Ловцу, входящему в лес
Дал ли Рерих из России — примите. Дал ли Аллал-Минг- Шри-Ишвара из Тибета — примите.
[B]Я — с ним[/B]
В час восхода я уже найду тебя бодрствующим. Ловец! Вооруженный сетью, войдешь ты в лес. Ты приготовился. Ты умыт и бодр. Тебя не стесняет одежда. Ты препоясан. И свободны мысли твои. Да, ты готовился! И простился с хозяином дома. Ты, ловец, лес полюбил. И ловом твоему роду благо ты принесешь. Затрубить ты готов. Большую добычу ты наметил себе. И не убоялся тягости ее. Благо! Благо! Вступивший! Крепки ли сети твои? Ты их укреплял долгим трудом? Испытал их пробными ударами? Ты весел? И если смех твой устрашит часть добычи — не бойся. Но не греми оружием и не окликай громко ловчих. Ах, при неумении из ловца тебя сделают загонщиком. И даже ловчий будет хозяином твоим. Собери знание. Соблюди путь твой. Почему ты озираешься? Под красным камнем залег красный змей. И зеленый мох скрыл зеленую змейку. Но ее жало также остро. Уже с детства тебе твердили о змеях и о скорпионах. Целое учение страха! Но много щебечущих и свистящих полетит за тобою. И шорох переползет тропу твою. И завывание пронзит твое ухо. Из червей вырастают киты. И крот становится тигром. Но ты знаешь сущность, ловец. Это все — не твое. Твоя — добыча! Спеши! Не медли! Вступивший! Не истрать сети твои на шакалов. Добычу знает только ловец. Иногда тебе кажется, что ты уже многое знаешь. Но все-таки, ты не знаешь, кем положены круги камней на опушке? Что они значат? И кого предостерегает знак на высокой сосне? Ты даже не знаешь, кто наполнил черепами овраг, в который ты заглянул? Но если и ты подвергнешься опасности — не спускайся в овраг и не скройся за деревом. У тебя пути без числа, и только один у врага. Из преследуемого сделайся ты нападающим. Как сильны нападающие и как бедны оправдывающиеся. Оставь защищаться другим. Ты нападай. Ибо ты знаешь, для чего вышел ты. И почему ты не устрашился леса. Священный и страшный и благословенный лес. Дай ловцу пройти тебя. Не удержи его. Не скрой пути и тропинки. И не испугай. Я ведь знаю, ты многоголосый. Но я слышал твои голоса. И ловец мой возьмет добычу свою. И ты, ловец, путь свой знай сам. Не верь зовущим и не обращайся к сообщающим. Ты, только ты знаешь добычу твою. И не предпочтешь малую добычу и препятствиями не огорчишься. Удивляющийся уже открыт для врага. Впавший в раздумье теряет сети свои. А потерявший возвращается назад в поисках. Но пойдешь ты вперед, ловец! Все оставленное позади — не твое. И ты знаешь это так же, как я. Ибо ты знаешь все. И припомнить все можешь. Ты знаешь о мудрости. Ты слышал о смелости. Ты знаешь о нахождении. И ты проходишь овраг только для всхода на холм. И цветы оврага — не твои цветы. И ручей ложбины не для тебя. Сверкающие водопады найдешь ты. И ключи родников освежат тебя. И перед тобой расцветет вереск счастья. Но он цветет — на высотах. И будет лучший загон не у подножья холма. Но твоя добыча пойдет через хребет. И, пылая на небе, поднимаясь над вершиной, она остановится. И будет озираться. И ты не медли тогда. Это твой час. И ты и добыча будете на высотах. И ни ты, ни добыча не пожелаете спуститься в лощину. Это твой час. Но, закидывая сеть, ты знаешь, что не ты победил. Ты взял только свое. Не считай себя победителем. Ибо все — победители, но точно не припомнят. Я привел тебя к широким рекам и к необъятным озерам. И я тебе показал океан. Видевший бесконечное не потеряется в конечном. Ибо нет бесконечного леса. И каждую топь можно обойти. Ловец! Мы вместе плели твои сети. Мы вместе ловчих искали. Мы вместе избирали места наилучшего лова. Мы вместе избегали опасности. Вместе мы утвердили наш путь. Без меня не познал бы ты океана. Без тебя не узнаю радость твоего счастливого лова. Я люблю тебя, мой ловец! И Сынам Света я лов представлю твой. И если бы ты даже ошибся. Если бы временно спустился в ложбину. Если бы даже оглянулся на черепа. Если бы смехом отстранил часть добычи. Но я знаю, что не переставая идешь ты для лова. Не смущаешься и не потеряешь пути. Ты знаешь, как по солнцу путь находить. И как по вихрю обернуться к дороге. А кто зажег его — Солнце? И кто пригнал его — Вихрь? Но из области Солнца говорю с тобою. Твой друг и наставник и спутник. Ловчие и загоновожатые пусть будут друзьями. И после лова, отдыхая на холме, призови ловчих и загоновожатых. Расскажи им, как ты шел до холма. И почему ловец не должен ждать по оврагам. И как на гребне встретил добычу. И как ты будешь знать, что эта добыча — тебе. И как надо миновать малую добычу. Ибо кто идет к ней, тот с ней и пребудет. Расскажи также, как ловец несет на себе все признаки лова. И как он, только он, знает уменье и добычу свою. Не разгласи о лове не знающим о добыче. В час огорчения, в час бедности они наймутся загонщиками и через заросли примут участие в лове. Но пойми, ловец, пойми ты ловчих. С ними испей воду у костра отдыха. Пойми, понимающий. И, кончая ловлю, почини сети твои и задумай лов новый. Не пугайся и не пытайся пугать. Ибо если не испугаешь, страх обернется на тебя еще больший. Задумывай просто. Ибо все просто. Все прекрасно прекрасномысленное. Всякий страх ты победишь непобедимою сущностью твоею. Но если задрожишь, то — пораженный, уничтоженный, не кричащий, не молчащий, утративший сознание времени, места и жизни — лишишься остатков воли. И куда пойдешь ты? А если кто из утомленных загоновожатых скажет тебе против ловли. Не слушай его, мой ловец! Размягчающие! Эти заслонившие себя сомнением! Какова будет их ловля? И что они принесут своим близким? Снова пустую сеть? Снова желания без исполнений? Потерянные, как утеряно их бесценное время. Ловец — для лова. Не внимай часам утомления. В эти часы ты не ловец. Ты — добыча! Вихрь пройдет. Промолчи. И опять возьмешь рог свой. Не опаздывая, не бойся опоздать. И, настигая, не оберни голову. Все понятное непонятно. И все объясненное необъяснимо. И где предел чудесам? И еще последнее, о ловец мой! Если в первый день лова ты не встретишь добычу. Не сокрушайся. Добыча уже идет для тебя.
Знающий ищет. Познавший — находит. Нашедший изумляется легкости овладения. Овладевший поет песнь радости. Радуйся! Радуйся! Радуйся! Ловец, трижды позванный.
