Сентиментальное путешествие
IСеребром холодной зари Озаряется небосвод, Меж Стамбулом и Скутари Пробирается пароход. Как дельфины, пляшут ладьи, И так радостно солоны Молодые губы твои От соленой свежей волны. Вот, как рыжая грива льва, Поднялись три большие скалы — Это Принцевы острова Выступают из синей мглы. В море просветы янтаря И кровавых кораллов лес, Иль то розовая заря Утонула, сойдя с небес? Нет, то просто красных медуз Проплывает огромный рой, Как сказал нам один француз, — Он ухаживал за тобой. Посмотри, он идет опять И целует руку твою… Но могу ли я ревновать, — Я, который слишком люблю?.. Ведь всю ночь, пока ты спала, Ни на миг я не мог заснуть, Все смотрел, как дивно бела С царским кубком схожая грудь. И плывем мы древним путем Перелетных веселых птиц, Наяву, не во сне плывем К золотой стране небылиц.IIСеткой путанной мачт и рей И домов, сбежавших с вершин, Поднялся перед нами Пирей, Корабельщик старый Афин. Паровоз упрямый, пыхти! Дребезжи и скрипи, вагон! Нам дано наконец прийти Под давно родной небосклон. Покрывает июльский дождь Жемчугами твою вуаль, Тонкий абрис масличных рощ Нам бросает навстречу даль. Мы в Афинах. Бежим скорей По тропинкам и по скалам: За оградою тополей Встал высокий мраморный храм, Храм Палладе. До этих пор Ты была не совсем моя. Брось в расселину луидор — И могучей станешь, как я. Ты поймешь, что страшного нет И печального тоже нет, И в душе твоей вспыхнет свет Самых вольных Божьих комет. Но мы станем одно вдвоем В этот тихий вечерний час, И богиня с длинным копьем Повенчает для славы нас.IIIЧайки манят нас в Порт-Саид, Ветер зной из пустынь донес, Остается направо Крит, А налево милый Родос. Вот широкий Лессепсов мол, Ослепительные дома. Гул, как будто от роя пчел, И на пристани кутерьма. Дело важное здесь нам есть — Без него был бы день наш пуст — На террасе отеля сесть И спросить печеных лангуст. Ничего нет в мире вкусней Розоватого их хвоста, Если соком рейнских полей Пряность легкая полита. Теплый вечер. Смолкает гам, И дома в прозрачной тени. По утихнувшим площадям Мы с тобой проходим одни, Я рассказываю тебе, Овладев рукою твоей, О чудесной, как сон, судьбе, О твоей судьбе и моей. Вспоминаю, что в прошлом был Месяц черный, как черный ад, Мы расстались, и я манил Лишь стихами тебя назад. Только вспомнишь — и нет вокруг Тонких пальм, и фонтан не бьет; Чтобы ехать дальше на юг, Нас не ждет большой пароход. Петербургская злая ночь; Я один, и перо в руке, И никто не может помочь Безысходной моей тоске. Со стихами грустят листы, Может быть ты их не прочтешь… Ах, зачем поверила ты В человечью, скучную ложь? Я люблю, бессмертно люблю Все, что пело в твоих словах, И скорблю, смертельно скорблю О твоих губах-лепестках. Яд любви и позор мечты! Обессилен, не знаю я — Что же сон? Жестокая ты Или нежная и моя?
Похожие по настроению
Импровизации странствующего романтика
Аполлон Григорьев
1 Больная птичка запертая, В теплице сохнущий цветок, Покорно вянешь ты, не зная, Как ярок день и мир широк, Как небо блещет, страсть пылает, Как сладко жить с толпой порой, Как грудь высоко подымает Единство братское с толпой. Своею робостию детской Осуждена заглохнуть ты В истертой жизни черни светской. Гони же грешные мечты, Не отдавайся тайным мукам, Когда лукавый жизни дух Тебе то образом, то звуком Волнует грудь и дразнит слух! Не отдавайся… С ним опасно, Непозволительно шутить… Он сам живет и учит жить Полно, широко, вольно, страстно! 2 Твои движенья гибкие, Твои кошачьи ласки, То гневом, то улыбкою Сверкающие глазки… То лень в тебе небрежная, То — прыг! поди лови! И дышит речь мятежная Всей жаждою любви. Тревожная загадочность И ледяная чинность, То страсти лихорадочность, То детская невинность, То мягкий и ласкающий Взгляд бархатных очей, То холод ужасающий Язвительных речей. Любить тебя — мучение, А не любить — так вдвое… Капризное творение, Я полон весь тобою. Мятежная и странная — Морская ты волна, Но ты, моя желанная, Ты киской создана. И пусть под нежной лапкою Кошачьи когти скрыты — А все ж тебя в охапку я Схватил бы, хоть пищи ты… Что хочешь, делай ты со мной, Царапай лапкой больно, У ног твоих я твой, я твой — Ты киска — и довольно. Готов я все мучения Терпеть, как в стары годы, От гибкого творения Из кошачьей породы. Пусть вечно когти разгляжу, Лишь подойду я близко. Я по тебе с ума схожу, Прелестный друг мой — киска! 