Три жены мандарина
Законная женаЕсть еще вино в глубокой чашке, И на блюде ласточкины гнезда. От начала мира уважает Мандарин законную супругу. НаложницаЕсть еще вино в глубокой чашке, И на блюде гусь большой и жирный. Если нет детей у мандарина, Мандарин наложницу заводит. СлужанкаЕсть еще вино в глубокой чашке, И на блюде разное варенье. Для чего вы обе мандарину, Каждый вечер новую он хочет. МандаринБольше нет вина в глубокой чашке, И на блюде только красный перец. Замолчите, глупые болтушки, И не смейтесь над несчастным старцем.
Похожие по настроению
Красный треугольник
Александр Аркадьевич Галич
Ой, ну что ж тут говорить, что ж тут спрашивать? Вот стою я перед вами, словно голенький. Да, я с Нинулькою гулял с тетипашиной, И в «Пекин» ее водил, и в Сокольники. Поясок ей подарил поролоновый И в палату с ней ходил в Грановитую. А жена моя, товарищ Парамонова, В это время находилась за границею. А вернулась, ей привет — анонимочка: Фотоснимок, а на нем — я да Ниночка!.. Просыпаюсь утром — нет моей кисочки, Ни вещичек ее, ни записочки! Нет как нет, Ну, прямо — нет как нет! Я к ней в ВЦСПС, в ноги падаю, Говорю, что все во мне переломано. Не серчай, что я гулял с этой падлою, Ты прости меня, товарищ Парамонова! А она как закричит, вся стала черная: — Я на слеза на твои — ноль внимания! И ты мне лазаря не пой, я ученая, Ты людям все расскажи на собрании! И кричит она, дрожит, голос слабенький… А холуи уж тут как тут, каплют капельки: И Тамарка Шестопал, и Ванька Дерганов, И еще тот референт, что из органов, Тут как тут, Ну, прямо, тут как тут! В общем, ладно, прихожу на собрание. А дело было, как сейчас помню, первого. Я, конечно, бюллетень взял заранее И бумажку из диспансера нервного. А Парамонова, гляжу, в новом шарфике, А как увидела меня — вся стала красная. У них первый был вопрос — «Свободу Африке!», А потом уж про меня — в части «разное». Ну, как про Гану — все буфет за сардельками, Я и сам бы взял кило, да плохо с деньгами, А как вызвали меня, я свял от робости, А из зала мне кричат: «Давай подробности!» Все, как есть, Ну, прямо — все, как есть! Ой, ну что тут говорить, что ж тут спрашивать? Вот стою я перед вами, словно голенький. Да, я с племянницей гулял с тетипашиной, И в «Пекин» ее водил, и в Сокольники. И в моральном, говорю, моем облике Есть растленное влияние Запада. Но живем ведь, говорю, не на облаке, Это ж только, говорю, соль без запаха! И на жалость я их брал, и испытывал, И бумажку, что я псих, им зачитывал. Ну, поздравили меня с воскресением: Залепили строгача с занесением! Ой, ой, ой, Ну, прямо — ой, ой, ой… Взял я тут цветов букет покрасивее, Стал к подъезду номер семь, для начальников. А Парамонова, как вышла — стала синяя, Села в «Волгу» без меня и отчалила! И тогда прямым путем в раздевалку я И тете Паше говорю: мол, буду вечером. А она мне говорит: «С аморалкою Нам, товарищ дорогой, делать нечего. И племянница моя, Нина Саввовна, Она думает как раз то же самое, Она всю свою морковь нынче продала И домой по месту жительства отбыла». Вот те на, Ну, прямо — вот те на! Я иду тогда в райком, шлю записочку: Мол, прошу принять по личному делу я. А у Грошевой как раз моя кисочка, Как увидела меня — вся стала белая! И сидим мы у стола с нею рядышком, И с улыбкой говорит товарищ Грошева: — Схлопотал он строгача — ну и ладушки, Помиритесь вы теперь по-хорошему! И пошли мы с ней вдвоем, как по облаку, И пришли мы с ней в «Пекин» рука об руку, Она выпила дюрсо, а я перцовую За советскую семью образцовую! Вот и все!