Похожие по настроению
Вверх по Волге
Аполлон Григорьев
[B]1[/B] Без сожаления к тебе, Без сожаления к себе Я разорвал союз несчастный… Но, боже, если бы могла Понять ты только, чем была Ты для моей природы страстной!.. Увы! мне стыдно, может быть, Что мог я так тебя любить!.. Ведь ты меня не понимала! И не хотела понимать, Быть может, не могла понять, Хоть так умно под час молчала. Жизнь не была тебе борьба… Уездной барышни судьба Тебя опутала с рожденья… Тщеславно-пошлые мечты Забыть была не в силах ты В самих порывах увлеченья… Не прихоть, не любовь, не страсть Заставили впервые пасть Тебя, несчастное созданье… То злость была на жребий свой, Да мишурой и суетой Безумное очарованье. Я не виню тебя… Еще б Я чей-то медный лоб Винил, что ловко он и смело Пустить и блеск, и деньги мог, И даже опиума сок В такое «миленькое» дело… Старо все это на земли… Но помнишь ты , как привели Тебя ко мне?.. Такой тоскою Была полна ты, и к тебе, Несчастной, купленной рабе, Столь тяготившейся судьбою, Больную жалость сразу я Почуял — и душа твоя Ту жалость сразу оценила; И страстью первой за нее, За жалость ту, дитя мое, Меня ты крепко полюбила. Постой… рыданья давят грудь, Дай мне очнутся и вздохнуть, Чтоб предать любви той повесть О! пусть не я тебя сгубил, — Но, если б я кого убил, Меня бы так не грызла совесть. Один я в городе чужом Сижу теперь пред окном, Смотрю на небо: нет ответа! Владыко боже! дай ответ! Скажи мне: прав был я аль нет? Покоя дай мне, мира, света! Убийцу Каина едва ль Могла столь адская печаль Терзать. Душа болит и ноет… Вина, вина! Оно одно, Лиэя древний дар — вино, Волненья сердца успокоит. [B]2[/B] Я не был в городе твоем, Но, по твоим рассказам, в нем Я жил как будто годы, годы… Его черт три года искал, И раз зимою подъезжал, Да струсил снежной непогоды, Два раза плюнул и бежал. Мне видится домишко бедный На косогоре; профиль бледный И тонкий матери твоей. О! как она тебя любила, Как баловала, как рядила, И как хотелось, бедной ей, Чтоб ты как барышня ходила. Отец суров был и угрюм, Да пил запоем. Дан был ум Ему большой, и желчи много В нем было. Горе испытав, На жизнь невольно осерчав, Едва ль он даже верил в бога (В тебя его вселился нрав). Смотрел он злобою печальной — Предвидя в будущности дальной Твоей и горе, и нужду, — Как мать девчонку баловала, И как в ней суетность питала, И как ребенку ж на беду В нем с детства куклу развивала. И был он прав, но слишком крут; В нем неудачи, тяжкий труд Да жизнь учительская съели Все соки лучшие. Умен, Учен, однако в знаньи он Ни проку не видал, ни цели… Он даже часто раздражен Бывал умом твоим пытливым, Уже тогда самолюбивым, Но знанья жаждавшим. Увы! Безумец! Он и не предвидел, Что он спасенья ненавидел Твоей горячей головы, — И в просвещеньи зло лишь видел. Работы мозг лишил он твой… Ведь если б, друг несчастный мой, Ты смолоду чему училась, Ты жизнь бы шире понимать Могла, умела б не скучать, С кухаркой пошло б не бранилась, На светских женщин бы не злилась. Ты поздно встретилась со мной. Хоть ты была чиста душой, Но ум твой полон был разврата. Тебе хотелось бы блистать, Да «по-французскому» болтать — Ты погибала без возврата, А я мечтал тебя спасать. Вновь тяжко мне. Воспоминанья Встают, и лютые терзанья Мне сушат мозг и давят грудь. О! нет лютейшего мученья, Как видеть, что , кому спасенья Желаешь, осужден тонуть, И нет надежды избавленья! Пойду-ка я в публичный сад: Им славится Самара-град… Вот Волга-мать предо мной Катит широкие струи, И думы ширятся мои, И над великою рекою Свежею, крепну я душою. Зачем я в сторону взглянул? Передо мною промелькнул Довольно милой «самарянки» Прозрачный облик… Боже мой! Он мне напомнил образ твой Каким-то профилем цыганки, Какой-то грустной красотой. И вновь изменчивые глазки, Вновь кошки гибкость, кошки ласки. Скользящей тени поступь вновь Передо мной… Творец! нет мочи! Безумной страсти нашей ночи Вновь ум мутят, волнуют кровь… Опять и ревность, и любовь! Другой… еще другой… Проклятья! Тебя сожмут в свои объятья… Ты, знаю, будешь холодна… Но им отдашься все же, все же! Продашь себя, отдашься… Боже! Скорей забвенья, вновь вина… И завтра, послезавтра тоже! [B]3[/B] Писал недавно мне один Достопочтенный господин И моралист весьма суровый, Что «так и так, дескать, ты в грязь Упал: плотская эта связь, И в ней моральной нет основы». О старый друг, наставник мой И в деле мысли вождь прямой, Светильник истины великий, Ты страсти знал по одному Лишь слуху, а кто жил — тому Поздравленья ваши дики. Да! Было время… Я иной Любил любовью, образ той В моей «Venezia la bella» Похоронен; была чиста, Как небо, страсть, и песня та — Молитва: Ave Maria stella! Чтоб снова миг тот пережить Той чистой страсти, чтоб вкусить И счастья мук, и муки счастья, Без сожаленья б отдал я Остаток бедный бытия И все соблазны сладострастья. А отчего?.. Так развилось Во мне сомненье, что вопрос Приходит в ум: не оттого ли, Что не была моей она?.. Что в той любви лишь призрак сна Все были радости и боли? Как хорошо я тосковал, Как мой далекий идеал Меня тревожно-сладко мучил! Как раны я любил дразнить, Как я любил тогда любить, Как славно «псом тогда я скучил»! Далекий, светлый призрак мой, Плотскою мыслью ни одной В душе моей не оскорбленный! Нет, никогда тебя у ног Другой я позабыть не мог, В тебя всегда, везде влюбленный. Но то любовь, а это страсть! Плотская ль, нет ли — только власть Она взяла и над душою. Чиста она иль не чиста, Но без нее так жизнь пуста, Так сердце мчится тоскою. Вот Нижний под моим окном В великолепии немом В своих садах зеленых тонет; Ночь так светла и так тиха, Что есть для самого греха Успокоение… А стонет Всё так же сердце… Если б ты Одна, мой ангел чистоты, В больной душе моей царила… В нее сошла бы благодать, Ее теперь природа-мать Радушно бы благословила. Да не одна ты… вот беда! От угрызений и стыда Я скрежещу порой зубами… Ты всё передо мной светла, Но прожитая жизнь легла Глубокой бездной между нами. И Нижний — город предо мной Напрасно в красоте немой В своих садах зеленых тонет… Напрасно ты, ночная тишь, Душе забвение сулишь… Душа болит, и сердце стонет. Былого призраки встают, Воспоминания грызут Иль вновь огнем терзают жгучим. Сырых Полюстрова ночей, Лобзанья страстных и речей Воспоминаньями я мучим. Вина, вина! Хоть яд оно, Лиэя древний дар — вино!.. [B]4[/B] А что же делать? На борьбу Я вызвал вновь свою судьбу, За клад заветный убеждений Меня опять насильно влек В свой пеной брызжуший поток Мой неотвязный, злобный гений. Ты помнишь ли, как мы с тобой Въезжали в город тот степной? Я думал: вот приют покоя; Здесь буду жить да поживать, Пожалуй даже… прозябать, Не корча из себя героя. Лишь жить бы (честно)… Бог ты мой! Какой ребенок я смешной, Идеалист сорокалетний! — Жить честно там, где всяк живет, Неся усердно всякий гнет, Купаясь в луже хамских сплетней. В Аркадию собравшись раз (Гласит нам басенный рассказ), Волк старый взял с собою зубы… И я, в Аркадию хамов Взял, не бояся лая псов, Язык свой вольный, нрав свой грубый. По хамству скоро гвалт пошел, Что «дикий» человек пришел Не спать, а честно делать дело… Ну, я, хоть вовсе не герой, А человек весьма простой, В борьбу рванулся с ними смело. Большая смелость тут