Египет
Как картинка из книжки старинной, Услаждавшей мои вечера, Изумрудные эти равнины И раскидистых пальм веера.
И каналы, каналы, каналы, Что несутся вдоль глиняных стен, Орошая Дамьетские скалы Розоватыми брызгами пен.
И такие смешные верблюды, С телом рыб и с головками змей, Как огромные, древние чуда Из глубин пышноцветных морей.
Вот каким ты увидишь Египет В час божественный трижды, когда Солнцем день человеческий выпит И, колдуя, дымится вода.
Это лик благосклонный Изиды Иль мерцанье встающей луны? Неужели хотят пирамиды Посягнуть на покой вышины?
Сфинкс улегся на страже святыни И с улыбкой глядит с высоты, Ожидая гостей из пустыни, О которых не ведаешь ты.
Не обломок старинного крипта, Под твоей зазвеневший ногой, Есть другая душа у Египта И торжественный праздник другой.
Словно пестрая Фата-Моргана, Виден город, над городом свет; Над мечетью султана Гассана Минарет протыкает луну.
На широких и тихих террасах Чешут женщины золото кос, Угощают подруг темноглазых Имбирем и вареньем из роз.
Шейхи молятся, строги и хмуры, И лежит перед ними Коран, Где персидские миниатюры, Словно бабочки сказочных стран.
А поэты скандируют строфы, Развалившись на мягкой софе, Пред кальяном и огненным кофе, Вечерами в прохладных кафе.
Здесь недаром страна сотворила Поговорку, прошедшую мир: — Кто испробовал воду из Нила, Будет вечно стремиться в Каир.
Пусть хозяева здесь — англичане, Пьют вино и играют в футбол, И калифа в высоком Диване Уж не властен святой произвол.
Пусть, но истинный царь над страною Не араб и не белый, а тот, Кто с сохою или с бороною Черных буйволов в поле ведет.
Хоть ютится он в доме из ила, Умирает, как звери, в лесах, Он — любимец священного Нила И его современник — феллах.
Для него ежегодно разливы Этих рыжих всклокоченных вод Затопляют богатые нивы, Где тройную он жатву берет.
И его ограждают пороги Полосой острогрудых камней От нежданной полночной тревоги, От коротких нубийских мечей.
А ведь знает и коршун бессонный: Вся страна — это только река, Окаймленная рамкой зеленой И другой, золотой, из песка.
Если аист задумчивый близко Поселится на поле твоем, Напиши по-английски записку И ему привяжи под крылом.
И весной на листе эвкалипта, Если аист вернется назад, Ты получишь привет из Египта От веселых феллашских ребят.
Похожие по настроению
Нефертити
Евгений Александрович Евтушенко
Как ни крутите, ни вертите, существовала Нефертити. Она когда-то в мире оном жила с каким-то фараоном, но даже если с ним лежала, она векам принадлежала. И он испытывал страданья от видимости обладанья. Носил он важно облаченья. Произносил он обличенья. Он укреплял свои устои, но, как заметил Авиценна, в природе рядом с красотою любая власть неполноценна. И фараона мучил комплекс неполноценности… Он комкал салфетку мрачно за обедом, когда раздумывал об этом. Имел он войско, колесницы, ну а она — глаза, ресницы, и лоб, звездами озарённый, и шеи выгиб изумлённый. Когда они в носилках плыли, то взгляды всех глазевших были обращены, как по наитью, не к фараону, к Нефeртити. Был фараон угрюмым в ласке и допускал прямые грубости, поскольку чуял хрупкость власти в сравненье с властью этой хрупкости. А сфинксы медленно выветривались, и веры мертвенно выверивались, но сквозь идеи и событья сквозь всё, в чём время обманулось, тянулась шея Нефертити и к нам сегодня дотянулась. Она — в мальчишеском наброске и у монтажницы на брошке. Она кого-то очищает, не приедаясь, не тускнея, — и кто-то снова ощущает неполноценность рядом с нею. Мы с вами часто вязнем в быте… А Нефeртити? Нефертити сквозь быт, событья, лица, даты всё так же тянется куда-то… Как ни крутите ни вертите, но существует Нефертити.