3 Глубокий мрак, но из него возник Твой девственный, болезненно-прозрачный И дышащий глубокой тайной лик… Глубокий мрак, и ты из бездны мрачной Выходишь, как лучи зари, светла; Но связью страшной, неразрывно-брачной С тобой навеки сочеталась мгла… Как будто он, сей бездны мрак ужасный, Редеющий вкруг юного чела, Тебя обвил своей любовью страстной, Тебя в свои объятья заковал И только раз по прихоти всевластной Твой светлый образ миру показал, Чтоб вновь потом в порыве исступленья Пожрать воздушно-легкий идеал! В тебе самой есть семя разрушенья — Я за тебя дрожу, о призрак мой, Прозрачное и юное виденье; И страшен мне твой спутник, мрак немой; О, как могла ты, светлая, сродниться С зловещею, тебя объявшей тьмой? В ней хаос разрушительный таится. 4 О, помолись хотя единый раз, Но всей глубокой девственной молитвой О том, чья жизнь столь бурно пронеслась Кружащим вихрем и бесплодной битвой. О, помолись!.. Когда бы знала ты, Как осужденным заживо на муки Ужасны рая светлые мечты И рая гармонические звуки… Как тяжело святые сны видать Душам, которым нет успокоенья, Призывам братьев-ангелов внимать, Нося на жизни тяжкую печать Проклятия, греха и отверженья… Когда бы ты всю бездну обняла Палящих мук с их вечной лихорадкой, Бездонный хаос и добра и зла, Все, что душа безумно прожила В погоне за таинственной загадкой, Порывов и падений страшный ряд, И слышала то ропот, то моленья, То гимн любви, то стон богохуленья, — О, верю я, что ты в сей мрачный ад Свела бы луч любви и примиренья… Что девственной и чистою мольбой Ты залила б, как влагою целебной, Волкан стихии грозной и слепой И закляла бы силы власть враждебной. О, помолись!.. Недаром ты светла Выходишь вся из мрака черной ночи, Недаром грусть туманом залегла Вкруг твоего прозрачного чела И влагою сияющие очи Болезненной и страстной облила! 5 О, сколько раз в каком-то сладком страхе, Волшебным сном объят и очарован, К чертам прозрачно-девственным прикован, Я пред тобой склонял чело во прахе. Казалось мне, что яркими очами Читала ты мою страданий повесть, То суд над ней произнося, как совесть, То обливая светлыми слезами… Недвижную, казалось, покидала Порой ты раму, и свершалось чудо: Со тьмой, тебя объявшей отовсюду, Ты для меня союз свой расторгала. Да! Верю я — ты расставалась с рамой, Чело твое склонялось надо мною, Дышала речь участьем и тоскою, Глядели очи нежно, грустно, прямо. Безумные и вредные мечтанья! Твой мрак с тобой слился нераздечимо, Недвижна ты, строга, неумолима… Ты мне дала лишь новые страданья!
Ты не расслышала, а я не повторил
Георгий Иванов
И разве мог бы я, о посуди сама, В твои глаза взглянуть и не сойти с ума. «Сады». 1921 г.1И. О.Ты не расслышала, а я не повторил. Был Петербург, апрель, закатный час, Сиянье, волны, каменные львы… И ветерок с Невы Договорил за нас.Ты улыбалась. Ты не поняла, Что будет с нами, что нас ждет. Черемуха в твоих руках цвела… Вот наша жизнь прошла, А это не пройдет.2И. О.Распыленный мильоном мельчайших частиц В ледяном, безвоздушном, бездушном эфире, Где ни солнца, ни звезд, ни деревьев, ни птиц, Я вернусь — отраженьем — в потерянном мире.И опять, в романтическом Летнем Саду, В голубой белизне петербургского мая, По пустынным аллеям неслышно пройду, Драгоценные плечи твои обнимая.3И. О.Вся сиянье, вся непостоянство, Как осколок погибшей звезды — Ты заброшена в наше пространство, Где тебе даже звезды чужды.И летишь — в никуда, ниоткуда — Обреченная вечно грустить, Отрицать невозможное чудо И бояться его пропустить.4И. О.Отзовись, кукушечка, яблочко, змееныш, Весточка, царапинка, снежинка, ручек. Нежности последыш, нелепости приемыш. Кофе-чае-сахарный потерянный паек.Отзовись, очухайся, пошевелись спросонок, В одеяльной одури, в подушечной глуши. Белочка, метелочка, косточка, утенок, Ленточкой, веревочкой, чулочком задуши.Отзовись, пожалуйста. Да нет — не отзовется. Ну и делать нечего. Проживем и так. Из огня да в полымя. Где тонко, там и рвется. Палочка-стукалочка, полушка-четвертак.5И. О.…Мне всегда открывается та же Залитая чернилом страница… И. АнненскийМожет быть, умру я в Ницце, Может быть, умру в Париже, Может быть, в моей стране. Для чего же о странице Неизбежной, черно-рыжей Постоянно думать мне!В голубом дыханьи моря, В ледяных стаканах пива (Тех, что мы сейчас допьем) — Пена счастья — волны горя, Над могилами крапива, Штора на окне твоем.Вот ее колышет воздух И из комнаты уносит Наше зыбкое тепло, То, что растворится в звездах, То, о чем никто не спросит, То, что было и прошло.