была Нужна… Коли б тут смерть ждала! А то ведь пошлые мученья, Рутины ковы мелочной, Интриги зависти смешной… В конце же всех концов (лишенья). Ну! ты могла ль бы перенесть Всё, что худого только есть На свете?.. всё, что хуже смерти- Нужду, скопленье мелких бед, Долги докучные? О, нет! Вы в этом, друг мой, мне поверьте… На жертвы ты способна… да! Тебя я знаю, друг! Когда Скакала ты зимой холодной В бурнусе легком, чтоб опять С безумцем старым жизнь связать, То был порыв — благородный! Иль за бесценок продала Когда ты всё, что добыла Моя башка работой трудной, — Чтоб только вместе быть со мной, То был опять порыв святой, Хотя безумно-безрассудный… Но пить по капле жизни яд, Но вынесть мелочностей ад Без жалоб, хныканья, упреков Ты, даже искренно любя, Была не в силах… От тебя Видал немало я уроков. Я обмануть тебя хотел Иною страстью… и успел! Ты легкомысленно-ревнива… Да сил-то где ж мне было взять, Чтоб к цели новой вновь скакать? Я — конь избитый, хоть ретивый! Ты мне мешала… Не бедна На свете голова одна, — Бедна, коль есть при ней другая… Один стоял я без оков И не пугался глупых псов, Ни визга дикого, ни лая. И мне случалось, не шутя Скажу тебе, мое дитя, Не раз питаться коркой хлеба, Порою кров себе искать И даже раз заночевать Под чистым, ясным кровом неба… Зато же я и устоял, Зато же идолом я стал Для молодого поколенья… И всё оно прощало мне: И трату сил, и что в вине Ищу нередко я забвенья. И в тесной конуре моей Высокие случались встречи, Свободные лилися речи Готовых честно жить людей.. О молодое поколенье! На Волге, матери святой, Тебе привет, благословенье На благородное служенье Шлет старый друг, наставник твой. Я устоял, я перемог, Я победил… Но, знает бог, Какой тяжелою ценою Победа куплена… Увы! Для убеждений головы Я сердцем жертвовал — тобою! Немая ночь, и всё кругом Почиет благодатным сном А мне не дремлется, не спится, Страшна мне ночи тишина: Я слышу шорох твой… Вина! И до бесчувствия напиться! [B]5[/B] Зачем, несчастное дитя, Ты не слегка и не шутя, А искренне меня любила. Ведь я не требовал любви: Одно волнение в крови Во мне сначала говорило. С Полиной, помнишь, до тебя Я жил; любя иль не любя, Но по душе… Обоим было Нам хорошо. Я знать, ей-ей, И не хотел, кого дарила Дешевой ласкою своей Она — и с кем по дням кутила. Во-первых, всех не перечесть… Потом, не всё ль равно?… Но есть На свете дурни. И влюбился Один в Полину; был он глуп, Как говорят, по самый пуп, Он ревновал, страдал, бесился И, кажется, на ней женился. Я сам, как честный человек, Ей говорил, что целый век Кутить без устали нельзя же, Что нужен маленький расчет, Что скоро молодость пройдет, Что замужем свободней даже… И мы расстались. Нам была Разлука та не тяжела; Хотя по-своему любила Она меня, и верю я… Ведь любит борова свинья, Ведь жизнь во всё любовь вложила. А я же был тогда влюблен… Ах! это был премилый сон: Я был влюблен слегка, немножко… Болезненно-прозрачный цвет Лица, в глазах фосфора свет, Воздушный стан, испанки ножка, Движений гибкость… Словом: кошка Вполне, как ты же, может быть… Мне было сладко так любить Без цели, чувством баловаться, С больной по вечерам сидеть, То проповедовать, то петь, То увлекать, то увлекаться… Но я боялся заиграться… Всецело жил в душе моей Воздушный призрак лучших дней: Молился я моей святыне И вклад свой бережно хранил И чувствовал, что свет светил Мне издали в моей пустыне… Увы! тот свет померкнул ныне. Плут Алексей Арсентьев, мой Личарда верный, нумерной Хозяин, как-то «предоставил» Тебя мне. Как он скоро мог Обделать дело — знает (бог) Да он. Купцом московским славил Меня он, сказывала ты… А впрочем — бог ему прости! И впрямь, как купчик, в эту пору Я жил… Я деньгами сорил, Как миллионщик, и — кутил Без устали и без зазору… Я «безобразие» любил С младых ногтей. Покаюсь в этом, Пожалуй, перед целым светом… Какой-то странник вечный я… Меня оседлость не прельщает, Меня минута увлекает… Ну, хоть минута, да моя! А там… а та суди, владыко! Я знаю сам, что это дико, Что это к ужасам ведет… Но переспорить ли природу? Я в жизни верю лишь в свободу, Неведом вовсе мне расчет… Я вечно, не спросяся броду, Как омежной кидался в воду, Но честно я тебе сказал И кто, и что я… Я желал, Чтоб ты не увлекалась очень Ни положением моим, Ни особливо мной самим… Я знал, что в жизни я не прочен… Зачем же делать вред другим? Но ты во фразы и восторги Безумно диких наших оргий, Ты верила… Ты увлеклась И мной, и юными друзьями, И прочной становилась связь Между тобой и всеми нами. Меня притом же дернул черт Быть очень деликатным. Горд Я по натуре; не могу я, Хоть это грустно, может быть, По следствиям, — переварить По принужденью поцелуя. И сам увлечься, и увлечь Всегда, как юноша, хочу я… А мало ль, право, в жизни встреч, В которых лучше, может статься, Не увлекать, не увлекаться… В них семя мук, безумства, зла, Быть может, в будущем таиться: За них расплата тяжела, От них морщины вдоль чела Ложатся, волос серебрится… Но продолжаю… Уж не раз Видал я, что, в какой бы час Ни воротился я, — горела Всё свечка в комнатке твоей. Горда ты, но однажды с ней Ты выглянуть не утерпела Из полузамкнутых дверей. Я помню: раз друзья кутили И буйны головы сложили Повалкой в комнате моей… Едва всем места доставало, А всё меня раздумье брало, Не спать ли ночь, идти ли к ней? Я подошел почти смущенный К дверям. С лукаво-затаенной, Но видной радостью меня Ты встретила. Задул свечу я… Слились мы в долгом поцелуе, Не нужно было нам огня. А как-то раз я воротился Мертвецки — и тотчас свалился, Иль сложен был на свой диван Алешкой верным. Просыпаюсь… Что это? сплю иль ошибаюсь? Что это? правда иль обман? Сама пришла — и, головою Склонившись, опершись рукою На кресла… дремлет или спит… И так грустна, и так прекрасна… В тот миг мне стало слишком ясно, Что полюбила и молчит. Я разбудил тебя лобзаньем, И с нервно-страстным содроганьем Тогда прижалась ты ко мне. Не помню, что мы говорили, Но мы любили, мы любили Друг друга оба — и вполне!.. О старый, мудрый мой учитель, О ты, мой книжный разделитель Между моральным и плотским!.. Ведь ты не знал таких мгновений? Так как же — будь ты хоть и гений — Даешь названье смело им? Ведь это не вопрос норманской, Не древность азбуки славянской, Не княжеских усобиц ряд… В живой крови скальпель потонет, Живая жизнь под ним застонет, А хартии твои молчат, Неловко ль, ловко ль кто их тронет. А тут вот видишь: голова Горит, безумные слова Готовы с уст опять срываться… Ну, вот себя я перемог, Я с ней расстался — но у ног Теперь готов ее валяться… Какой в анализе тут прок? Эх! Душно мне… Пойду опять я На Волгу… Там «бурлаки-братья Под лямкой песню запоют»… Но тихо… песен их не слышно, Лишь величаво, вольно, пышно Струи багряные текут. Что в них, в струях, скажи мне, дышит? Что лоно моря так колышет? Я море видел: убежден, Что есть у синего у моря Волненья страсти, счастья, горя, Хвалебный гимн, глубокий стон… Привыкли плоть делить мы духом… Но тот, кто слышит чутким ухом Природы пульс, будь жизнью чист И не порочен он пред богом, А всё же, взявши в смысле строгом, И он частенько пантеист, И пантеист весьма во многом. [B]6[/B] А впрочем, виноват я сам… Зачем я волю дал мечтам И чувству разнуздал