. Мы порою живем так нелепо, Будто вечность в запасе у нас. Оглянитесь — кончается лето, Чей-то вечер навеки угас. Берегите здоровье друг друга. У Природы мы — малая часть. Вы кому-то ответили грубо — Чью-то жизнь сократили сейчас. Печальней и обиднее всего, Когда лукавит друг — Искусно или грубо… И маленькая выгода его Ему дороже искренности друга. В тот год сентябрь был так красив! И ты в него легко вписалась. Твоя печаль листвы касалась, Как птиц касались облака… Я караулю сон твой по ночам. Боюсь, чтобы моя бессонница Не подступила и к твоим очам, Когда душа и тело тихо ссорятся. Когда себя от дружбы отлучаем. Мы угасаем сердцем и умом. И света изнутри не излучаем, Как брошенный хозяевами дом. Мужские слезы дефицит. У женщин проще со слезами. Они то плачут от обид, То над письмом, то в кинозале. Не знаю — верить ли слезам… Но сомневаться я не смею, Что слезы помогают нам Друг к другу быть добрее. От весенней грозы, От зеленых ветвей Пробуждается в сердце Поэзия снова. Ты, смеясь, набрела На забытое слово. И оно стало рифмой К улыбке твоей. Ты счастлив тем, что в дружбу веришь. Не для застолий и похвал Твои друзья стучались в двери, Когда их мысленно их звал. Ты в дружбе верен как собака — Для откровений и атак… Родился ты под знаком Рака. А это очень добрый знак.
К друзьям
Дмитрий Веневитинов
Пусть искатель гордой славы Жертвует покоем ей! Пусть летит он в бой кровавый За толпой богатырей! Но надменными венцами Не прельщен певец лесов: Я счастлив и без венцов С лирой, с верными друзьями. Пусть богатства страсть терзает Алчущих рабов своих! Пусть их златом осыпает, Пусть они из стран чужих С нагруженными судами Волны ярые дробят: Я без золота богат С лирой, с верными друзьями. Пусть веселий рой шумящий За собой толпы влечет! Пусть на их алтарь блестящий Каждый жертву понесет! Не стремлюсь за их толпами — Я без шумных их страстей Весел участью своей С лирой, с верными друзьями.
Мертвые корабли
Константин Бальмонт
Прежде чем душа найдет возможность постигать, и дерзнет припоминать, она должна соединиться с Безмолвным Глаголом, — и тогда для внутреннего слуха будет говорить Голос Молчания… Из Индийской Мудрости 1 Между льдов затерты, спят в тиши морей Остовы немые мертвых кораблей. Ветер быстролетный, тронув паруса, Прочь спешит в испуге, мчится в небеса. Мчится — и не смеет бить дыханьем твердь, Всюду видя только — бледность, холод, смерть. Точно саркофаги, глыбистые льды Длинною толпою встали из воды. Белый снег ложится, вьется над волной, Воздух заполняя мертвой белизной. Вьются хлопья, вьются, точно стаи птиц. Царству белой смерти нет нигде границ. Что ж вы здесь искали, выброски зыбей, Остовы немые мертвых кораблей? 2 «На Полюс! На Полюс! Бежим, поспешим, И новые тайны откроем! Там, верно, есть остров — красив, недвижим, Окован пленительным зноем! Нам скучны пределы родимых полей, Изведанных дум и желаний. Мы жаждем качанья немых кораблей, Мы жаждем далеких скитаний. В безвестном — услада тревожной души, В туманностях манят зарницы. И сердцу рокочут приливы: „Спеши!“ И дразнят свободные птицы. Нам ветер бездомный шепнул в полусне, Что сбудутся наши надежды: Для нового Солнца, в цветущей стране, Проснувшись, откроем мы вежды. Мы гордо раздвинем пределы Земли, Нам светит наш разум стоокий. Плывите, плывите скорей, корабли, Плывите на Полюс далекий!» 3 Солнце свершает Скучный свой путь. Что-то мешает Сердцу вздохнуть. В море приливы Шумно растут. Мирные нивы Где-то цветут. Пенясь, про негу Шепчет вода. Где-то к ночлегу Гонят стада. 