Поэза «невтерпеж»
Игорь Северянин
Терзаю ли тебя иль веселю, Влюбленности ли час иль час презренья, — Я через все, сквозь все, — тебя люблю. Гиппиус Чем дальше — все хуже, хуже, Все тягостнее, все больней, И к счастью тропинка уже, И ужас уже на ней… И завтрашнее безнадежней, Сегодняшнее невтерпеж: Увы, я мечтатель прежний, За правду принявший ложь. Ты мне про любовь молчала, Чужого меня не любя. Надеялся я сначала, Что трону потом тебя. Но в месяцы дни стекались, Как в реки текут ручьи, И чуждыми мы остались, — Не ведал твоей любви… То в нежности, то в исступленьи, Желая любовь вкусить, Решался на преступленье, Готовый тебя умертвить… Мы пламенно отдавались, Единым огнем горя, Но чуждыми оставались, Друг другу в глаза смотря. И в месяцы дни стекались, Как реки текут в моря.
Жемчуг
Константин Бальмонт
1 Нежный жемчуг, Маргарита, — Как поют в испанских песнях, — Пели ангелы на Небе В день рожденья твоего. Пели ангелы и птицы, И цвели в садах гвоздики, Распускались, раскрывались В блеске Солнца чаши роз. Оттого лицом красивым Ты на ангелов похожа, И уста твои гвоздики, Нежный голос — пенье птиц. И мечтанья — светлый жемчуг, Оттененный розой алой, И глаза твои — как Небо, Где бездонна глубина. 2 Мне радостно видеть, что в сердце моем Есть нежность без жадных желаний, Что в эту минуту, когда мы, вдвоем, Как будто безгласную песню поем, Так тихо в восторженном сердце моем, Так много немых обаяний. Ты светлая радость воздушного сна, Восторг, но восторг не влюбленный, Ты мне на мгновенье, как сказка, дана, О, как ты спокойна, как стройно-нежна, Минута, и вот убегает волна, И я ухожу просветленный. 3 Паутинка сентябрьского дня, Ты так нежно пленяешь меня Как живешь ты, под Солнцем блистая, Как ты светишься — вся золотая! Паутинка сентябрьского дня, Ты блестишь далеко от меня. Но со мной ты на выжатом поле, Ты со мною — под Солнцем, на воле. 4 Я хотел бы дышать белоснежным цветком, Но в душе лепестки раскрываются алые. О, мой друг, я с твоей белизной незнаком. Я мерцаю раскрытым и страстным цветком. Я люблю упоенья любви, запоздалые. И в душе у меня, еле слышно звеня, Сквозь восторг раздаются упреки усталые.