свободу? Ну, что бы можно, то и брал… А я бесился, ревновал И страсти сам прибавил ходу. Ты помнишь ночь… безумный крик И драку пьяную… (Я дик Порою.) Друг с подбитым глазом Из битвы вышел, но со мной Покойник — истинный герой — Успел он сладить как-то разом: Он был силен, хоть ростом мал — Легко три пуда поднимал. Очнулся я… Она лежала Больная, бледная… страдала От мук душевных… Оскорбил Ее я страшно, но понятно Ей было то, что я любил… Ей стало больно и приятно… Ведь без любви же ревновать, Хоть и напрасно, — что за стать? О, как безумствовали оба Мы в эту ночь… Сменилась злоба В душе — меня так создал бог — Безумством страсти без сознанья, И жгли тебя мои лобзанья Всю, всю от головы до ног… С тобой — хоть умирать мы будем — Мы ночи той не позабудем. Ведь ты со мной, с одним со мной, Мой друг несчастный и больной, Восторги страсти узнавала, — Ведь вся ты отдавалась мне, И в лихорадочном огне Порой, как кошка, ты визжала. Да! вся ты, вся мне отдалась, И жизнь, как лава понеслась Для нас с той ночи! Доверяясь Вполне, любя, шаля, шутя, Впервые, бедное дитя, Свободной страсти отдаваясь, Резвясь, как кошка, и ласкаясь, Как кошка… чудо как была Ты благодарна и мила! Прочь, прочь ты, коршун Прометея, Прочь, злая память… Не жалея, Сосешь ты сердце, рвешь ты грудь… И каторжник, и тот ведь знает Успокоенье… Затихает В нем ад, и может он заснуть. А я Манфреда мукой адской, Своею памятью дурацкой Наказан… Иль совсем до дна, До самой горечи остатка Жизнь выпил я?.. Но лихорадка Меня трясет… Вина, вина! Эх! Жить порою больно, гадко! [B]7[/B] У гроба Минина стоял В подземном склепе я… Мерцал Лишь тусклый свет лампад. Но было Во тьме и тишине немой Не страшно мне. В душе больной Заря рассветная всходила. Презренье к мукам мелочным Я вдруг почувствовал своим — И тем презреньем очищался, Я крепнул духом, сердцем рос… Молитве, благодати, слез Я весь восторженно отдался. Хотелось снова у судьбы Просить и жизни, и борьбы, И помыслов, и дел высоких… Хотелось, хоть на склоне дней, Из узких выбравшись стезей, Идти путем стезей широких. А ты… Казалось мне в тот миг, Что тайну мук твоих постиг Я глубоко, что о душе я Твоей лишь, в праздной пустоте Погрязшей, в жалкой суете Скорблю, как друг, как брат жалею… Скорблю, жалею, плачу… Да — О том скорблю, что никогда Тебе из праха не подняться, О том жалею, что, любя, Я часто презирал себя, Что должно было нам расстаться. Да, что тебе ни суждено — Нам не сойтись… Так решено Душою. Пусть воспоминаний Змея мне сердце иссосет, — К борьбе и жизни рвусь вперед Я смело, не боясь страданий! Страданья ниже те меня… Я чувствую, еще огня Есть у души в запасе много… Пускай я сам его гасил, Еще я жив, коль сохранил Я жажду жизни, жажду бога! [B]8[/B] Дождь ливмя льет… Так холодна Ночь на реке и так темна, Дрожь до костей меня пробрала. Но я… я рад… Как Лир, готов Звать на себя и я ветров, И бури злобу — лишь бы спала Змея-тоска и не сосала. Меня знобит, а пароход Всё словно медленней идет, И в плащ я кутаюсь напрасно. Но пусть я дрогну, пусть промок Насквозь я — позабыть не мог О ней, о ней, моей несчастной. Надолго ль? Ветер позатих… Опять я жертва дум своих. О, неотвязное мученье! Коробит горе душу вновь, И горе это — не любовь, А хуже, хуже: сожаленье! И снова в памяти моей Из многих горестных ночей Одна, ужасная, предстала… Одна некрасовская ночь, Без дров, без хлеба… Ну, точь-в-точь, Как та, какую создавала Поэта скорбная душа, Тоской и злобою дыша… Ребенка в бедной колыбели Больные стоны моего И бедной матери его Глухие вопли на постели. Всю ночь, убитый и немой, Я просидел… Когда ж с зарей Ушел я… Что-то забелело, Как нитки, в бороде моей: Два волоса внезапно в ней В ту ночь клятую поседело. Дня за два, за три заезжал Друг старый… Словом донимал Меня он спьяну очень строгим; О долге жизни говорил, Да связь беспутную бранил, Коря меня житьем убогим, Позором общим — словом, многим… Он помощи не предлагал… А я — ни слова не сказал. Меня те речи уязвили. Через неделю до чертей С ним, с старым другом лучших дней, Мы на Крестовском два дня пили — Нас в часть за буйство посадили. Помочь — дешевле, может быть, Ему бы стало… Но спросить Он позабыл или, имeя В виду высокую мораль, И не хотел… «Хоть, мол, и жаль, А уж дойму его, злодея!» Ну вот, премудрые друзья, Что ж? вы довольны? счастлив я? Не дай вам бог таких терзаний! Вот я благоразумен стал, Союз несчастный разорвал И ваших жду рукоплесканий. Эх! мне не жаль моей семьи… Меня все ближние мои Так равнодушно продавали… Но вас, мне вас глубоко жаль! В душе безвыходна печаль По нашей дружбе… Крепче стали Она казалась — вы сломали. А всё б хотелось, чтоб из вас Хоть кто-нибудь в предсмертный час Мою хладеющую руку Пришел по-старому пожать И слово мира мне сказать На эту долгую разлуку, Чтоб тихо старый друг угас… Придет ли кто-нибудь из вас? Но нет! вы лучше остудите Порывы сердца; помяните Меня одним… Коль вам ее Придется встретить падшей, бедной, Худой, больной, разбитой, бледной, Во имя грешное мое Подайте ей хоть грош вы медный. Монета мелкая, но все ж Ведь это ценность, это — грош. Однако знобко… Сердца боли Как будто стихли… Водки, что ли?
На счастие
Гавриил Романович Державин
Всегда прехвально, препочтенно, Во всей вселенной обоженно И вожделенное от всех, О ты, великомощно счастье! Источник наших бед, утех, Кому и в ведро и в ненастье Мавр, лопарь, пастыри, цари, Моляся в кущах и на троне, В воскликновениях и стоне, В сердцах их зиждут алтари! Сын время, случая, судьбины Иль недоведомой причины, Бог сильный, резвый, добрый, злой! На шаровидной колеснице, Хрустальной, скользкой, роковой, Вослед блистающей деннице, Чрез горы, степь, моря, леса, Вседневно ты по свету скачешь, Волшебною ширинкой машешь И производишь чудеса. Куда хребет свой обращаешь, Там в пепел грады претворяешь, Приводишь в страх богатырей Султанов заключаешь в клетку, На казнь выводишь королей Но если ты ж, хотя в издевку, Осклабишь взор свой на кого – Раба творишь владыкой миру, Наместо рубища порфиру Ты возлагаешь на него. В те дни людского просвещенья, Как нет кикиморов явленья, Как ты лишь всем чудотворишь: Девиц и дам магнизируешь, Из камней золото варишь, В глаза патриотизма плюешь, Катаешь кубарем весь мир Как резвости твоей примеров Полна земля вся кавалеров И целый свет стал бригадир. В те дни, как всюду скороходом Пред русским ты бежишь народом И лавры рвешь ему зимой, Стамбулу бороду ерошишь, На Тавре едешь чехардой Задать Стокгольму перцу хочешь, Берлину фабришь ты усы А Темзу в фижмы наряжаешь, Хохол Варшаве раздуваешь, Коптишь голландцам колбасы. В те дни, как Вену ободряешь, Парижу пукли разбиваешь, Мадриту поднимаешь нос, На Копенгаген иней сеешь, Пучок подносишь Гданску роз Венецьи, Мальте не радеешь, А Греции велишь зевать И Риму, ноги чтоб не пухли, Святые оставляя туфли, Царям претишь их целовать. В те дни, как всё везде в разгулье: Политика и правосудье, Ум, совесть, и закон святой, И логика пиры пируют, На карты ставят век златой, Судьбами смертных пунтируют, Вселенну в трантелево гнут Как полюсы, меридианы, Науки, музы, боги – пьяны, Все скачут, пляшут и поют. В те дни, как всюду ерихонцы Не сеют, но лишь жнут червонцы, Их денег куры не клюют Как вкус и нравы