Ленинградская осень

Блокада длится… Осенью сорок второго года ленинградцы готовятся ко второй блокадной зиме: собирают урожай со своих огородов, сносят на топливо деревянные постройки в городе. Время огромных и тяжёлых работ.

Ненастный вечер, тихий и холодный. Мельчайший дождик сыплется впотьмах. Прямой-прямой пустой Международный В огромных новых нежилых домах. Тяжёлый свет артиллерийских вспышек То озаряет контуры колонн, То статуи, стоящие на крышах, То барельеф из каменных знамён И стены — сплошь в пробоинах снарядов… А на проспекте — кучка горожан: Трамвая ждут у ржавой баррикады, Ботву и доски бережно держа. Вот женщина стоит с доской в объятьях; Угрюмо сомкнуты её уста, Доска в гвоздях — как будто часть распятья, Большой обломок русского креста. Трамвая нет. Опять не дали тока, А может быть, разрушил путь снаряд… Опять пешком до центра — как далёко!

Пошли… Идут — и тихо говорят. О том, что вот — попался дом проклятый, Стоит — хоть бомбой дерево ломай. Спокойно люди жили здесь когда-то, Надолго строили себе дома. А мы… Поёжились и замолчали, Разбомбленное зданье обходя. Прямой проспект, пустой-пустой, печальный, И граждане под сеткою дождя.

…О, чем утешить хмурых, незнакомых, Но кровно близких и родных людей? Им только б до́ски дотащить до до́ма и ненадолго руки снять с гвоздей. И я не утешаю, нет, не думай — Я утешеньем вас не оскорблю: Я тем же каменным, сырым путём угрюмым Тащусь, как вы, и, зубы сжав, — терплю. Нет, утешенья только душу ранят, — Давай молчать… Но странно: дни придут, И чьи-то руки пепел соберут Из наших нищих, бедственных времянок. И с трепетом, почти смешным для нас, Снесут в музей, пронизанный огнями, И под стекло положат, как алмаз, Невзрачный пепел, смешанный с гвоздями! Седой хранитель будет объяснять Потомкам, приходящим изумляться: «Вот это — след Великого Огня, Которым согревались ленинградцы. В осадных, чёрных, медленных ночах, Под плач сирен и орудийный грохот, В их самодельных вре́менных печах Дотла сгорела целая эпоха. Они спокойно всем пренебрегли, Что не годилось для сопротивленья, Всё о́тдали победе, что могли, Без мысли о признаньи в поколеньях. Напротив, им казалось по-другому: Казалось им поро́й — всего важней Охапку досок дотащить до до́ма И ненадолго руки снять с гвоздей…

…Так, день за днём, без жалобы, без стона, Невольный вздох — и тот в груди сдавив, Они творили новые законы Людского счастья и людской любви. И вот теперь, когда земля светла, Очищена от ржавчины и смрада, — Мы чтим тебя, священная зола Из бедственных времянок Ленинграда…» …И каждый, посетивший этот прах, Смелее станет, чище и добрее, И, может, снова душу мир согреет У нашего блокадного костра.*