Клятва мужняя
Александр Петрович Сумароков
Бываютъ иногда, по участи злой, жоны, Жесточе Тизифоны; Сей ядъ, Есть адъ, Страданье безъ отрадъ. Жену прелюту, Имѣлъ какой то мужъ; И сколько онъ ни былъ, противъ ее, ни дюжъ, Однако онъ страдалъ по всякую минуту; Какъ бритва, такъ была она ко злу, остра; Противу, въ домѣ, всѣхъ, какъ буря, такъ быстра. Имѣвъ со всѣми ссору круту, Во всю кричала мочь, И день и ночь: Слуга, служанка, мужъ, и гость, и сынъ, и дочь, Бѣги скоряе прочь, Или терпи различно огорченье, И нестерпимое мученье, И болѣе себѣ спокойствія не прочь. Ни чѣмъ ее съ пути кривова мужъ не сдвинулъ. И кинулъ. Мой жаръ уже, сказалъ, къ тебѣ на вѣки минулъ; А естьли о тебѣ я вздохи испущу, Или когда хоть мало погрущу, Или тебя во вѣки не забуду, Пускай я двѣ жены такихъ имѣти буду.
Ревекка, Валентина и Тамара
Даниил Иванович Хармс
«Ревекка, Валентина и Тамара Раз два три четыре пять шесть семь Совсем совсем три грации совсемПрекрасны и ленивы Раз два три четыре пять шесть семь Совсем совсем три грации совсемТолстушка, Коротышка и Худышка Раз два три четыре пять шесть семь Совсем совсем три грации совсем!Ах если б обнялись они, то было б Раз два три четыре пять шесть семь Совсем совсем три грации совсемНо если б и не обнялись бы они то даже так Раз два три четыре пять шесть семь Совсем совсем три грации совсем».
Я имел трех жен
Давид Давидович Бурлюк
Я имел трех жен Каждая из них была ревнива Меч вышел из ножен Ветер узкого залива Была бела как солнце грудь Луга покрыты боярышником Ну же скорее принудь Встать сих боярышень-ком Небо казалось синим озером Светило белой лодкою Измерялось время мозером Часы заполнялись молодкою Из узкого тонкого горлышка Капало оно слезками Все принималось за вздор Лишь казалось памятно повозками
Три триолета
Игорь Северянин
«Страданья старого урода…» Страданья старого урода — Никчемней шутки Красоты. Согласен ли со мною ты, Ты, защищающий урода? Со мною — Бог, со мной — природа, Мои понятия чисты. Жизнь отнимаю от урода Из-за каприза Красоты. «Она казалась мне прекрасной…» Она казалась мне прекрасной, Всегда уродливою быв. Пусть миг, но был я с ней счастлив! Пусть миг, была она прекрасной! Прозрел. И с жаждой ежечасной Искал тебя, мечтою жив. И ты, прекрасная, прекрасной Пришла, уродливой не быв. «Она всегда была мне верной…» Она всегда была мне верной И быть не верной не могла: Суха, неинтересна, зла, Была она, конечно, верной… Тебе, любимая, примерной Труднее быть: ты так мила! Но если б ты была неверной, Ты быть собою не могла!..