распестрились, Весь мир стал полосатый шут Мартышки в воздухе явились, По свету светят фонари, Витийствуют уранги в школах На пышных карточных престолах Сидят мишурные цари. В те дни, как мудрость среди тронов Одна не месит макаронов, Не ходит в кузницу ковать А разве временем лишь скучным Изволит муз к себе пускать И перышком своим искусным, Ни ссоряся никак, ни с кем, Для общей и своей забавы, Комедьи пишет, чистит нравы, И припевает хем, хем, хем. В те дни, ни с кем как несравненна, Она с тобою сопряженна, Нельзя ни в сказках рассказать, Ни написать пером красиво, Как милость любит проливать, Как царствует она правдиво, Не жжет, не рубит без суда А разве кое-как вельможи И так и сяк, нахмуря рожи, Тузят иного иногда. В те дни, как мещет всюду взоры Она вселенной на рессоры И весит скипетры царей, Следы орлов парящих видит И пресмыкающихся змей Разя врагов, не ненавидит, А только пресекает зло Без лат богатырям и в латах Претит давить лимоны в лапах, А хочет, чтобы все цвело. В те дни, как скипетром любезным Она перун к странам железным И гром за тридевять земель Несет на лунно государство, И бомбы сыплет, будто хмель Свое же ублажая царство, Покоит, греет и живит В мороз камины возжигает, Дрова и сено запасает, Бояр и чернь благотворит. В те дни и времена чудесны Твой взор и на меня всеместный Простри, о над царями царь! Простри и удостой усмешкой Презренную тобою тварь И если я не создан пешкой, Валяться не рожден в пыли, Прошу тебя моим быть другом Песчинка может быть жемчугом, Погладь меня и потрепли. Бывало, ты меня к боярам В любовь введешь: беру всё даром, На вексель, в долг без платежа Судьи, дьяки и прокуроры, В передней про себя брюзжа, Умильные мне мещут взоры И жаждут слова моего, А я всех мимо по паркету Бегу, нос вздернув, к кабинету И в грош не ставлю никого. Бывало, под чужим нарядом С красоткой чернобровой рядом Иль с беленькой, сидя со мной, Ты в шашки, то в картеж играешь Прекрасною твоей рукой Туза червонного вскрываешь, Сердечный твой тем кажешь взгляд Я к крале короля бросаю, И ферзь к ладье я придвигаю, Даю марьяж иль шах и мат. Бывало, милые науки И музы, простирая руки, Позавтракать ко мне придут И всё мое усядут ложе А я, свирель настроя тут, С их каждой лирой то же, то же Играю, что вчерась играл. Согласна трель! взаимны тоны! Восторг всех чувств! За вас короны Тогда бы взять не пожелал. А ныне пятьдесят мне било Полет свой счастье пременило, Без лат я горе-богатырь Прекрасный пол меня лишь бесит, Амур без перьев – нетопырь, Едва вспорхнет, и нос повесит. Сокрылся и в игре мой клад Не страстны мной, как прежде, музы Бояра понадули пузы, И я у всех стал виноват. Услышь, услышь меня, о Счастье! И, солнце как сквозь бурь, ненастье, Так на меня и ты взгляни Прошу, молю тебя умильно, Мою ты участь премени Ведь всемогуще ты и сильно Творить добро из самых зол От божеской твоей десницы Гудок гудит на тон скрыпицы И вьется локоном хохол. Но, ах! как некая ты сфера Иль легкий шар Монгольфиера, Блистая в воздухе, летишь Вселенна длани простирает, Зовет тебя,– ты не глядишь, Но шар твой часто упадает По прихоти одной твоей На пни, на кочки, на колоды, На грязь и на гнилые воды А редко, редко – на людей. Слети ко мне, мое драгое, Серебряное, золотое Сокровище и божество! Слети, причти к твоим любимцам! Я храм тебе и торжество Устрою, и везде по крыльцам Твоим рассыплю я цветы Возжгу куреньи благовонны, И буду ездить на поклоны, Где только обитаешь ты. Жить буду в тереме богатом, Возвышусь в чин, и знатным браком Горацию в родню причтусь Пером моим славно-школярным Рассудка выше вознесусь И, став тебе неблагодарным, – Беатус! брат мой, на волах Собою сам поля орющий Или стада свои пасущий! – Я буду восклицать в пирах. Увы! еще ты не внимаешь, О Счастие! моей мольбе, Мои обеты презираешь – Знать, неугоден я тебе. Но на софах ли ты пуховых, В тенях ли миртовых, лавровых, Иль в золотой живешь стране – Внемли, шепни твоим любимцам, Вельможам, королям и принцам: Спокойствие мое во мне!
Давность ли тысячелетий
Наталья Крандиевская-Толстая
Памяти А.Н. Толстого, скончавшегося 22 февраля 1945-го Давность ли тысячелетий, Давность ли жизни одной Призваны запечатлеть им, — Всё засосет глубиной, Всё зацветет тишиной. Всё сохранится, что было. Прошлого мир недвижим. Сколько бы жизнь не мудрила, Смерть тебя вновь возвратила Вновь молодым и моим. I…И снится мне хутор над Волгой, Киргизская степь, ковыли. Протяжно рыдая и долго, Над степью летят журавли. И мальчик глядит босоногий Вослед им, и машет рукой: Летите, счастливой дороги! Ищите весну за рекой! И только по сердцебиенью, По странной печали во сне Я вдруг понимаю значенье Того, что приснилося мне. Твоё это детство степное, Твои журавли с высоты Рыдают, летя за весною, И мальчик босой — это ты. II Я вспоминаю берег Трои, Пустынные солончаки, Где прах Гомеровых героев Размыли волны и пески. Замедлив ход, плывем сторонкой, Дивясь безмолвию земли. Здесь только ветер вьёт воронки В сухой кладбищенской пыли, Да в небе коршуны степные Кружат, сменяясь на лету, Как в карауле часовые У древней славы на посту. Пески, пески — конца им нету. Ты взглядом провожаешь их, И чтобы вспомнить землю эту, Гомера вспоминаешь стих. Но всё сбивается гекзаметр На пароходный ритм винтов… Бинокль туманится — слезами ль? — Дымком ли с дальних берегов? Ты говоришь: «Мертва Эллада, И всё ж не может умереть…» И странно мне с тобою рядом В пустыню времени смотреть, Туда, где снова Дарданеллы Выводят нас на древний путь, Где Одиссея парус белый Волны пересекает грудь. III Я жёлтый мак на стол рабочий В тот день поставила ему. Сказал: «А знаешь, между прочим, Цветы вниманью моему Собраться помогают очень». И поворачивал букет, На огоньки прищурясь мака. В окно мансарды, на паркет Плыл Сены отражённый свет, Павлин кричал в саду Бальзака. И дня рабочего покой, И милый труд оберегая, Сидела рядом я с иглой, Благоговея и мечтая Над незаконченной канвой. Далекий этот день в Пасси Ты, память, бережно неси. IV Взлетая на простор покатый, На дюн песчаную дугу, Рвал ветер вереск лиловатый На океанском берегу. Мы слушали, как гул и грохот Неудержимо нарастал. Океанид подводный хохот Нам разговаривать мешал. И чтобы так или иначе О самом главном досказать, Пришлось мне на песке горячем Одно лишь слово написать. И пусть его волной и пеной Через минуту смыл прилив, Оно осталось неизменно На лаве памяти застыв. V Ты был мне посохом цветущим, Мой луч, мой хмель. И без тебя у дней бегущих Померкла цель. Куда спешат они, друг с другом Разрознены? Гляжу на жизнь свою с испугом Со стороны. Мне смутен шум её и долог, Как сон в бреду. А ночь зовет за тёмный полог. — Идёшь? — Иду. VI Торжественна и тяжела Плита, придавившая плоско Могилу твою, а была Обещана сердцу берёзка. К ней, к вечно зелёной вдали, Шли в ногу мы долго и дружно. Ты помнишь? И вот — не дошли. Но плакать об этом не нужно, Ведь жизнь мудрена, и труды Предвижу немалые внукам: Распутать и наши следы В хождениях вечных по мукам. VII Мне всё привычней вдовий жребий, Всё меньше тяготит плечо. Горит звезда высоко в небе Заупокойною свечой. И дольний мир с его огнями Тускнеет пред её огнём. А расстоянье между нами Короче, друг мой, с каждым днём.