С моря
Марина Ивановна Цветаева
С Северо-Южным, Знаю: неможным! Можным — коль нужным! В чем-то дорожном,— Воздухокрутом, Мчащим щепу! — Сон три минуты Длится. Спешу.С кем — и не гляну! — Спишь. Три минуты. Чем с Океана — Долго — в Москву-то!Молниеносный Путь — запасной: Из своего сна Прыгнула в твой.Снюсь тебе. Четко? Гладко? Почище, Чем за решеткой Штемпельной? Писчей —Стою? Почтовой — Стою? Красно? Честное слово Я, не письмо!Вольной цезуры Нрав. Прыгом с барки! Что без цензуры — Даже без марки!Всех объегоря, — Скоропись сна! — Вот тебе с моря — Вместо письма!Вместо депеши. Вес? Да помилуй! Столько не вешу Вся — даже с лиройВсей, с сердцем Ченчи Всех, с целым там. Сон, это меньше Десяти грамм.Каждому по три — Шесть (сон взаимный). Видь, пока смотришь: Не анонимныйНос, твердозначен Лоб, буква букв — Ять, ять без сдачи В подписи губ.Я — без описки, Я — без помарки. Роз бы альпийских Горсть, да хибаркаНа море, да но Волны добры. Вот с Океана, Горстка игры.Мало — по малу бери, как собран. Море играло. Играть — быть добрым. Море играло, а я брала, Море теряло, а я клалаЗа ворот, за щеку, — терпко, морско! Рот лучше ящика, если горсти Заняты. Валу, звучи, хвала! Муза теряла, волна брала.Крабьи кораллы, читай: скорлупы. Море играло, играть — быть глупым. Думать — седая прядь! — Умным. Давай играть!В ракушки. Темп un petit navir`a Эта вот — сердцем, а эта — лирой, Эта, обзор трех куч, Детства скрипичный ключ.Подобрала у рыбацкой лодки. Это — голодной тоски обглодки: Камень — тебя щажу, — Лучше волны гложу,Осатанев на пустынном спуске. Это? — какой-то любви окуски: Восстановить не тщусь: Так неглубок надкус.Так и лежит не внесенный в списки. Это — уже не любви — огрызки: Совести. Чем слезу Лить-то — ее грызу,Не угрызомую ни на столько. Это — да нашей игры осколкиЗавтрашние. Не видь. Жаль ведь. Давай делить.Не что понравится, а что выну. (К нам на кровать твоего бы сына Третьим — нельзя ль в игру?) Первая — я беру.Только песок, между пальцев, ливкий. Стой-ка: какой-то строфы отрывки: «Славы подземный храм». Ладно. Допишешь сам.Только песок, между пальцев, плёский. Стой-ка: гремучей змеи обноски: Ревности! Обновясь Гордостью назвалась.И поползла себе с полным правом. Не напостовцы — стоять над крабом Выеденным. Не краб: Славы кирпичный крап.Скромная прихоть: Камушек. Пемза. Полый как критик. Серый как цензорНад откровеньем. — Спят цензора! — Нашей поэме Цензор — заря.(Зори — те зорче: С током Кастальским В дружбе. На порчу Перьев — сквозь пальцы…«Вирши, голубчик? Ну и черно!» И не взглянувши: Разрешено!)Мельня ты мельня, морское коло! Мамонта, бабочку, — всё смололо Море. О нем — щепоть Праха — не нам молоть!Вот только выговорюсь — и тихо. Море! прекрасная мельничиха, Место, где на мели Мелочь — и нас смели!Преподаватели! Пустомели! Материки, это просто мели Моря. Родиться (цель — Множиться!) — сесть на мель.Благоприятную, с торфом, с нефтью. Обмелевающее бессмертье — Жизнь. Невпопад горды! Жизнь? Недохват водыНадокеанской. Винюсь заране: Я нанесла тебе столько дряни, Столько заморских див: Всё, что нанес прилив.Лишь оставляет, а брать не просит. Странно, что это — отлив приносит, Убыль, в ладонь, дает. Не узнаешь ли нот,Нам остающихся по две, по три В час, когда бог их принесший — отлил, Отбыл… Орфей… Арфист… Отмель — наш нотный лист!— Только минуту еще на сборы! Я нанесла тебе столько вздору: Сколько язык смолол, — Целый морской подол!Как у рыбачки, моей соседки. Но припасла тебе напоследки Дар, на котором строй: Море роднит с Москвой,Советороссию с Океаном Республиканцу — рукой шуана — Сам Океан-Велик Шлет. Нацепи на шлык.И доложи мужикам в колосьях, Что на шлыке своем краше носят Красной — не верь: вражду Классов — морей звезду!Мастеровым же и чужеземцам: Коли отстали от Вифлеемской, Клин отхватив шестой, Обречены — морской:Прабогатырской, первобылинной. (Распространяюсь, но так же длинно Море — морским пластам.) Так доложи ж властям— Имени-звания не спросила — Что на корме корабля Россия Весь корабельный крах: Вещь о пяти концах.Голые скалы, слоновьи ребра… Море устало, устать — быть добрым. Вечность, махни веслом! Влечь нас. Давай уснем.Вплоть, а не тесно, Огнь, а не дымно. Ведь не совместный Сон, а взаимный:В Боге, друг в друге. Нос, думал? Мыс! Брови? Нет, дуги, Выходы из —Зримости.
Остров любви
Николай Степанович Гумилев
Вы, что поплывете К Острову Любви, Я для вас в заботе, Вам стихи мои.— От Европы ль умной, Джентльмена снов; Африки ль безумной, Страстной, но без слов;Иль от двух Америк, Знавших в жизни толк; Азии ль, где берег — Золото и шелк;Азии, иль дале От лесов густых Девственных Австралий, Диких и простых;— Все вы в лад ударьте Веслами струи, Следуя по карте К острову Любви.Вот и челн ваш гений К берегу прибил, Где соображений Встретите вы ил.Вы, едва на сушу, Книга встретит вас, И расскажет душу В триста первый раз.Чтоб пройти болота Скучной болтовни, Вам нужна работа, Нужны дни и дни.Скромности пустыня. — Место палачу! Всё твердит богиня, Как лягушка в тине: «Нет» и «не хочу».Но Стыдливость чащей Успокоит вас, Вам звучит все слаще: — «Милый, не сейчас!»Озеро Томлений — Счастье и богам: Все открыты тени Взорам и губам.Но на остров Неги, Тот, что впереди, Дерзкие набеги Не производи!Берегись истерик, Серной кислоты, Если у Америк Не скитался ты;Если ж знаешь цену Ты любви своей — Эросу в замену Выйдет Гименей.