Выезд троечника
Иван Саввич Никитин
Ну, кажись, я готов: Вот мой кафтанишко, Рукавицы на мне, Новый кнут под мышкой… В голове-то шумит… Вот что мне досадно! Правда, хмель ведь не дурь, — Выспался — и ладно. Ты жена, замолчи: Без тебя все знаю, — Еду с барином… да! Эх, как погуляю! Да и барин!.. — поди — У родного сына Он невесту отбил, — Стало, молодчина! Схоронил две жены, Вот нашел и третью… А сердит… чуть не так — Заколотит плетью! Ну, ништо… говорят, Эта-то невеста И сама даст отпор, — Не отыщешь места. За богатство идет, Ветрогонка, значит; Сына пустит с сумой, Мужа одурачит… Сын, к примеру, не глуп, Да запуган, верно: Все глядит сиротой, Смирен… вот что скверно! Ну, да пусть судит бог. Что черно и бело… Вот лошадок запречь — Это наше дело! Слышь, жена! погляди, Каковы уздечки! Вишь, вот медный набор, Вот мохры, колечки. А дуга-то, дуга, — В золоте сияет… Прр… шалишь, коренной! Знай песок копает! Ты, дружок, не блажи; Старость твою жалко!.. Так кнутом проучу — Станет небу жарко!.. Сидор вожжи возьмет — Черта не боится! Пролетит — на него Облачко дивится! Только крикнет: «Ну, ну! Эх ты, беззаботный!» Отстает позади Ветер перелетный! А седок-то мне — тьфу!.. Коли скажет: «Легче!» — Нет, мол, сел, так сиди Да держись покрепче. Уж у нас, коли лень, — День и ночь спим сряду; Коли пир — наповал, Труд — так до упаду; Коли ехать — катай! Головы не жалко! Нам без света светло, Без дороги — гладко! Ну, Матрена, прощай! Оставайся с богом; Жди обновки себе Да гляди за домом. Да, — кобыле больной Парь трухою ногу… Не забудь!.. А воды Не давай помногу. Ну-ка, в путь! Шевелись! Эх, как понеслися! Берегись ты, мужик, Глух, что ль?.., берегися!..
Втроем
Марина Ивановна Цветаева
I]— «Мы никого так»… — «Мы никогда так»… — «Ну, что же? Кончайте»… 27-го декабря 1909 г.[/I Горькой расплаты, забвенья ль вино, — Чашу мы выпьем до дна! Эта ли? та ли? Не всё ли равно! Нить навсегда создана. Сладко усталой прильнуть голове Справа и слева — к плечу. Знаю одно лишь: сегодня их две! Большего знать не хочу. Обе изменчивы, обе нежны, Тот же задор в голосах, Той же тоскою огни зажжены В слишком похожих глазах… Тише, сестрички! Мы будем молчать, Души без слова сольем. Как неизведано утро встречать В детской, прижавшись, втроём… Розовый отсвет на зимнем окне, Утренний тает туман, Девочки крепко прижались ко мне… О, какой сладкий обман!
Царь, упившийся кипрским вином
Николай Степанович Гумилев
Царь, упившийся кипрским вином И украшенный красным кораллом, Говорил и кричал об одном, Потрясая звенящим фиалом. «Почему вы не пьете, друзья, Этой первою полночью брачной? Этой полночью радостен я, Я — доселе жестокий и мрачный. Все вы знаете деву богов, Что владела богатою Смирной И сегодня вошла в мой альков, Как наложница, робкой и смирной. Ее лилии были нежны, И, как месяц, печальны напевы. Я не видел прекрасней жены, Я не знал обольстительней девы. И когда мой открылся альков, Я, властитель, смутился невольно. От сверканья ее жемчугов Было взорам и сладко и больно. Не смотрел я на бледность лица, Не того мое сердце хотело, Я ласкал, я терзал без конца Беззащитное юное тело. Вы должны позавидовать мне, О друзья дорогие, о братья. Я услышал, сгорая в огне, Как она мне шептала проклятья. Кровь царицы, как пурпур, красна, Задыхаюсь я в темном недуге. И еще мне несите вина, Нерадиво-ленивые слуги». Царь, упившийся кипрским вином И украшенный красным кораллом, Говорил и кричал об одном, Потрясая звенящим фиалом.