4 Грусть утихает: С другом легко. Кто-то вздыхает — Там — далеко. Счастлив, кто мирной Долей живет. Кто-то в обширной Бездне плывет. Нежная ива Спит и молчит. Где-то тоскливо Чайка кричит. 5 «Мы плыли — все дальше — мы плыли, Мы плыли не день и не два. От влажной крутящейся пыли Кружилась не раз голова. Туманы клубились густые, Вставал и гудел Океан, — Как будто бы ведьмы седые Раскинули вражеский стан. И туча бежала за тучей, За валом мятежился вал. Встречали мы остров плавучий, Но он от очей ускользал. И там, где из водного плена На миг восставали цветы, Крутилась лишь белая пена, Сверкая среди темноты. И дерзко смеялись зарницы, Манившие миром чудес. Кружились зловещие птицы Под склепом пустынных Небес. Буруны закрыли со стоном Сверканье Полярной Звезды. И вот уж с пророческим звоном Идут, надвигаются льды. Так что ж, и для нас развернула Свой свиток седая печаль? Так, значит, и нас обманула Богатая сказками даль? Мы отданы белым пустыням, Мы тризну свершаем на льдах, Мы тонем, мы гаснем, мы стынем С проклятьем на бледных устах!» 6 Скрипя, бежит среди валов, Гигантский гроб, скелет плавучий. В телах обманутых пловцов Иссяк светильник жизни жгучей. Огромный остов корабля В пустыне Моря быстро мчится, Как будто где-то есть земля, К которой жадно он стремится. За ним, скрипя, среди зыбей Несутся бешено другие, И привиденья кораблей Тревожат области морские. И шепчут волны меж собой, Что дальше их пускать не надо, — И встала белою толпой Снегов и льдистых глыб громада. И песни им надгробной нет, Бездушен мир пустыни сонной, И только Солнца красный свет Горит, как факел похоронный. 7 Да легкие хлопья летают, И беззвучную сказку поют, И белые ткани сплетают, Созидают для Смерти приют. И шепчут: «Мы — дети Эфира, Мы — любимцы немой тишины, Враги беспокойного мира, Мы — пушистые чистые сны. Мы падаем в синее Море, Мы по воздуху молча плывем, И мчимся в безбрежном просторе, И к покою друг друга зовем. И вечно мы, вечно летаем, И не нужно нам шума земли, Мы вьемся, бежим, пропадаем, И летаем, и таем вдали…»
О, не дивись, мой друг, когда так строго
Константин Романов
О, не дивись, мой друг, когда так строго Я пред тобой молчаньем обуян; На дне морском сокровищ много, Но их не выдаст океан.В душе моей загадочной есть тайны, Которых не поведать языком, И постигаются случайно Они лишь сердцем, не умом.О, пусть духовный взор твой сокровенно Проникнет в глубину души моей, И тайны все ее мгновенно Легко ты разгадаешь в ней.Так месяц глубь морскую проницает Снопом своих серебряных лучей И безмятежно созерцает На дне сокровища морей.
Я годы учился недаром
Михаил Светлов
Я годы учился недаром, Недаром свинец рассыпал — Одним дальнобойным ударом Я в дальнюю мачту попал… На компасе верном бесстрастно Отмечены Север и Юг. Летучий Голландец напрасно Хватает спасательный круг. Порядочно песенок спето, Я молодость прожил одну,- Посудину старую эту Пущу непременно ко дну… Холодное небо угрюмей С рассветом легло на моря, Вода набирается в трюме, Шатается шхуна моя… Тумана холодная примесь… И вот на морское стекло, Как старый испорченный примус, Неясное солнце взошло. На звон пробужденных трамваев, На зов ежедневных забот Жена капитана, зевая, Домашней хозяйкой встает. Я нежусь в рассветном угаре, В разливе ночного тепла, За окнами на тротуаре Сугубая суша легла. И где я найду человека, Кто б мокрою песней хлестал,- Друзья одноглазого Джека Мертвы, распростерлись у скал. И все ж я доволен судьбою, И все ж я не гнусь от обид, И все же моею рукою Летучий Голландец убит.