Элегия (Вы не сбылись надежды милой)
Николай Языков
Вы не сбылись надежды милой Благословенные мечты! Моя краса, мое светило, Моя желанная, где ты?- Давно ль очей твоих лазурных Я любовался тишиной, И волны дум крутых и бурных В душе смирялись молодой?Далеко ты; но терпеливо Моей покорствую судьбе; Во мне божественное живо Воспоминанье о тебе… Так пробужденье сохраняет Черты пленительного сна, Так землю блеском осыпает Небес красавица, луна.
Морская прогулка
Николай Алексеевич Заболоцкий
На сверкающем глиссере белом Мы заехали в каменный грот, И скала опрокинутым телом Заслонила от нас небосвод. Здесь, в подземном мерцающем зале, Над лагуной прозрачной воды, Мы и сами прозрачными стали, Как фигурки из тонкой слюды. И в большой кристаллической чаше, С удивлением глядя на нас, Отраженья неясные наши Засияли мильонами глаз. Словно вырвавшись вдруг из пучины, Стаи девушек с рыбьим хвостом И подобные крабам мужчины Оцепили наш глиссер кругом. Под великой одеждою моря, Подражая движеньям людей, Целый мир ликованья и горя Жил диковинной жизнью своей. Что-то там и рвалось, и кипело, И сплеталось, и снова рвалось, И скалы опрокинутой тело Пробивало над нами насквозь. Но водитель нажал на педали, И опять мы, как будто во сне, Полетели из мира печали На высокой и легкой волне. Солнце в самом зените пылало, Пена скал заливала корму, И Таврида из моря вставала, Приближаясь к лицу твоему.
Золотистого меда струя из бутылки текла…
Осип Эмильевич Мандельштам
Золотистого меда струя из бутылки текла Так тягуче и долго, что молвить хозяйка успела: — Здесь, в печальной Тавриде, куда нас судьба занесла, Мы совсем не скучаем, — и через плечо поглядела. Всюду Бахуса службы, как будто на свете одни Сторожа и собаки, — идешь, никого не заметишь. Как тяжелые бочки, спокойные катятся дни. Далеко в шалаше голоса — не поймешь, не ответишь. После чаю мы вышли в огромный коричневый сад, Как ресницы, на окнах опущены темные шторы. Мимо белых колонн мы пошли посмотреть виноград, Где воздушным стеклом обливаются сонные горы. Я сказал: виноград, как старинная битва, живет, Где курчавые всадники бьются в кудрявом порядке; В каменистой Тавриде наука Эллады — и вот Золотых десятин благородные, ржавые грядки. Ну, а в комнате белой, как прялка, стоит тишина, Пахнет уксусом, краской и свежим вином из подвала. Помнишь, в греческом доме: любимая всеми жена, — Не Елена — другая, — как долго она вышивала? Золотое руно, где же ты, золотое руно? Всю дорогу шумели морские тяжелые волны, И, покинув корабль, натрудивший в морях полотно, Одиссей возвратился, пространством и временем полный.
Баркаролы
Петр Вяземский
Vieni, la barca e pronta [1] 1Выйди, сядь в гондолетку! Месяц с синего неба В серебристую сетку Ночь и волны облек. Воздух, небо и море Дышат негой прохладной; С ними здесь в заговоре, Слышишь, шепчет любовь; Другу верного зову Сердце сердцем откликнись, Скромной ночи покрову Выдай тайну любви. Ластясь к камням прибрежным, Там у Лидо льнут волны С стоном, с ропотом нежным, Замирая в цветах. Здесь плененный тобою Сердца милую деву Ждет под тенью ночною Молодой гондольер. Он поет, и тоскует, И с любовью и лаской Деву он зацелует И в восторгах умрет. 2Как в орешке перламута Жемчуг дивной красоты, В светлый башмачок обута Ножка чудная и ты! Что за выпуклая ножка, Что за стройный башмачок! Не протопчется дорожка, Не наклонится цветок, За садового решеткой, По мураве шелковой, Под воздушною походкой Одалиски молодой. Отвечая ласкам лаской, Там, где счастлив Магомет Сладострастных гурий пляской — Ножке той подобной нет. Твой певец и челядинец, — Ножка, весь златой Восток Я отдам за твой мизинец, За один твой ноготок. 3Рассеянно она Мне руку протянула, И молча, долго я Ее в своей держал. Я вздрогнул, а она, Вглядясь в меня, зевнула; Но скуки праздный взор Ее не выражал. Ни гнев не вспыхнет в ней, Ни искрою участья Отрады же подаст Она моей тоске. Но сердцу ли роптать? С него довольно счастья, Что обожглось оно, Прильнув к ее руке. 4Очи, звезды твои, Черной радугой бровь, И улыбка и поступь, — Все любовь, все любовь! Я хотел бы тобой Любоваться века, А в душе безнадежной Все тоска, все тоска! У твоих ли очей Состраданья молю? Отвечаешь мне взглядом: Не люблю, не люблю! Далеко ль от тебя Миг забвенья ловлю? Не уловишь! а с горя Все сильнее люблю.[1] Выйди, лодка готова (ит.)