Золотистого меда струя из бутылки текла…
Осип Эмильевич Мандельштам
Золотистого меда струя из бутылки текла Так тягуче и долго, что молвить хозяйка успела: — Здесь, в печальной Тавриде, куда нас судьба занесла, Мы совсем не скучаем, — и через плечо поглядела. Всюду Бахуса службы, как будто на свете одни Сторожа и собаки, — идешь, никого не заметишь. Как тяжелые бочки, спокойные катятся дни. Далеко в шалаше голоса — не поймешь, не ответишь. После чаю мы вышли в огромный коричневый сад, Как ресницы, на окнах опущены темные шторы. Мимо белых колонн мы пошли посмотреть виноград, Где воздушным стеклом обливаются сонные горы. Я сказал: виноград, как старинная битва, живет, Где курчавые всадники бьются в кудрявом порядке; В каменистой Тавриде наука Эллады — и вот Золотых десятин благородные, ржавые грядки. Ну, а в комнате белой, как прялка, стоит тишина, Пахнет уксусом, краской и свежим вином из подвала. Помнишь, в греческом доме: любимая всеми жена, — Не Елена — другая, — как долго она вышивала? Золотое руно, где же ты, золотое руно? Всю дорогу шумели морские тяжелые волны, И, покинув корабль, натрудивший в морях полотно, Одиссей возвратился, пространством и временем полный.
С годами изменяемся немало…
Расул Гамзатович Гамзатов
[I]Перевод Якова Козловского[/I] С годами изменяемся немало. Вот на меня три женщины глядят. — Ты лучше был, — одна из них сказала. Я с ней встречался десять лет назад. Касаясь гор заснеженного края, Вдали пылает огненный закат. — Ты все такой же, — говорит вторая, Забытая пять лет тому назад. А третья, рук не размыкая милых, Мне жарко шепчет, трепета полна: — Ты хуже был... Скажи, что не любил их...— Каким я был, не ведает она.
Другие стихи этого автора
Всего: 518Жираф
Николай Степанович Гумилев
Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд, И руки особенно тонки, колени обняв. Послушай: далеко, далеко, на озере Чад Изысканный бродит жираф. Ему грациозная стройность и нега дана, И шкуру его украшает волшебный узор, С которым равняться осмелится только луна, Дробясь и качаясь на влаге широких озер. Вдали он подобен цветным парусам корабля, И бег его плавен, как радостный птичий полет. Я знаю, что много чудесного видит земля, Когда на закате он прячется в мраморный грот. Я знаю веселые сказки таинственных стран Про черную деву, про страсть молодого вождя, Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман, Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя. И как я тебе расскажу про тропический сад, Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав… — Ты плачешь? Послушай… далёко, на озере Чад Изысканный бродит жираф.
Волшебная скрипка
Николай Степанович Гумилев
Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка, Не проси об этом счастье, отравляющем миры, Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка, Что такое темный ужас начинателя игры! Тот, кто взял ее однажды в повелительные руки, У того исчез навеки безмятежный свет очей, Духи ада любят слушать эти царственные звуки, Бродят бешеные волки по дороге скрипачей. Надо вечно петь и плакать этим струнам, звонким струнам, Вечно должен биться, виться обезумевший смычок, И под солнцем, и под вьюгой, под белеющим буруном, И когда пылает запад и когда горит восток. Ты устанешь и замедлишь, и на миг прервется пенье, И уж ты не сможешь крикнуть, шевельнуться и вздохнуть, — Тотчас бешеные волки в кровожадном исступленьи В горло вцепятся зубами, встанут лапами на грудь. Ты поймешь тогда, как злобно насмеялось все, что пело, В очи глянет запоздалый, но властительный испуг. И тоскливый смертный холод обовьет, как тканью, тело, И невеста зарыдает, и задумается друг. Мальчик, дальше! Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ! Но я вижу — ты смеешься, эти взоры — два луча. На, владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза чудовищ И погибни славной смертью, страшной смертью скрипача!