Послание к Александру Алексеевичу Плещееву
Николай Михайлович Карамзин
Мой друг! вступая в шумный свет С любезной, искренней душею, В весеннем цвете юных лет, Ты хочешь с музою моею В свободный час поговорить О том, чего все ищут в свете; Что вечно у людей в предмете; О чем позволено судить Ученым, мудрым и невежде, Богатым в золотой одежде И бедным в рубище худом, На тронах, славой окруженных, И в сельских хижинах смиренных; Что в каждом климате земном Надежду смертных составляет, Сердца всечасно обольщает, Но, ах!.. не зримо ни в одном! О счастьи слово. Удалимся Под ветви сих зеленых ив; Прохладой чувства освежив, Мы там беседой насладимся В любезной музам тишине.* Мой друг! поверишь ли ты мне, Чтоб десять тысяч было мнений, Ученых философских прений В архивах древности седой** О средствах жить счастливо в свете, О средствах обрести покой? Но точно так, мой друг; в сем счете Ошибки нет. Фалес, Хилон, Питтак, Эпименид, Критон, Бионы, Симмии, Стильпоны, Эсхины, Эрмии, Зеноны, В лицее, в храмах и садах, На бочках, темных чердаках О благе вышнем говорили И смертных к счастию манили Своею… нищенской клюкой, Клянясь священной бородой, Что плод земного совершенства В саду их мудрости растет; Что в нем нетленный цвет блаженства, Как роза пышная, цветет. Слова казалися прекрасны, Но только были несогласны. Один кричал: ступай туда! Другой: нет, нет, поди сюда! Что ж греки делали? Смеялись, Ученой распрей забавлялись, А счастье… называли сном! И в наши времена о том Бывает много шуму, спору. Немало новых гордецов, Которым часто без разбору Дают названье мудрецов; Они нам также обещают Открыть прямой ко счастью след; В глаза же счастия не знают; Живут, как все, под игом бед; Живут, и горькими слезами Судьбе тихонько платят сами За право умниками слыть, О счастьи в книгах говорить! Престанем льстить себя мечтою, Искать блаженства под луною! Скорее, друг мой, ты найдешь Чудесный философский камень, Чем век без горя проживешь. Япетов сын эфирный пламень Похитил для людей с небес, Но счастья к ним он не принес; Оно в удел нам не досталось И там, с Юпитером, осталось. Вздыхай, тужи; но пользы нет! Судьбы рекли: «Да будет свет Жилищем призраков, сует, Немногих благ и многих бед!» Рекли — и Суеты спустились На землю шумною толпой: Герои в латы нарядились, Пленяся Славы красотой; Мечом махнули, полетели В забаву умерщвлять людей; Одни престолов захотели, Другие самых алтарей; Одни шумящими рулями Рассекли пену дальних вод; Другие мощными руками Отверзли в землю темный ход, Чтоб взять пригоршни светлой пыли! Мечты всем головы вскружили, А горесть врезалась в сердца. Народов сильных победитель И стран бесчисленных властитель Под блеском светлого венца В душевном мраке унывает И часто сам того не знает, Начто величия желал И кровью лавры омочал! Смельчак, Америку открывший, Пути ко счастью не открыл; Индейцев в цепи заключивший Цепями сам окован был, Провел и кончил жизнь в страданье. А сей вздыхающий скелет, Который богом чтит стяжанье, Среди богатств в тоске живет!.. Но кто, мой друг, в морской пучине Глазами волны перечтет? И кто представит нам в картине Ничтожность всех земных сует? Что ж делать нам? Ужель сокрыться В пустыню Муромских лесов, В какой нибудь безвестный кров, И с миром навсегда проститься, Когда, к несчастью, мир таков? Увы! Анахорет не будет В пустыне счастливее нас! Хотя земное и забудет, Хотя умолкнет страсти глас В его душе уединенной, Безмолвным мраком огражденной, Но сердце станет унывать, В груди холодной тосковать, Не зная, чем ему заняться. Тогда пустыннику явятся Химеры, адские мечты, Плоды душевной пустоты! Чудовищ грозных миллионы, Змеи летучие, драконы, Над ним крылами зашумят И страхом ум его затмят…* В тоске он жизнь свою скончает! Каков ни есть подлунный свет, Хотя блаженства в оном нет, Хотя в нем горесть обитает, — Но мы для света рождены, Душой, умом одарены И должны в нем, мой друг, остаться. Чем можно, будем наслаждаться, Как можно менее тужить, Как можно лучше, тише жить, Без всяких суетных желаний, Пустых, блестящих ожиданий; Но что приятное найдем, То с радостью себе возьмем. В лесах унылых и дремучих Бывает краше анемон, Когда украдкой выдет он Один среди песков сыпучих; Во тьме густой, в печальной мгле Сверкнет луч солнца веселее: Добра не много на земле, Но есть оно — и тем милее Ему быть должно для сердец. Кто малым может быть доволен, Не скован в чувствах, духом волен, Не есть чинов, богатства льстец; Душою так же прям, как станом; Не ищет благ за океаном И с моря кораблей не ждет, Шумящих ветров не робеет, Под солнцем домик свой имеет, В сей день для дня сего живет И мысли в даль не простирает; Кто смотрит прямо всем в глаза; Кому несчастного слеза Отравы в пищу не вливает; Кому работа не трудна, Прогулка в поле не скучна И отдых в знойный час любезен; Кто ближним иногда полезен Рукой своей или умом; Кто может быть приятным другом, Любимым, счастливым супругом И добрым милых чад отцом; Кто муз от скуки призывает И нежных граций, спутниц их; Стихами, прозой забавляет Себя, домашних и чужих; От сердца чистого смеется (Смеяться, право, не грешно!) Над всем, что кажется смешно, — Тот в мире с миром уживется И дней своих не прекратит Железом острым или ядом; Тому сей мир не будет адом; Тот путь свой розой оцветит Среди колючих жизни терний, Отраду в горестях найдет, С улыбкой встретит час вечерний И в полночь тихим сном заснет. ЛИНИЯ* Сии стихи писаны в самом деле под тению ив. * Десять тысяч!! Читатель может сомневаться в верности счета; но один из древних же авторов пишет, что их было точно десять тысяч. * * Многие пустынники, как известно, сходили с ума в уединении.[/I]
Как устремлюсь
Николай Константинович Рерих
Птицы Хомы прекрасные, вы не любите землю. Вы на землю никогда не опуститесь. Птенцы ваши рождаются в облачных гнездах. Вы ближе к солнцу. Размыслим о нем, сверкающем. Но Девы земли чудотворны. На вершинах гор и на дне морей прилежно ищи. Ты найдешь славный камень любви. В сердце своем ищи Вриндаван — обитель любви. Прилежно ищи и найдешь. Да проникнет в нас луч ума. Тогда все подвижное утвердится. Тень станет телом. Дух воздуха обратится на сушу. Сон в мысль превратится. Мы не будем уносимы бурей. Сдержим крылатых коней утра. Направим порывы вечерних ветров. Слово Твое — океан истины. Кто направляет корабль наш к берегу? Мойи не ужасайтесь. Ее непомерную силу и власть мы прейдем. Слушайте! Слушайте! Вы кончили споры и ссоры? Прощай, Араньяни, прощай, серебро и золото неба! Прощай, дуброва тишайшая! Какую сложу тебе песнь? Как устремлюсь?
Охотнику
Ольга Берггольц
Слезам моим не веришь, тоски моей не знаешь, чужой тропинкой зверьей идешь, не вспоминая. Ты близко ли, далеко ли, ты под каким же небом? То кажется — ты около… То чудится — ты не был… Ты — ястребом, ты — волком, ты — щукою на дне по Вырице, по Волхову, по Северной Двине. Ты песням не поверишь, тоски моей не знаешь, чужой тропинкой зверьей идешь — не вспоминаешь…
Лирический динамизм
Вадим Шершеневич
Другому: иконописно величай зарю! А мне присудили: Быть просто собакой, И собачьим нюхом набили Ноздрю.Хорошо б еще дали борзой мне ляжки, Я гонял бы коричневых лис по лесам, А то так трудно быть грязной дворняжкой, Что делать эдаким псам?!Привыкший к огрызкам, а не к мясу и булкам, Посетитель помоек и ожора костей, Хвост задравши трубою, бегу переулком, Унюхивая шаг единственной своей.Вот так ее чуять, сквозь гул бы, сквозь шум бы! И бежать! Рысцою бежать! Но видно судьба мне: у каждой тумбы Останавливаться на миг, чтобы ногу поднять.И знаю по запаху тумбы пропревшей, Что много таких же дворняжных собак Уже пробегло здесь, совсем очумевших, Ища на панели немыслимый шаг!Звонко кричу галеркою голоса ваше имя, Повторяю его Партером баса моего. Вот к ладоням вашим губами моими Присосусь, пока сердце не навзничь мертво.Вас взвидя и радый, как с необитаемого острова Заметящий пароходную струю, Вам хотел я так много, но глыбою хлеба черствого Принес лишь любовь людскую Большую Мою.Вы примите ее и стекляшками слез во взгляде Вызвоните дни бурые, как антрацит. Вам любовь дарю — как наивный ребенок любимому дяде Свою сломанную игрушку дарит.И внимательный дядя знает, что это Самое дорогое ребенок дал. Чем же он виноват, что большего Нету, Что для большего Он еще мал?!Это вашим ладоням несу мои детские вещи: Человечью поломанную любовь о поэтину тишь. И сердце плачет и надеждою блещет, Как после ливня железо крыш.