Другие стихи этого автора
Всего: 518Жираф
Николай Степанович Гумилев
Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд, И руки особенно тонки, колени обняв. Послушай: далеко, далеко, на озере Чад Изысканный бродит жираф. Ему грациозная стройность и нега дана, И шкуру его украшает волшебный узор, С которым равняться осмелится только луна, Дробясь и качаясь на влаге широких озер. Вдали он подобен цветным парусам корабля, И бег его плавен, как радостный птичий полет. Я знаю, что много чудесного видит земля, Когда на закате он прячется в мраморный грот. Я знаю веселые сказки таинственных стран Про черную деву, про страсть молодого вождя, Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман, Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя. И как я тебе расскажу про тропический сад, Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав… — Ты плачешь? Послушай… далёко, на озере Чад Изысканный бродит жираф.
Волшебная скрипка
Николай Степанович Гумилев
Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка, Не проси об этом счастье, отравляющем миры, Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка, Что такое темный ужас начинателя игры! Тот, кто взял ее однажды в повелительные руки, У того исчез навеки безмятежный свет очей, Духи ада любят слушать эти царственные звуки, Бродят бешеные волки по дороге скрипачей. Надо вечно петь и плакать этим струнам, звонким струнам, Вечно должен биться, виться обезумевший смычок, И под солнцем, и под вьюгой, под белеющим буруном, И когда пылает запад и когда горит восток. Ты устанешь и замедлишь, и на миг прервется пенье, И уж ты не сможешь крикнуть, шевельнуться и вздохнуть, — Тотчас бешеные волки в кровожадном исступленьи В горло вцепятся зубами, встанут лапами на грудь. Ты поймешь тогда, как злобно насмеялось все, что пело, В очи глянет запоздалый, но властительный испуг. И тоскливый смертный холод обовьет, как тканью, тело, И невеста зарыдает, и задумается друг. Мальчик, дальше! Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ! Но я вижу — ты смеешься, эти взоры — два луча. На, владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза чудовищ И погибни славной смертью, страшной смертью скрипача!
Шестое чувство
Николай Степанович Гумилев
Прекрасно в нас влюбленное вино И добрый хлеб, что в печь для нас садится, И женщина, которою дано, Сперва измучившись, нам насладиться. Но что нам делать с розовой зарей Над холодеющими небесами, Где тишина и неземной покой, Что делать нам с бессмертными стихами? Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать. Мгновение бежит неудержимо, И мы ломаем руки, но опять Осуждены идти всё мимо, мимо. Как мальчик, игры позабыв свои, Следит порой за девичьим купаньем И, ничего не зная о любви, Все ж мучится таинственным желаньем; Как некогда в разросшихся хвощах Ревела от сознания бессилья Тварь скользкая, почуя на плечах Еще не появившиеся крылья; Так век за веком — скоро ли, Господь? — Под скальпелем природы и искусства Кричит наш дух, изнемогает плоть, Рождая орган для шестого чувства.
Среди бесчисленных светил
Николай Степанович Гумилев
Среди бесчисленных светил Я вольно выбрал мир наш строгий И в этом мире полюбил Одни весёлые дороги. Когда тревога и тоска Мне тайно в душу проберётся, Я вглядываюсь в облака, Пока душа не улыбнётся. И если мне порою сон О милой родине приснится, Я так безмерно удивлён, Что сердце начинает биться. Ведь это было так давно И где-то там, за небесами. Куда мне плыть — не всё ль равно, И под какими парусами?