Воды
Михаил Зенкевич
Вы горечью соли и йодом Насыщали просторы земли, Чтоб ящеры страшным приплодом От мелких существ возросли.На тучных телах облачились В панцирь громоздкий хрящи, И грузно тела волочились, Вырывая с корнем хвощи.Когда же вулканы взрывом Прорывали толщу коры, То вы гасили приливом Пламя в провалах норы.И долго прибитые к суше, В пене остывших паров, Распухшие, черные туши Заражали дыханье ветров.Теперь же, смирив своеволье, Схлынул ваш грузный разбег, И в почве, насыщенной солью, Засевает поля человек.И Ксеркс, вас связать не властный,- Он кабель, как цепи, метнул В пучину, где в глине красной Свалены зубы акул.И скоро за пищей богатой Поплывут, вращая винтом, Стальные голодные скаты С электрическим длинным хвостом.Не скрыть вам дремучие рощи И добычей усыпанный ил, И вымерших ящеров мощи В глубях их царских могил.И вот — под гул ураганов — Тянет вас лунная муть Приливом Пяти Океанов Ось земную свихнуть!
Ловцы
Николай Клюев
Скалы — мозоли земли, Волны — ловецкие жилы. Ваши черны корабли, Путь до бесславной могилы.Наш буреломен баркас, В вымпеле солнце гнездится, Груз — огнезарый атлас — Брачному миру рядиться.Спрут и морской однозуб Стали бесстрашных добычей. Дали, прибрежный уступ Помнят кровавый обычай:С рубки низринуть раба В снедь брюхоротым акулам. Наша ли, братья, судьба Ввериться пушечным дулам!В вымпеле солнце-орёл Вывело красную стаю; Мачты почуяли мол, Снасти — причальную сваю.Скоро родной материк Ветром борта поцелует; Будет ничтожный — велик, Нищий в венке запирует.Светлый восстанет певец звукам прибоем научен И не изранит сердец Скрип стихотворных уключин.
Хороший улов
Николай Михайлович Рубцов
У тралмейстера крепкая глотка — Он шумит, вдохновляя аврал! Вот опять загремела лебедка, Выбирая загруженный трал. Сколько всякой на палубе рыбы! Трепет камбал — глубинниц морей, И зубаток пятнистые глыбы В красной груде больших окуней! Здесь рождаются добрые вести, Что обрадуют мурманский стан! А на мостике в мокрой зюйдвестке С чашкой кофе стоит капитан. Капитан, как вожатая птица, В нашей стае серьезен один: Где-то рядом в тумане таится Знаменитый скалистый Кильдин…
Четверостишия «Тише вы»
Римма Дышаленкова
Цикл стиховЗемляк Среди наших земляков он один у нас таков: он и к дружбе тяготеет, и к предательству готов. Гурман Вкушая дружбу, понял я, что очень вкусные друзья. Вкусил врага на ужин: враги намного хуже. Самохвал О, если б самохвал был само-хвал! Он требует моих, твоих похвал. Беда ли, что не стоит он того? Беда, что я вовсю хвалю его. Ханжа Он созерцал «Венеру» Тициана для выполненья государственного плана. Ревность Люблю родной завод. О, сколько бед в любви моей, сколь ревности и злости! Ко мне не ходит в гости мой сосед, я тоже не хожу к ревнивцу в гости. На пути к штампу Его назвали многогранным, и он доверчиво, как школьник, гранил себя весьма исправно и стал похож на треугольник. Мираж Реальный, будто новенький гараж, явился мне из воздуха мираж. — Уйди, мираж! — сказал я гаражу. Гараж в ответ: «Обижен, ухожу». Смешные нынче стали миражи, уж ты ему и слова не скажи. Дешевая продукция Наше промобъединение производит впечатление. Нет дешевле ничего впечатления того. Я и идея У меня в голове есть идея. Я идеей в идее владею. И случается проблеск иной, что идея владеет и мной. А на деле ни я, ни идея абсолютно ничем не владеем. История История, друзья мои, всегда правдива, история, друзья мои, всегда права. Об этом говорит всегда красноречиво чья-нибудь отрубленная голова. Парадокс Наука устраняет парадокс, художник парадоксы добывает. Но парадоксу это невдомек, ведь парадоксы истины не знают. Прекрасное и безобразное Уничтожая безобразное, прекрасное сбивалось с ног. — Но я люблю тебя, прекрасное, — шептал восторженно порок. Бессовестная статуя Когда бы у статуи совесть была, она бы сама с пьедестала сошла. Пошла бы, куда ее совесть велит, Но совести нет, вот она и стоит. Идеалист и материалист Спорят два философа устало, древний спор уму