Храм солнца
Иван Алексеевич Бунин
Шесть золотистых мраморных колонн, Безбрежная зеленая долина, Ливан в снегу и неба синий склон. Я видел Нил и Сфинкса-исполина, Я видел пирамиды: ты сильней, Прекрасней, допотопная руина! Там глыбы желто-пепельных камней, Забытые могилы в океане Нагих песков. Здесь радость юных дней. Патриархально-царственные ткани — Снегов и скал продольные ряды — Лежат, как пестрый талес на Ливане. Под ним луга, зеленые сады И сладостный, как горная прохлада, Шум быстрой малахитовой воды. Под ним стоянка первого номада. И пусть она забвенна и пуста: Бессмертным солнцем светит колоннада. В блаженный мир ведут ее врата.
В жарком золоте заката Пирамиды
Иван Алексеевич Бунин
В жарком золоте заката Пирамиды, Вдоль по Нилу, на утеху иностранцам, Шёлком в воду светят парусные лодки И бежит луксорский белый пароход. Это час, когда за Нилом пальмы чётки, И в Каире блещут стёкла алым глянцем, И хедив в ландо катается, и гиды По кофейням отдыхают от господ. А сиреневые дали, — там, на юге, На нубийском диком юге, — мутны, знойны И всё так же миру чужды, заповедны, Как при Хуфу, при Камбизе… Я привёз Лук оттуда и колчан зелёно-медный, Щит из кожи бегемота, дротик стройный, Мех пантеры, сеть заржавленной кольчуги, Но какая мне в них надобность — вопрос.
Цепи башен
Николай Степанович Гумилев
Цепи башен И могил — Дик и страшен Верхний Нил.Солнцем рощи Сожжены, Пальмы мощны И черны.У Нубийца Мрачный взор — Он убийца, Дерзкий вор.Было время — Время гроз, Это племя Поднялось.Верный правде Воин бед, Поднял махди Стяг побед.Чрез овраги И бурьян Шли бродяги В Омдурман.И в Хартуме Он закон Вверил руми, Пал Гордон.Где смеялся Хищный вождь, Проливался Красный дождь.Где он правил Шабаши Он поставил Пустоши.Да кладбища И бе стен, Львов жилища Да гиен.Умер жирный… И опять Пахарь мирный Стал пахать.Пароходы Пенят Нил У Фашоды, Как у вил.Но над местом Гладких вод Пусть безвестный Не заснет.Купы лилий Здесь красны, Не забыли Здесь войны.У нубийца Мрачный взор, Он убийца С давних пор.
Суэцкий канал
Николай Степанович Гумилев
Стаи дней и ночей Надо мной колдовали, Но не знаю светлей, Чем в Суэцком канале,Где идут корабли, Не по морю, по лужам, Посредине земли Караваном верблюжьим.Сколько птиц, сколько птиц Здесь на каменных скатах, Голубых небылиц, Голенастых, зобатых!Виден ящериц рой Золотисто-зеленых, Словно влаги морской Стынут брызги на склонах.Мы кидаем плоды На ходу арапчатам, Что сидят у воды, Подражая пиратам.Арапчата орут Так задорно и звонко, И шипит марабут Нам проклятья вдогонку.А когда на пески Ночь, как коршун, посядет, Задрожат огоньки Впереди нас и сзади;Те красней, чем коралл, Эти зелены, сини… Водяной карнавал В африканской пустыне.С отдаленных холмов, Легким ветром гонимы, Бедуинских костров К нам доносятся дымы.С обвалившихся стен И изгибов канала Слышен хохот гиен, Завыванья шакала.И в ответ пароход, Звезды ночи печаля, Спящей Африке шлет Переливы рояля.