Старые усадьбы
Николай Степанович Гумилев
Дома косые, двухэтажные, И тут же рига, скотный двор, Где у корыта гуси важные Ведут немолчный разговор. В садах настурции и розаны, В прудах зацветших караси, — Усадьбы старые разбросаны По всей таинственной Руси. Порою в полдень льётся по лесу Неясный гул, невнятный крик, И угадать нельзя по голосу, То человек иль лесовик. Порою крестный ход и пение, Звонят во все колокола, Бегут, — то значит, по течению В село икона приплыла. Русь бредит Богом, красным пламенем, Где видно ангелов сквозь дым… Они ж покорно верят знаменьям, Любя своё, живя своим. Вот, гордый новою поддёвкою, Идет в гостиную сосед. Поникнув русою головкою, С ним дочка — восемнадцать лет. — «Моя Наташа бесприданница, Но не отдам за бедняка». — И ясный взор её туманится, Дрожа, сжимается рука. — «Отец не хочет… нам со свадьбою Опять придется погодить». — Да что! В пруду перед усадьбою Русалкам бледным плохо ль жить? В часы весеннего томления И пляски белых облаков Бывают головокружения У девушек и стариков. Но старикам — золотоглавые, Святые, белые скиты, А девушкам — одни лукавые Увещеванья пустоты. О, Русь, волшебница суровая, Повсюду ты своё возьмёшь. Бежать? Но разве любишь новое Иль без тебя да проживёшь? И не расстаться с амулетами, Фортуна катит колесо, На полке, рядом с пистолетами, Барон Брамбеус и Руссо.
Франции
Николай Степанович Гумилев
Франция, на лик твой просветлённый Я ещё, ещё раз обернусь, И как в омут погружусь бездонный В дикую мою, родную Русь. Ты была ей дивною мечтою, Солнцем стольких несравненных лет, Но назвать тебя своей сестрою, Вижу, вижу, было ей не след. Только небо в заревых багрянцах Отразило пролитую кровь, Как во всех твоих республиканцах Пробудилось рыцарское вновь. Вышли кто за что: один — чтоб в море Флаг трёхцветный вольно пробегал, А другой — за дом на косогоре, Где ещё ребенком он играл; Тот — чтоб милой в память их разлуки Принесли «Почётный легион», Этот — так себе, почти от скуки, И средь них отважнейшим был он! Мы собрались, там поклоны клали, Ангелы нам пели с высоты, А бежали — женщин обижали, Пропивали ружья и кресты. Ты прости нам, смрадным и незрячим, До конца униженным, прости! Мы лежим на гноище и плачем, Не желая Божьего пути. В каждом, словно саблей исполина, Надвое душа рассечена, В каждом дьявольская половина Радуется, что она сильна. Вот, ты кличешь: — «Где сестра Россия, Где она, любимая всегда?» Посмотри наверх: в созвездьи Змия Загорелась новая звезда.
Второй год
Николай Степанович Гумилев
И год второй к концу склоняется, Но так же реют знамена, И так же буйно издевается Над нашей мудростью война. Вслед за её крылатым гением, Всегда играющим вничью, С победной музыкой и пением Войдут войска в столицу. Чью? И сосчитают ли потопленных Во время трудных переправ, Забытых на полях потоптанных, И громких в летописи слав? Иль зори будущие, ясные Увидят мир таким, как встарь, Огромные гвоздики красные И на гвоздиках спит дикарь; Чудовищ слышны рёвы лирные, Вдруг хлещут бешено дожди, И всё затягивают жирные Светло-зелёные хвощи. Не всё ль равно? Пусть время катится, Мы поняли тебя, земля! Ты только хмурая привратница У входа в Божии Поля.
Смерть
Николай Степанович Гумилев
Есть так много жизней достойных, Но одна лишь достойна смерть, Лишь под пулями в рвах спокойных Веришь в знамя господне, твердь. И за это знаешь так ясно, Что в единственный, строгий час, В час, когда, словно облак красный, Милый день уплывет из глаз, Свод небесный будет раздвинут Пред душою, и душу ту Белоснежные кони ринут В ослепительную высоту. Там начальник в ярком доспехе, В грозном шлеме звездных лучей, И к старинной, бранной потехе Огнекрылых зов трубачей. Но и здесь на земле не хуже Та же смерть — ясна и проста: Здесь товарищ над павшим тужит И целует его в уста. Здесь священник в рясе дырявой Умиленно поет псалом, Здесь играют марш величавый Над едва заметным холмом.
Священные плывут и тают ночи
Николай Степанович Гумилев
Священные плывут и тают ночи, Проносятся эпические дни, И смерти я заглядываю в очи, В зелёные, болотные огни. Она везде — и в зареве пожара, И в темноте, нежданна и близка, То на коне венгерского гусара, А то с ружьём тирольского стрелка. Но прелесть ясная живёт в сознанье, Что хрупки так оковы бытия, Как будто женственно всё мирозданье, И управляю им всецело я. Когда промчится вихрь, заплещут воды, Зальются птицы в чаяньи зари, То слышится в гармонии природы Мне музыка Ирины Энери. Весь день томясь от непонятной жажды И облаков следя крылатый рой, Я думаю: «Карсавина однажды, Как облако, плясала предо мной». А ночью в небе древнем и высоком Я вижу записи судеб моих И ведаю, что обо мне, далёком, Звенит Ахматовой сиренный стих. Так не умею думать я о смерти, И всё мне грезятся, как бы во сне, Те женщины, которые бессмертье Моей души доказывают мне.