непостижим: — Это бог ведет людей к финалу! — Нет, мы сами к финишу бежим! Творчество Ученый паучок, философ и жуир, познал весь белый свет и весь подлунный мир, и взялся сотворить всемирную картину, но получилась только паутина. Дедукция Этот метод очень важен. Если вор — прокурор, то дедукция подскажет, что судья подавно вор. Ошибочно Ни матери не понял, ни отца, ни старика не видел, ни калеку и заявлял с улыбкой мудреца: «Ошибочно считаюсь человеком». Под каблуком Зачем ему семья и дом? Он жить привык под каблуком: любой каблук повыше ему заменит крышу. Трос От тяжести порвался трос и стал похожим на вопрос. Я тоже был надежным тросом, а стал язвительным вопросом. Стыдливый страус Обычный страус не стыдился от страха скрыться под песком, а этот от стыда прикрылся еще и фиговым листком. Гонение на влюбленных При всех эпохах и законах гоненье было на влюбленных. От страха за такую жизнь влюбленные перевелись. И правда, чем гонимым быть, уж лучше вовсе не любить. Дитя Идти боится по лесной дорожке, страшится муравья и конопли. Сторонится коровы и земли. Не ест ни молока и ни картошки. На Урале Далеко-далеко на Урале ящер с ящерицей проживали. Жили двести лет, а может, триста между хрусталей и аметистов. А теперь на шлаковых отвалах ящеров и ящериц не стало, да и бесполезных самоцветов на Урале тоже больше нету. Любитель тупика Зашел в тупик — доволен тупиком. Но в тупике возник родник. Вся жизнь ушла на битву с родником. А что ж тупик? Тупик теперь в болотце. А что ж родник? Как лился, так и льется.
И чего мы тревожимся, плачем и спорим
Вероника Тушнова
И чего мы тревожимся, плачем и спорим, о любимых грустим до того, что невмочь. Большеглазые добрые звезды над морем, шелковистая гладь упирается в ночь. Спят прогретые за день сутулые скалы, спит распластанный берег, безлюден и тих. Если ты тишины и покоя искала, вот они! Только нет, ты искала не их. Спят деревья, мои бессловесные братья. Их зеленые руки нежны и легки. До чего мне сейчас не хватает пожатья человеческой, сильной, горячей руки!
Другие стихи этого автора
Всего: 35От героев былых времен не осталось порой имен
Евгений Агранович
От героев былых времен не осталось порой имен, — Те, кто приняли смертный бой, стали просто землей и травой. Только грозная доблесть их поселилась в сердцах живых. Этот вечный огонь, нам завещаный одним, мы в груди храним. Погляди на моих бойцов, целый свет помнит их в лицо, Вот застыл батальон в строю, снова старых друзей узнаю. Хоть им нет двадцати пяти — трудный путь им пришлось пройти. Это те, кто в штыки поднимался, как один, те, кто брал Берлин. Нет в России семьи такой, где б не памятен был свой герой. И глаза молодых солдат с фотографий увядших глядят. Этот взгляд, словно Высший Суд для ребят, что сейчас растут. И мальчишкам нельзя ни солгать, ни обмануть, ни с пути свернуть.
Тополиный пух
Евгений Агранович
Был урожайный год на тополиный пух – Сугробы у ворот и тучи белых мух. И ёлочка плыла, как фея на балу, Пушинку наколов на каждую иглу.И пенился прибой у самого крыльца, И метил сединой беспечного юнца. А девочка его – принцесса белых стай В накидке меховой, как царский горностай.Пророчествовал пух, прикидываясь вдруг Для девочки – фатой, для мальчика пургой. От сплетен и невзгод укутывало двух… Был урожайный год на тополиный пух. В метельный час ночной ты шёл на дальний свет, А кто-то за тобой настойчиво вослед. И тополиный пух, Обманывая слух, Похрустывал снежком Под чьим-то башмаком… Счастливый, молодой внезапно умер друг. Был урожайный год на тополиный пух.
Весна тиха была сначала
Евгений Агранович
Весна тиха была сначала, И не проснулась ты, когда В окошко пальцем постучалась Весенняя вода.Но как орлёнок разбивая Непрочную скорлупку льда, Забила крыльями живая Весенняя вода.И вот, глядишь, под небом синим Широк лежит разлив речной, По грудь берёзам и осинам, Калине – с головой.Не думай, что любовь слабее, Что ей раскрыться не дано, Когда смущаясь и робея Она стучит в окно.