Шестое чувство
Николай Степанович Гумилев
Прекрасно в нас влюбленное вино И добрый хлеб, что в печь для нас садится, И женщина, которою дано, Сперва измучившись, нам насладиться. Но что нам делать с розовой зарей Над холодеющими небесами, Где тишина и неземной покой, Что делать нам с бессмертными стихами? Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать. Мгновение бежит неудержимо, И мы ломаем руки, но опять Осуждены идти всё мимо, мимо. Как мальчик, игры позабыв свои, Следит порой за девичьим купаньем И, ничего не зная о любви, Все ж мучится таинственным желаньем; Как некогда в разросшихся хвощах Ревела от сознания бессилья Тварь скользкая, почуя на плечах Еще не появившиеся крылья; Так век за веком — скоро ли, Господь? — Под скальпелем природы и искусства Кричит наш дух, изнемогает плоть, Рождая орган для шестого чувства.
Среди бесчисленных светил
Николай Степанович Гумилев
Среди бесчисленных светил Я вольно выбрал мир наш строгий И в этом мире полюбил Одни весёлые дороги. Когда тревога и тоска Мне тайно в душу проберётся, Я вглядываюсь в облака, Пока душа не улыбнётся. И если мне порою сон О милой родине приснится, Я так безмерно удивлён, Что сердце начинает биться. Ведь это было так давно И где-то там, за небесами. Куда мне плыть — не всё ль равно, И под какими парусами?
Старые усадьбы
Николай Степанович Гумилев
Дома косые, двухэтажные, И тут же рига, скотный двор, Где у корыта гуси важные Ведут немолчный разговор. В садах настурции и розаны, В прудах зацветших караси, — Усадьбы старые разбросаны По всей таинственной Руси. Порою в полдень льётся по лесу Неясный гул, невнятный крик, И угадать нельзя по голосу, То человек иль лесовик. Порою крестный ход и пение, Звонят во все колокола, Бегут, — то значит, по течению В село икона приплыла. Русь бредит Богом, красным пламенем, Где видно ангелов сквозь дым… Они ж покорно верят знаменьям, Любя своё, живя своим. Вот, гордый новою поддёвкою, Идет в гостиную сосед. Поникнув русою головкою, С ним дочка — восемнадцать лет. — «Моя Наташа бесприданница, Но не отдам за бедняка». — И ясный взор её туманится, Дрожа, сжимается рука. — «Отец не хочет… нам со свадьбою Опять придется погодить». — Да что! В пруду перед усадьбою Русалкам бледным плохо ль жить? В часы весеннего томления И пляски белых облаков Бывают головокружения У девушек и стариков. Но старикам — золотоглавые, Святые, белые скиты, А девушкам — одни лукавые Увещеванья пустоты. О, Русь, волшебница суровая, Повсюду ты своё возьмёшь. Бежать? Но разве любишь новое Иль без тебя да проживёшь? И не расстаться с амулетами, Фортуна катит колесо, На полке, рядом с пистолетами, Барон Брамбеус и Руссо.
Франции
Николай Степанович Гумилев
Франция, на лик твой просветлённый Я ещё, ещё раз обернусь, И как в омут погружусь бездонный В дикую мою, родную Русь. Ты была ей дивною мечтою, Солнцем стольких несравненных лет, Но назвать тебя своей сестрою, Вижу, вижу, было ей не след. Только небо в заревых багрянцах Отразило пролитую кровь, Как во всех твоих республиканцах Пробудилось рыцарское вновь. Вышли кто за что: один — чтоб в море Флаг трёхцветный вольно пробегал, А другой — за дом на косогоре, Где ещё ребенком он играл; Тот — чтоб милой в память их разлуки Принесли «Почётный легион», Этот — так себе, почти от скуки, И средь них отважнейшим был он! Мы собрались, там поклоны клали, Ангелы нам пели с высоты, А бежали — женщин обижали, Пропивали ружья и кресты. Ты прости нам, смрадным и незрячим, До конца униженным, прости! Мы лежим на гноище и плачем, Не желая Божьего пути. В каждом, словно саблей исполина, Надвое душа рассечена, В каждом дьявольская половина Радуется, что она сильна. Вот, ты кличешь: — «Где сестра Россия, Где она, любимая всегда?» Посмотри наверх: в созвездьи Змия Загорелась новая звезда.