Пятистопные ямбы
Николай Степанович Гумилев
Я помню ночь, как черную наяду, В морях под знаком Южного Креста. Я плыл на юг; могучих волн громаду Взрывали мощно лопасти винта, И встречные суда, очей отраду, Брала почти мгновенно темнота. О, как я их жалел, как было странно Мне думать, что они идут назад И не остались в бухте необманной, Что Дон-Жуан не встретил Донны Анны, Что гор алмазных не нашел Синдбад И Вечный Жид несчастней во сто крат. Но проходили месяцы, обратно Я плыл и увозил клыки слонов, Картины абиссинских мастеров, Меха пантер — мне нравились их пятна — И то, что прежде было непонятно, Презренье к миру и усталость снов. Я молод был, был жаден и уверен, Но дух земли молчал, высокомерен, И умерли слепящие мечты, Как умирают птицы и цветы. Теперь мой голос медлен и размерен, Я знаю, жизнь не удалась… и ты. Ты, для кого искал я на Леванте Нетленный пурпур королевских мантий, Я проиграл тебя, как Дамаянти Когда-то проиграл безумный Наль. Взлетели кости, звонкие, как сталь, Упали кости — и была печаль. Сказала ты, задумчивая, строго: «Я верила, любила слишком много, А ухожу, не веря, не любя, И пред лицом всевидящего Бога, Быть может, самое себя губя, Навек я отрекаюсь от тебя». Твоих волос не смел поцеловать я, Ни даже сжать холодных, тонких рук, Я сам себе был гадок, как паук, Меня пугал и мучил каждый звук, И ты ушла, в простом и темном платье, Похожая на древнее распятье. То лето было грозами полно, Жарой и духотою небывалой, Такой, что сразу делалось темно И сердце биться вдруг переставало, В полях колосья сыпали зерно, И солнце даже в полдень было ало. И в реве человеческой толпы, В гуденье проезжающих орудий, В немолчном зове боевой трубы Я вдруг услышал песнь моей судьбы И побежал, куда бежали люди, Покорно повторяя: буди, буди. Солдаты громко пели, и слова Невнятны были, сердце их ловило: «Скорей вперед! Могила, так могила! Нам ложем будет свежая трава, А пологом — зеленая листва, Союзником — архангельская сила». Так сладко эта песнь лилась, маня, Что я пошел, и приняли меня, И дали мне винтовку и коня, И поле, полное врагов могучих, Гудящих грозно бомб и пуль певучих, И небо в молнийных и рдяных тучах. И счастием душа обожжена С тех самых пор; веселием полна И ясностью, и мудростью; о Боге Со звездами беседует она, Глас Бога слышит в воинской тревоге И Божьими зовет свои дороги. Честнейшую честнейших херувим, Славнейшую славнейших серафим, Земных надежд небесное свершенье Она величит каждое мгновенье И чувствует к простым словам своим Вниманье, милость и благоволенье. Есть на море пустынном монастырь Из камня белого, золотоглавый, Он озарен немеркнущею славой. Туда б уйти, покинув мир лукавый, Смотреть на ширь воды и неба ширь… В тот золотой и белый монастырь!
После победы
Николай Степанович Гумилев
Солнце катится, кудри мои золотя, Я срываю цветы, с ветерком говорю. Почему же не счастлив я, словно дитя, Почему не спокоен, подобно царю? На испытанном луке дрожит тетива, И все шепчет и шепчет сверкающий меч. Он, безумный, еще не забыл острова, Голубые моря нескончаемых сеч. Для кого же теперь вы готовите смерть, Сильный меч и далеко стреляющий лук? Иль не знаете вы — завоевана твердь, К нам склонилась земля, как союзник и друг; Все моря целовали мои корабли, Мы почтили сраженьями все берега. Неужели за гранью широкой земли И за гранью небес вы узнали врага?
Наступление
Николай Степанович Гумилев
Та страна, что могла быть раем, Стала логовищем огня. Мы четвертый день наступаем, Мы не ели четыре дня. Но не надо яства земного В этот страшный и светлый час, Оттого, что Господне слово Лучше хлеба питает нас. И залитые кровью недели Ослепительны и легки. Надо мною рвутся шрапнели, Птиц быстрей взлетают клинки. Я кричу, и мой голос дикий. Это медь ударяет в медь. Я, носитель мысли великой, Не могу, не могу умереть. Словно молоты громовые Или волны гневных морей, Золотое сердце России Мерно бьется в груди моей. И так сладко рядить Победу, Словно девушку, в жемчуга, Проходя по дымному следу Отступающего врага.