Мельница-метелица
Евгений Агранович
Высоко над крышами, на морозе голом Мельница-метелица жернова крутит, Засыпает улицы ледяным помолом. Засыпает милая на моей груди.Весь я сжат отчаянно тонкими руками, Будто отнимает кто и нельзя отдать. А уста припухшие шепотом ругают И велят покинуть тёплую кровать: «Встань, лентяй бессовестный, и закрой заслонку. Уголь прогорел давно, ведь упустим печь! Слышишь, в окна стужа бьёт, словно в бубен звонкий? Нам тепло в такой мороз надо поберечь…» Я же ей доказывал: это не опасно, И пока мы рядышком – не замёрзнем мы… Я ещё не знал тогда, что теплом запасся На четыре лютых фронтовых зимы. Отболели многие горшие потери, Только эта – всё ещё ранка, а не шрам. И в Зарядье новое захожу теперь я, Там ищу домишко твой я по вечерам. Словно храм гостиница, гордая «Россия», Мелочь деревянную сдула и смела. И не помнят граждане, кого не спроси я, Где такая улица, где ты тут жила. А церквушка старая чудом уцелела – Есть с кем перемолвиться, помянуть добром. Знать, она окрашена снегом, а не мелом, Прислонись – и вот он тут, ветхий старый дом. Аж до крыш засыпана ледяной мукою Рубленая, тёсаная старая Москва… До рассвета мутного колотясь и воя, Мельница-метелица вертит жернова.
Бард
Евгений Агранович
Город прописки Я вижу в окне. Рядом я, близко И всё-таки вне. Кто же обижен, Любезный сосед: Я тебя вижу, А ты меня – нет. Судороги, спазмы Трясут молодёжь. Я тебя спас бы, А ты не даёшь. Топот по крыше И камни вослед… Я тебя слышу, А ты меня – нет. Грозные кары И брызги свинца Против гитары И шутки певца. Каша из башен, Ракет и анкет. Я тебе страшен, а ты мне – нет.
Пыль, пыль
Евгений Агранович
*Первые три строфы — по стихам Р. Киплинга в переводе Я. Ишкевича-Яцаны, остальные сочинены Е. Аграновичем на фронте в годы войны.* День, ночь, день, ночь, Мы идем по Африке, День, ночь, день, ночь, Всё по той же Африке. Только пыль, пыль, пыль От шагающих сапог. Отпуска нет на войне. Ты, ты, ты, ты — Пробуй думать о другом. Чуть сон взял верх — Задние тебя сомнут. Пыль, пыль, пыль От шагающих сапог. Отпуска нет на войне. Я шел сквозь ад Шесть недель, и я клянусь: Там нет ни тьмы, Ни жаровен, ни чертей — Только пыль, пыль, пыль От шагающих сапог. Отпуска нет на войне. Весь май приказ: Шире шаг и с марша в бой, Но дразнит нас Близкий дым передовой. Пыль, пыль, пыль От шагающих сапог. Отдыха нет на войне. Года пройдут, Вспомнит тот, кто уцелел, Не смертный бой, Не бомбежку, не обстрел, А пыль, пыль, пыль От шагающих сапог, И отдыха нет на войне.
Первый в атаке
Евгений Агранович
Если б каждая мина и каждый снаряд, Что сегодня с рассвета над нами висят, Оставляли бы след за собой, — То сплелись бы следы эти в плотный навес, Даже вовсе тогда не видать бы небес. Вот бой!Автоматом треща, встал ефрейтор мой, Пули первые – в бруствер, потом – над землёй, — Через миг все встаём, пора. Уши громом забило и нам и им. Не слыхать. Наплевать – для себя кричим: «Ура!»Брось гранату в траншею и прыгай в разрыв, Оглушённого немца собой накрыв, А теперь уж – победа моя… Кто заметил, что первым ефрейтор встал? Тут же следом вскочил я под тот же шквал, — Почему же он, а не я?Завтра вместе к полковнику нас позовут, Ордена одинаковые дадут, Будет равный почёт двоим. А ведь он вставал, когда я лежал. Когда я вставал, он уже бежал. Он – в траншею, а я – за ним.Даже доброе дело непросто начать, А на парне, должно быть, такая печать… Свой табак я ему отдаю. Паренька сохранить, уберечь мы должны. Как он будет нам нужен и после войны – Тот, кто первым встаёт в бою!
Зарубите на носу
Евгений Агранович
Зарубите на носу, Не дразните волка. Кто мне встретится в лесу, Проживёт недолго. Тут в лесу любой герой Предо мною – птаха. Щёлкнут зубы – даже свой Хвост дрожит от страха.