Эзбекие
Николай Степанович Гумилев
Как странно — ровно десять лет прошло С тех пор, как я увидел Эзбекие, Большой каирский сад, луною полной Торжественно в тот вечер освещенный. Я женщиною был тогда измучен, И ни соленый, свежий ветер моря, Ни грохот экзотических базаров, Ничто меня утешить не могло. О смерти я тогда молился Богу И сам ее приблизить был готов. Но этот сад, он был во всем подобен Священным рощам молодого мира: Там пальмы тонкие взносили ветви, Как девушки, к которым Бог нисходит. На холмах, словно вещие друиды, Толпились величавые платаны, И водопад белел во мраке, точно Встающий на дыбы единорог; Ночные бабочки перелетали Среди цветов, поднявшихся высоко, Иль между звезд, — так низко были звезды, Похожие на спелый барбарис. И, помню, я воскликнул: «Выше горя И глубже смерти — жизнь! Прими, Господь, Обет мой вольный: что бы ни случилось, Какие бы печали, униженья Ни выпали на долю мне, не раньше Задумаюсь о легкой смерти я, Чем вновь войду такой же лунной ночью Под пальмы и платаны Эзбекие». Как странно — ровно десять лет прошло, И не могу не думать я о пальмах, И о платанах, и о водопаде, Во мгле белевшем, как единорог. И вдруг оглядываюсь я, заслыша В гуденьи ветра, в шуме дальней речи И в ужасающем молчаньи ночи Таинственное слово — Эзбекие. Да, только десять лет, но, хмурый странник, Я снова должен ехать, должен видеть Моря, и тучи, и чужие лица, Все, что меня уже не обольщает, Войти в тот сад и повторить обет Или сказать, что я его исполнил И что теперь свободен…
Сфинксы над Невой
Вячеслав Всеволодович
Волшба ли ночи белой приманила Вас маревом в полон полярных див, Два зверя-дива из стовратных Фив? Вас бледная ль Изида полонила? Какая тайна вам окаменила Жестоких уст смеющийся извив? Полночных волн немеркнущий разлив Вам радостней ли звезд святого Нила? Так в час, когда томят нас две зари И шепчутся лучами, дея чары, И в небесах меняют янтари,— Как два серпа, подъемля две тиары, Друг другу в очи — девы иль цари — Глядите вы, улыбчивы и яры.
Другие стихи этого автора
Всего: 518Жираф
Николай Степанович Гумилев
Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд, И руки особенно тонки, колени обняв. Послушай: далеко, далеко, на озере Чад Изысканный бродит жираф. Ему грациозная стройность и нега дана, И шкуру его украшает волшебный узор, С которым равняться осмелится только луна, Дробясь и качаясь на влаге широких озер. Вдали он подобен цветным парусам корабля, И бег его плавен, как радостный птичий полет. Я знаю, что много чудесного видит земля, Когда на закате он прячется в мраморный грот. Я знаю веселые сказки таинственных стран Про черную деву, про страсть молодого вождя, Но ты слишком долго вдыхала тяжелый туман, Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя. И как я тебе расскажу про тропический сад, Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав… — Ты плачешь? Послушай… далёко, на озере Чад Изысканный бродит жираф.
Волшебная скрипка
Николай Степанович Гумилев
Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка, Не проси об этом счастье, отравляющем миры, Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка, Что такое темный ужас начинателя игры! Тот, кто взял ее однажды в повелительные руки, У того исчез навеки безмятежный свет очей, Духи ада любят слушать эти царственные звуки, Бродят бешеные волки по дороге скрипачей. Надо вечно петь и плакать этим струнам, звонким струнам, Вечно должен биться, виться обезумевший смычок, И под солнцем, и под вьюгой, под белеющим буруном, И когда пылает запад и когда горит восток. Ты устанешь и замедлишь, и на миг прервется пенье, И уж ты не сможешь крикнуть, шевельнуться и вздохнуть, — Тотчас бешеные волки в кровожадном исступленьи В горло вцепятся зубами, встанут лапами на грудь. Ты поймешь тогда, как злобно насмеялось все, что пело, В очи глянет запоздалый, но властительный испуг. И тоскливый смертный холод обовьет, как тканью, тело, И невеста зарыдает, и задумается друг. Мальчик, дальше! Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ! Но я вижу — ты смеешься, эти взоры — два луча. На, владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза чудовищ И погибни славной смертью, страшной смертью скрипача!
Шестое чувство
Николай Степанович Гумилев
Прекрасно в нас влюбленное вино И добрый хлеб, что в печь для нас садится, И женщина, которою дано, Сперва измучившись, нам насладиться. Но что нам делать с розовой зарей Над холодеющими небесами, Где тишина и неземной покой, Что делать нам с бессмертными стихами? Ни съесть, ни выпить, ни поцеловать. Мгновение бежит неудержимо, И мы ломаем руки, но опять Осуждены идти всё мимо, мимо. Как мальчик, игры позабыв свои, Следит порой за девичьим купаньем И, ничего не зная о любви, Все ж мучится таинственным желаньем; Как некогда в разросшихся хвощах Ревела от сознания бессилья Тварь скользкая, почуя на плечах Еще не появившиеся крылья; Так век за веком — скоро ли, Господь? — Под скальпелем природы и искусства Кричит наш дух, изнемогает плоть, Рождая орган для шестого чувства.