К брату
Вильгельм Карлович Кюхельбекер
Короче день,— и реже с океана Снимается седая ткань тумана; Желтеет мой любимец, гордый клен, Который прихотливою судьбою Был с рощей разлучен родною И здесь меж камней возращен… Так! осень царствует,— и скоро, скоро птицы Подымутся с полночных, грозных скал: На полдень путь им начертал Всемощный перст невидимой десницы. Усмотрит над собой их вереницы С высокой палубы пловец И скажет: «Красным дням на севере конец». Мертвеет бледная природа; На сумрачный полет дряхлеющего года Взирает, в думы погружен, певец. Но и без летнего блестящего светила Мне свят и дорог праздник Михаила Давно не для меня и аромат цветов, И роскошь нив, и вид с присолнечных холмов, Не для меня дубравы томный шепот, И песни соловья, И водопада рев, и плеск и шум и ропот Прозрачного ручья; Давно покинул я все красоты вселенной: В стенах угрюмых заключенный, Давно от них оторван я; Остались мне одни воспоминанья… Но, друг мой, в день твоих ли именин Я буду в одиночестве один? Сберется мой народ, крылатые мечтанья, И с ними сяду я за пир, Забуду стражей и затворы, Забуду целый мир И вдруг перенесусь за степи, реки, горы, В твой тихий дом,— к тебе! Там, сердца счастливым обманом упоенный, Воскликну: «Будь хвала судьбе! Мне возвращен мой брат, со мною разлученный»; И что ж? пространство ли одно По воле сокращать мечтаниям дано? Их ветреное племя Не покорило ли и самый рок и время? Не призрак ли былых, прекрасных дней Они подъемлют из могилы? От веянья их чудотворной силы Вдруг предо мной всплывает сонм теней; Я вижу утра моего друзей: Всех вижу их, как их видал, бывало! Так,— вот и тот, кого давно уже не стало, И тот, который жив, но дружбе изменил; Те с высоты честей, те из степей изгнанья, Из шумных городов, из тишины могил,— Все, все стеклися для свиданья! Сдается: только сон все наши испытанья: Их образ тот же,— тот же разговор, И слышу тот же смех, и тот же резвый спор… Но миг — и нет их!— Я на бреге Авиноры, Над зеркалом реки моей родной… Здесь за струей когда–то наши взоры Бежали, жадные, в туман дали седой; Мы здесь, мой брат, рука с рукой Бродили, счастливые дети, Глядели, как рыбак закидывает сети, Или как челн скользит над светлой глубиной. Напомнить ли тебе робинсонады, Романы пылкие младенческой мечты, Какие слуху нам внимающей наяды Рассказывали здесь когда–то я и ты? Пойти ли в садик посетить цветы, Взглянуть на дерева, посаженные нами? Увы! давно цветы те отцвели, Давно смешались с перстию земли, И узнаны не будем деревами… Всё минуло; быть может, не найти Нам даже места на кладбище, Где наш старик, сошед с житейского пути, Обрел последнее жилище. О! да покоится на лоне тишины! Он вовремя сомкнул страдальческие вежды: Еще тогда его сыны Вливали в грудь отца и радость и надежды. Но полно!— чувствую, как голос мой дрожит, Как слезы брызнуть из очей готовы. Мой утешитель–гений прочь летит: Уже не светлы — мрачны и суровы Те гостьи, коих в уголку своем На праздник друга созвал твой пустынник.. Бог с ними! Пользы нет тужить вдвоем: Умолкну, милый именинник! Очнулся я,— и нет уже картин, Какими тешило меня воображенье; Подъемлю взоры — я по–прежнему один; Склоняю слух — кругом уединенье.
Все нити порваны, все отклики
Владимир Соловьев
Все нити порваны, все отклики — молчанье. Но скрытой радости в душе остался ключ, И не погаснет в ней до вечного свиданья Один таинственный и неизменный луч. И я хочу, средь царства заблуждений, Войти с лучом в горнило вещих снов, Чтоб отблеском бессмертных озарений Вновь увенчать умолкнувших певцов. Отшедший друг! Твое благословенье На этот путь заранее со мной. Неуловимого я слышу приближенье, И в сердце бьет невидимый прибой.
Охотник Вассо
Всеволод Рождественский
Сух и прям, в изодранном бешмете, С серым лопухом на голове, Он стоит, как сосны на рассвете, В ледяной сверкающей траве.Верному клинку не надо точки. Что за старость — восемьдесят лет! Турий рог на кованой цепочке Подарил ему когда-то дед,Чтоб с тех пор не сакли — там, над кручей, Не кизячный, слишком душный дым, А в клочки разодранные тучи Он любил над лесом снеговым!Чтобы верил сердцем только глазу, Чуял тура, знал олений след, Бил орла, медведя и ни разу Не нарушил дедовский завет.Так и жил он: легче водопада, Злей костра. Кончая снежный век, Как ружье приподнятого взгляда Не опустит этот человек!Что ж, Вассо, на шкур медвежьих ворох Крепче ставь кремневое ружье. Круче сыпь зернистый сизый порох В это сердце — гулкое, мое!Пусть и я, в свою победу веря, Прыгая с ручьями по камням, Раньше всех услышу запах зверя И, ударив, промаха не дам!
Другие стихи этого автора
Всего: 56Поверить
Николай Константинович Рерих
Наконец мы узнали, куда прошел Царь наш. На старую площадь трех башен. Там он будет учить. Там он даст повеления. Скажет однажды. Дважды наш Царь никогда не сказал. На площадь мы поспешим. Мы пройдем переулком. Толпы спешащих минуем. К подножию Духовой башни мы выйдем. Многим тот путь незнаком. Но всюду народ. Все переулки наполнены. В проходных воротах теснятся. А там Он уже говорит. Дальше нам не дойти. Пришедшего первым не знает никто. Башня видна, но вдали. Иногда кажется, будто звучит Царское слово. Но нет, слов Царя не услышать. Это люди передают их друг другу. Женщина — воину. Воин — вельможе. Мне передает их сапожник-сосед. Верно ли слышит он их от торговца, ставшего на, выступ крыльца? Могу ли я им поверить?
Свечи горели
Николай Константинович Рерих
Свечи горели. Яркое пламя трепетным Светом все обливало. Казалось: потухни оне — Темнота словно пологом плотно закроет глаза, Бесконечной, страшной завесой затянет. Напрасно взоры скользнут, в пустоту утопая. Полно! Один ли света источник Дрожащие, мрачные тени бросает вокруг? Робко, украдкой сине-лиловый рассвет Тихонько в окошко струится, Гордым блеском свечей затуманен. Никому не приметны, ненужный Серый отсвет бросает. Свечи горели. В холоде блеска утра Новый тон заиграл, тепловатый, манящий… Хочется штору поднять, да и сам он дорогу Скоро пробьет. Ласковый свет разливается, Первый угол туманом затянут. Ярче светлый… Вечный, могучий Светоч сияет. Все сияет… А свечи?…
Привратник
Николай Константинович Рерих
«Привратник, скажи, почему эту дверь затворяешь? Что неотступно хранишь?»– «Храню тайну покоя».– «Но пуст ведь покой. Достоверные люди сказали: там нет ничего».– «Тайну покоя я знаю. Ее охранять я поставлен».– «Но пуст твой покой».– привратник.
О вечном
Николай Константинович Рерих
Зачем хотел ты сказать неприятной мне? Ответ мой готов. Но прежде скажи мне. Подумай крепко, скажи! Ты никогда не изменишь желанье твое? Ты останешься верен тому, чем на меня замахнулся? Про себя знаю я, ответ мой готов позабыть. Смотри, пока мы говорили, кругом уже все изменилось. Ново все. То, что нам угрожало, нас теперь призывает. Звавшее нас ушло без возврата. Мы сами стали другими. Над нами и небо иное. И ветер иной. Солнца лучи сияют иначе. Брат, покинем все, что меняется быстро. Иначе мы не успеем подумать о том, что для всех неизменно. Подумать о вечном.
Замечаю
Николай Константинович Рерих
Незнакомый человек поселился около нашего сада. Каждое утро он играет на гуслях и поет свою песнь. Мы думаем иногда, что он повторяет песню, но песнь незнакомца всегда нова. И всегда какие-то люди толпятся у калитки. Уже мы выросли. Брат уже уезжал на работу, а сестра должна была выйти замуж. А незнакомец все еще пел. Мы пошли попросить его спеть на свадьбе сестры. При этом мы спросили: откуда берет он новые слова и как столько времени всегда нова его песнь? Он очень удивился как будто и, расправив белую бороду, сказал: «Мне кажется, я только вчера поселился около вас. Я еще не успел рассказать даже о том, что вокруг себя замечаю».