Второй год
Николай Степанович Гумилев
И год второй к концу склоняется, Но так же реют знамена, И так же буйно издевается Над нашей мудростью война. Вслед за её крылатым гением, Всегда играющим вничью, С победной музыкой и пением Войдут войска в столицу. Чью? И сосчитают ли потопленных Во время трудных переправ, Забытых на полях потоптанных, И громких в летописи слав? Иль зори будущие, ясные Увидят мир таким, как встарь, Огромные гвоздики красные И на гвоздиках спит дикарь; Чудовищ слышны рёвы лирные, Вдруг хлещут бешено дожди, И всё затягивают жирные Светло-зелёные хвощи. Не всё ль равно? Пусть время катится, Мы поняли тебя, земля! Ты только хмурая привратница У входа в Божии Поля.
Смерть
Николай Степанович Гумилев
Есть так много жизней достойных, Но одна лишь достойна смерть, Лишь под пулями в рвах спокойных Веришь в знамя господне, твердь. И за это знаешь так ясно, Что в единственный, строгий час, В час, когда, словно облак красный, Милый день уплывет из глаз, Свод небесный будет раздвинут Пред душою, и душу ту Белоснежные кони ринут В ослепительную высоту. Там начальник в ярком доспехе, В грозном шлеме звездных лучей, И к старинной, бранной потехе Огнекрылых зов трубачей. Но и здесь на земле не хуже Та же смерть — ясна и проста: Здесь товарищ над павшим тужит И целует его в уста. Здесь священник в рясе дырявой Умиленно поет псалом, Здесь играют марш величавый Над едва заметным холмом.
Священные плывут и тают ночи
Николай Степанович Гумилев
Священные плывут и тают ночи, Проносятся эпические дни, И смерти я заглядываю в очи, В зелёные, болотные огни. Она везде — и в зареве пожара, И в темноте, нежданна и близка, То на коне венгерского гусара, А то с ружьём тирольского стрелка. Но прелесть ясная живёт в сознанье, Что хрупки так оковы бытия, Как будто женственно всё мирозданье, И управляю им всецело я. Когда промчится вихрь, заплещут воды, Зальются птицы в чаяньи зари, То слышится в гармонии природы Мне музыка Ирины Энери. Весь день томясь от непонятной жажды И облаков следя крылатый рой, Я думаю: «Карсавина однажды, Как облако, плясала предо мной». А ночью в небе древнем и высоком Я вижу записи судеб моих И ведаю, что обо мне, далёком, Звенит Ахматовой сиренный стих. Так не умею думать я о смерти, И всё мне грезятся, как бы во сне, Те женщины, которые бессмертье Моей души доказывают мне.