Среди бесчисленных светил
Николай Степанович Гумилев
Среди бесчисленных светил Я вольно выбрал мир наш строгий И в этом мире полюбил Одни весёлые дороги. Когда тревога и тоска Мне тайно в душу проберётся, Я вглядываюсь в облака, Пока душа не улыбнётся. И если мне порою сон О милой родине приснится, Я так безмерно удивлён, Что сердце начинает биться. Ведь это было так давно И где-то там, за небесами. Куда мне плыть — не всё ль равно, И под какими парусами?
Старые усадьбы
Николай Степанович Гумилев
Дома косые, двухэтажные, И тут же рига, скотный двор, Где у корыта гуси важные Ведут немолчный разговор. В садах настурции и розаны, В прудах зацветших караси, — Усадьбы старые разбросаны По всей таинственной Руси. Порою в полдень льётся по лесу Неясный гул, невнятный крик, И угадать нельзя по голосу, То человек иль лесовик. Порою крестный ход и пение, Звонят во все колокола, Бегут, — то значит, по течению В село икона приплыла. Русь бредит Богом, красным пламенем, Где видно ангелов сквозь дым… Они ж покорно верят знаменьям, Любя своё, живя своим. Вот, гордый новою поддёвкою, Идет в гостиную сосед. Поникнув русою головкою, С ним дочка — восемнадцать лет. — «Моя Наташа бесприданница, Но не отдам за бедняка». — И ясный взор её туманится, Дрожа, сжимается рука. — «Отец не хочет… нам со свадьбою Опять придется погодить». — Да что! В пруду перед усадьбою Русалкам бледным плохо ль жить? В часы весеннего томления И пляски белых облаков Бывают головокружения У девушек и стариков. Но старикам — золотоглавые, Святые, белые скиты, А девушкам — одни лукавые Увещеванья пустоты. О, Русь, волшебница суровая, Повсюду ты своё возьмёшь. Бежать? Но разве любишь новое Иль без тебя да проживёшь? И не расстаться с амулетами, Фортуна катит колесо, На полке, рядом с пистолетами, Барон Брамбеус и Руссо.
Франции
Николай Степанович Гумилев
Франция, на лик твой просветлённый Я ещё, ещё раз обернусь, И как в омут погружусь бездонный В дикую мою, родную Русь. Ты была ей дивною мечтою, Солнцем стольких несравненных лет, Но назвать тебя своей сестрою, Вижу, вижу, было ей не след. Только небо в заревых багрянцах Отразило пролитую кровь, Как во всех твоих республиканцах Пробудилось рыцарское вновь. Вышли кто за что: один — чтоб в море Флаг трёхцветный вольно пробегал, А другой — за дом на косогоре, Где ещё ребенком он играл; Тот — чтоб милой в память их разлуки Принесли «Почётный легион», Этот — так себе, почти от скуки, И средь них отважнейшим был он! Мы собрались, там поклоны клали, Ангелы нам пели с высоты, А бежали — женщин обижали, Пропивали ружья и кресты. Ты прости нам, смрадным и незрячим, До конца униженным, прости! Мы лежим на гноище и плачем, Не желая Божьего пути. В каждом, словно саблей исполина, Надвое душа рассечена, В каждом дьявольская половина Радуется, что она сильна. Вот, ты кличешь: — «Где сестра Россия, Где она, любимая всегда?» Посмотри наверх: в созвездьи Змия Загорелась новая звезда.
Второй год
Николай Степанович Гумилев
И год второй к концу склоняется, Но так же реют знамена, И так же буйно издевается Над нашей мудростью война. Вслед за её крылатым гением, Всегда играющим вничью, С победной музыкой и пением Войдут войска в столицу. Чью? И сосчитают ли потопленных Во время трудных переправ, Забытых на полях потоптанных, И громких в летописи слав? Иль зори будущие, ясные Увидят мир таким, как встарь, Огромные гвоздики красные И на гвоздиках спит дикарь; Чудовищ слышны рёвы лирные, Вдруг хлещут бешено дожди, И всё затягивают жирные Светло-зелёные хвощи. Не всё ль равно? Пусть время катится, Мы поняли тебя, земля! Ты только хмурая привратница У входа в Божии Поля.