Старуха
Евгений Агранович
Земля от разрывов стонала, Слетала листва от волны, И шёл как ни в чём не бывало Пятнадцатый месяц войны. Старуха – былинка сухая, Мой взвод уложив на полу, Всю ночь бормоча и вздыхая, Скрипела, как нож по стеклу. Предвидя этап наступлений И Гитлера близкий провал, Её стратегический гений Прогнозы с печи подавал. Часа через три наша рота В дальнейший отправится путь. Кончайте вы политработу, Позвольте, мамаша, уснуть. А утром старуха – ну сила! – Схватила за полу: постой! И трижды перекрестила Морщинистой тёмной рукой. А я никогда не молился, Не слушал звона церквей, И сроду я не крестился. Да я вообще еврей. Но что-то мне грудь стеснило, Я даже вздохнуть не мог, Когда – «Мой сыночек милый, Гони их, спаси тебя Бог!» И растеряв слова я С покорной стоял головой, Пока меня Русь вековая Благословляла на бой. Да пусть же пулею вражей Я сбит буду трижды с ног – Фашистам не дам я даже Взглянуть на её порог.
Моему поколению
Евгений Агранович
К неоткрытому полюсу мы не протопчем тропинки, Не проложим тоннелей по океанскому дну, Не подарим потомкам Шекспира, Родена и Глинки, Не излечим проказы, не вылетим на Луну. Мы готовились к этому, шли в настоящие люди, Мы учились поспешно, в ночи не смыкая глаз… Мы мечтали об этом, но знали прекрасно – не будет: Не такую работу век приготовил для нас. Может, Ньютон наш был всех физиков мира зубастей, Да над ним ведь не яблоки, вражие мины висят. Может быть, наш Рембрандт лежит на столе в медсанбате, Ампутацию правой без стона перенося. Может, Костя Ракитин из всех симфонистов планеты Был бы самым могучим, осколок его бы не тронь. А Кульчицкий и Коган – были такие поэты! – Одиссею бы создали, если б не беглый огонь. Нас война от всего отделила горящим заслоном, И в кольце этих лет такая горит молодежь! Но не думай, мой сверстник, не так уж не повезло нам: В эти черные рамки не втиснешь нас и не запрешь. Человечество будет божиться моим поколеньем, Потому, что мы сделали то, что мы были должны. Перед памятью нашей будет вставать на колени Исцелитель проказы и покоритель Луны.
Как сказать о тебе
Евгений Агранович
Как сказать о тебе? Это плечи ссутулила дрожь, Будто ищешь, клянёшься, зовёшь – отвечают: не верю. Или в стылую ночь, когда еле пригревшись, заснёшь, — Кто-то вышел бесшумно и бросил открытыми двери.О тебе промолчу, потому что не знаю, снесу ль? Я в беде новичок, так нелепо, пожалуй, и не жил… Избалован на фронте я промахом вражеских пуль, Мимолётностью мин, и окопным уютом изнежен.Под стеклянный колпак обнажённых высоких небес Приняла меня жизнь и поила дождём до отвала, Согревала пожаром, как в мех меня кутала в лес, И взрывною волной с меня бережно пыль обдувала…
Дожди сороковых годов
Евгений Агранович
Когда я эти годы – ревущие сороковые – Проходил, плащ-палатку как парус раскрыв над собой, Градом капель бомбили и били дожди грозовые, На лице оставляя воронки, как на поле – бой.От тоскующих губ ускользали любимые руки, Коченели друзья, навсегда ничего не должны. Каски вязли в земле… Вдоволь муки, да мало науки, Потому и хожу второгодником в школе войны.Вдоволь было, порой оглянусь и не верю, Капли ливня бегут, только давишь ресницами их. Но теперь не хочу – ни слезы, ни одной на потерю, — Чтоб скрипели глаза, повернувшись в глазницах сухих.Постарела война, улеглась под могильные камни. Жизнь! А я ничего не слыхал, не видал, не сказал. Каска нашего века была велика мне: Как надвинул – закрыла и уши мои, и глаза.Но когда в трудный час твой я в тесную башню залезу, Люк захлопну и ринусь, могучим мотором трубя, — Приучи мою кожу к огню и сердце – к железу, Я опять сослужу тебе службу, достойный тебя.