Пятистопные ямбы
Николай Степанович Гумилев
Я помню ночь, как черную наяду, В морях под знаком Южного Креста. Я плыл на юг; могучих волн громаду Взрывали мощно лопасти винта, И встречные суда, очей отраду, Брала почти мгновенно темнота. О, как я их жалел, как было странно Мне думать, что они идут назад И не остались в бухте необманной, Что Дон-Жуан не встретил Донны Анны, Что гор алмазных не нашел Синдбад И Вечный Жид несчастней во сто крат. Но проходили месяцы, обратно Я плыл и увозил клыки слонов, Картины абиссинских мастеров, Меха пантер — мне нравились их пятна — И то, что прежде было непонятно, Презренье к миру и усталость снов. Я молод был, был жаден и уверен, Но дух земли молчал, высокомерен, И умерли слепящие мечты, Как умирают птицы и цветы. Теперь мой голос медлен и размерен, Я знаю, жизнь не удалась… и ты. Ты, для кого искал я на Леванте Нетленный пурпур королевских мантий, Я проиграл тебя, как Дамаянти Когда-то проиграл безумный Наль. Взлетели кости, звонкие, как сталь, Упали кости — и была печаль. Сказала ты, задумчивая, строго: «Я верила, любила слишком много, А ухожу, не веря, не любя, И пред лицом всевидящего Бога, Быть может, самое себя губя, Навек я отрекаюсь от тебя». Твоих волос не смел поцеловать я, Ни даже сжать холодных, тонких рук, Я сам себе был гадок, как паук, Меня пугал и мучил каждый звук, И ты ушла, в простом и темном платье, Похожая на древнее распятье. То лето было грозами полно, Жарой и духотою небывалой, Такой, что сразу делалось темно И сердце биться вдруг переставало, В полях колосья сыпали зерно, И солнце даже в полдень было ало. И в реве человеческой толпы, В гуденье проезжающих орудий, В немолчном зове боевой трубы Я вдруг услышал песнь моей судьбы И побежал, куда бежали люди, Покорно повторяя: буди, буди. Солдаты громко пели, и слова Невнятны были, сердце их ловило: «Скорей вперед! Могила, так могила! Нам ложем будет свежая трава, А пологом — зеленая листва, Союзником — архангельская сила». Так сладко эта песнь лилась, маня, Что я пошел, и приняли меня, И дали мне винтовку и коня, И поле, полное врагов могучих, Гудящих грозно бомб и пуль певучих, И небо в молнийных и рдяных тучах. И счастием душа обожжена С тех самых пор; веселием полна И ясностью, и мудростью; о Боге Со звездами беседует она, Глас Бога слышит в воинской тревоге И Божьими зовет свои дороги. Честнейшую честнейших херувим, Славнейшую славнейших серафим, Земных надежд небесное свершенье Она величит каждое мгновенье И чувствует к простым словам своим Вниманье, милость и благоволенье. Есть на море пустынном монастырь Из камня белого, золотоглавый, Он озарен немеркнущею славой. Туда б уйти, покинув мир лукавый, Смотреть на ширь воды и неба ширь… В тот золотой и белый монастырь!
После победы
Николай Степанович Гумилев
Солнце катится, кудри мои золотя, Я срываю цветы, с ветерком говорю. Почему же не счастлив я, словно дитя, Почему не спокоен, подобно царю? На испытанном луке дрожит тетива, И все шепчет и шепчет сверкающий меч. Он, безумный, еще не забыл острова, Голубые моря нескончаемых сеч. Для кого же теперь вы готовите смерть, Сильный меч и далеко стреляющий лук? Иль не знаете вы — завоевана твердь, К нам склонилась земля, как союзник и друг; Все моря целовали мои корабли, Мы почтили сраженьями все берега. Неужели за гранью широкой земли И за гранью небес вы узнали врага?
Наступление
Николай Степанович Гумилев
Та страна, что могла быть раем, Стала логовищем огня. Мы четвертый день наступаем, Мы не ели четыре дня. Но не надо яства земного В этот страшный и светлый час, Оттого, что Господне слово Лучше хлеба питает нас. И залитые кровью недели Ослепительны и легки. Надо мною рвутся шрапнели, Птиц быстрей взлетают клинки. Я кричу, и мой голос дикий. Это медь ударяет в медь. Я, носитель мысли великой, Не могу, не могу умереть. Словно молоты громовые Или волны гневных морей, Золотое сердце России Мерно бьется в груди моей. И так сладко рядить Победу, Словно девушку, в жемчуга, Проходя по дымному следу Отступающего врага.