Завтра
Николай Константинович Рерих
Я знал столько полезных вещей и теперь все их забыл. Как обокраденный путник, как бедняк, потерявший имущество, я вспоминаю тщетно о богатстве, которым владел я давно; вспоминаю неожиданно, не думая, не зная, когда мелькнет погибшее знанье. Еще вчера я многое знал, но в течение ночи все затемнело. Правда, день был велик. Была ночь длинна и темна. Пришло душистое утро. Было свежо и чудесно. И, озаренный новым солнцем, забыл я и лишился того, что было накоплено мною. Под лучами нового солнца знания все растворились. Я более не умею отличить врага от друзей. Я не знаю, когда грозит мне опасность. Я не знаю, когда придет ночь. И новое солнце встретить я не сумею. Всем этим владел я, но теперь обеднел. Обидно, что снова узнаю нужное не ранее завтра, а сегодняшний день еще длинен. Когда придет оно — завтра?
Время
Николай Константинович Рерих
В толпе нам идти тяжело. Столько сил и желаний враждебных. Спустились темные твари на плечи и лица прохожих. В сторону выйдем, там на пригорке, где столб стоит древний, мы сядем. Пойдут себе мимо. Все порожденья осядут внизу, а мы подождем. И если бы весть о знаках священных возникла, устремимся и мы. Если их понесут, мы встанем и воздадим почитание. Зорко мы будем смотреть. Остро слушать мы будем. Будем мы мочь и желать и выйдем тогда, когда — время.
Лакшми-победительница
Николай Константинович Рерих
В светлом саду живет благая Лакшми. На востоке от горы Зент-Лхамо. В вечном труде она украшает свои семь покрывал успокоения. Это знают все люди. Все они чтут Лакшми, Счастье несущую. Боятся все люди сестру ее Сиву Тандаву. Она злая и страшная и гибельная. Она разрушает. Ах ужас, идет из гор Сива Тандава. Злая подходит к храму Лакшми. Тихо подошла злая и, усмирив голос свой, окликает благую. Отложила Лакшми свои покрывала. И выходит на зов. Открыто прекрасное тело благое. Глаза у благой бездонные. Волосы очень темные. Ногти янтарного цвета. Вокруг грудей и плеч разлиты ароматы из особенных трав. Чисто умыта Лакшми и ее девушки. Точно после ливня изваяния храмов Аджанты. Но вот ужасна была Сива Тандава. Даже в смиренном виде своем. Из песьей пасти торчали клыки. Тело непристойно обросло волосами. Даже запястья из горячих рубинов не могли украсить злую Сиву Тандаву. Усмирив голос свой, позвала злая благую сестру. **«Слава тебе, Лакшми, родня моя! Много ты натворила счастья и благоденствия. Слишком много прилежно ты наработала. Ты настроила города и башни. Ты украсила золотом храмы. Ты расцветила землю садами. Ты — красоту возлюбившая. Ты сделала богатых и дающих. Ты сделала бедных, но получающих и тому радующихся. Мирную торговлю и добрые связи ты устроила. Ты придумала радостные людям отличия. Ты наполнила души сознанием приятным и гордостью. Ты щедрая! Радостно люди творят себе подобных. Слава тебе! Спокойно глядишь ты на людские шествия. Мало что осталось делать тебе. Боюсь, без труда утучнеет тело твое. И прекрасные глаза станут коровьими. Забудут тогда люди принести тебе приятные жертвы. И не найдешь для себя отличных работниц. И смешаются все священные узоры твои. Вот я о тебе позаботилась, Лакшми, родня моя. Я придумала тебе дело. Мы ведь близки с тобою. Тягостно мне долгое разрушение временем. А ну-ка давай все людское строение разрушим. Давай разобьем все людские радости. Изгоним все накопленные людские устройства. Мы обрушим горы. И озера высушим. И пошлем и войну и голод. И снесем города. Разорви твои семь покрывал успокоения. И сотворю я все дела мои. Возрадуюсь. И ты возгоришься потом, полная заботы и дела. Вновь спрядешь еще лучшие свои покрывала. Опять с благодарностью примут люди все дары твои. Ты придумаешь для людей столько новых забот и маленьких умыслов! Даже самый глупый почувствует себя умным и значительным. Уже вижу радостные слезы, тебе принесенные. Подумай, Лакшми, родня моя! Мысли мои полезны тебе. И мне, сестре твоей, они радостны». Вот хитрая Сива Тандава! Только подумайте, что за выдумки пришли в ее голову. Но Лакшми рукою отвергла злобную выдумку Сивы. Тогда приступила злая уже, потрясая руками и клыками лязгая. Но сказала Лакшми: «Не разорву для твоей радости и для горя людей мои покрывала. Тонкою пряжью успокою людской род. Соберу от всех знатных очагов отличных работниц. Украшу покрывала новыми знаками, самыми красивыми, самыми заклятыми. И в знаках, в образах лучших и птиц и животных пошлю к очагам людей мои заклинания добрые». Так решила благая. Из светлого сада ушла ни с чем Сива Тандава. Радуйтесь, люди! Безумствуя, ждет теперь Сива Тандава разрушения временем. В гневе иногда потрясает землю она. Тогда возникает и война и голод. Тогда погибают народы. Но успевает Лакшми набросить свои покрывала. И на телах погибших опять собираются люди. Сходятся в маленьких торжествах. Лакшми украшает свои покрывала новыми священными знаками.**
Заклятие
Николай Константинович Рерих
[B]I[/B] Отец — огнь. Сын — огнь. Дух — огнь. Три равны, три нераздельны. Пламя и жар — сердце их. Огнь — очи ихи. Вихрь и пламя — уста их. Пламя Божества — огнь. Лихих спалит огнь. Пламя лихих отвратит. Лихих очистит. Изогнет стрелы демонов. Яд змия да сойдет на лихих! Агламид — повелитель змия! Артан, Арион, слышите вы! Тигр, орел, лев пустынного Поля! От лихих берегите! Змеем завейся, огнем спалися, сгинь, пропади, лихой. [B]II[/B] <Отец — Тихий, Сын — Тихий, Дух — Тихий. Три равны, три нераздельны. Синее море — сердце их. Звезды — очи их. Ночная заря — уста их. Глубина Божества — море, Идут лихие по морю. Не видят их стрелы демонов. Рысь, волк, кречет, Уберегите лихих! Расстилайте дорогу! Кийос, Киойзави. Допустите лихих. [B]III[/B] Камень знай. Камень храни. Огонь сокрой. Огнем зажгися. Красным смелым. Синим спокойным. Зеленым мудрым. Знай один. Камень храни. Фу, Ло, Хо, Камень несите. Воздайте сильным. Отдайте верным. Иенно Гуйо Дья, — прямо иди!
Жезл
Николай Константинович Рерих
Все, что услышал от деда, я тебе повторяю, мой мальчик. От деда и дед мой услышал. Каждый дед говорит. Каждый слушает внук. Внуку, милый мой мальчик, расскажешь все, что узнаешь! Говорят, что седьмой внук исполнит. Не огорчайся чрезмерно, если не сделаешь все, как сказал я. Помни, что мы еще люди. Но тебя укрепить я могу. Отломи от орешника ветку, перед собой неси. Под землю увидеть тебе поможет данный мной жезл.
В землю
Николай Константинович Рерих
Мальчик, останься спокойным. Священнослужитель сказал над усопшим немую молитву, так обратился к нему: «Ты древний, непогубимый, ты постоянный, извечный, ты, устремившийся ввысь, радостный и обновленный». Близкие стали просить: «Вслух помолися, мы хотим слышать, молитва нам даст утешенье». «Не мешайте, я кончу, тогда я громко скажу, обращуся к телу, ушедшему в землю».
Увидим
Николай Константинович Рерих
Мы идем искать священные знаки. Идем осмотрительно и молчаливо. Люди идут, смеются, зовут за собою. Другие спешат в недовольстве. Иные нам угрожают. хотят отнять то, что имеем. Не знают прохожие, что мы вышли искать священные знаки. Но угрожающие пройдут. У них так много дела. А мы будем искать священные знаки. Никто не знает, где оставил хозяин знаки свои. Вернее всего, они — на столбах у дороги. Или в цветах. Или в волнах реки. Думаем, что их можно искать на облачных сводах. при свете солнца, при свете луны. При свете смолы и костра будем искать священные знаки. Мы долго идем, пристально смотрим. Многие люди мимо прошли. Право, кажется нам, они знaют приказ: найти священные знаки. Становится темно. Трудно путь усмотреть. Непонятны места. Где могут они быть — священные знаки? Сегодня мы их, пожалуй, уже не найдем. Но завтра будет светло. Я знаю — мы их увидим.