Смерть
Николай Степанович Гумилев
Есть так много жизней достойных, Но одна лишь достойна смерть, Лишь под пулями в рвах спокойных Веришь в знамя господне, твердь. И за это знаешь так ясно, Что в единственный, строгий час, В час, когда, словно облак красный, Милый день уплывет из глаз, Свод небесный будет раздвинут Пред душою, и душу ту Белоснежные кони ринут В ослепительную высоту. Там начальник в ярком доспехе, В грозном шлеме звездных лучей, И к старинной, бранной потехе Огнекрылых зов трубачей. Но и здесь на земле не хуже Та же смерть — ясна и проста: Здесь товарищ над павшим тужит И целует его в уста. Здесь священник в рясе дырявой Умиленно поет псалом, Здесь играют марш величавый Над едва заметным холмом.
Священные плывут и тают ночи
Николай Степанович Гумилев
Священные плывут и тают ночи, Проносятся эпические дни, И смерти я заглядываю в очи, В зелёные, болотные огни. Она везде — и в зареве пожара, И в темноте, нежданна и близка, То на коне венгерского гусара, А то с ружьём тирольского стрелка. Но прелесть ясная живёт в сознанье, Что хрупки так оковы бытия, Как будто женственно всё мирозданье, И управляю им всецело я. Когда промчится вихрь, заплещут воды, Зальются птицы в чаяньи зари, То слышится в гармонии природы Мне музыка Ирины Энери. Весь день томясь от непонятной жажды И облаков следя крылатый рой, Я думаю: «Карсавина однажды, Как облако, плясала предо мной». А ночью в небе древнем и высоком Я вижу записи судеб моих И ведаю, что обо мне, далёком, Звенит Ахматовой сиренный стих. Так не умею думать я о смерти, И всё мне грезятся, как бы во сне, Те женщины, которые бессмертье Моей души доказывают мне.
Пятистопные ямбы
Николай Степанович Гумилев
Я помню ночь, как черную наяду, В морях под знаком Южного Креста. Я плыл на юг; могучих волн громаду Взрывали мощно лопасти винта, И встречные суда, очей отраду, Брала почти мгновенно темнота. О, как я их жалел, как было странно Мне думать, что они идут назад И не остались в бухте необманной, Что Дон-Жуан не встретил Донны Анны, Что гор алмазных не нашел Синдбад И Вечный Жид несчастней во сто крат. Но проходили месяцы, обратно Я плыл и увозил клыки слонов, Картины абиссинских мастеров, Меха пантер — мне нравились их пятна — И то, что прежде было непонятно, Презренье к миру и усталость снов. Я молод был, был жаден и уверен, Но дух земли молчал, высокомерен, И умерли слепящие мечты, Как умирают птицы и цветы. Теперь мой голос медлен и размерен, Я знаю, жизнь не удалась… и ты. Ты, для кого искал я на Леванте Нетленный пурпур королевских мантий, Я проиграл тебя, как Дамаянти Когда-то проиграл безумный Наль. Взлетели кости, звонкие, как сталь, Упали кости — и была печаль. Сказала ты, задумчивая, строго: «Я верила, любила слишком много, А ухожу, не веря, не любя, И пред лицом всевидящего Бога, Быть может, самое себя губя, Навек я отрекаюсь от тебя». Твоих волос не смел поцеловать я, Ни даже сжать холодных, тонких рук, Я сам себе был гадок, как паук, Меня пугал и мучил каждый звук, И ты ушла, в простом и темном платье, Похожая на древнее распятье. То лето было грозами полно, Жарой и духотою небывалой, Такой, что сразу делалось темно И сердце биться вдруг переставало, В полях колосья сыпали зерно, И солнце даже в полдень было ало. И в реве человеческой толпы, В гуденье проезжающих орудий, В немолчном зове боевой трубы Я вдруг услышал песнь моей судьбы И побежал, куда бежали люди, Покорно повторяя: буди, буди. Солдаты громко пели, и слова Невнятны были, сердце их ловило: «Скорей вперед! Могила, так могила! Нам ложем будет свежая трава, А пологом — зеленая листва, Союзником — архангельская сила». Так сладко эта песнь лилась, маня, Что я пошел, и приняли меня, И дали мне винтовку и коня, И поле, полное врагов могучих, Гудящих грозно бомб и пуль певучих, И небо в молнийных и рдяных тучах. И счастием душа обожжена С тех самых пор; веселием полна И ясностью, и мудростью; о Боге Со звездами беседует она, Глас Бога слышит в воинской тревоге И Божьими зовет свои дороги. Честнейшую честнейших херувим, Славнейшую славнейших серафим, Земных надежд небесное свершенье Она величит каждое мгновенье И чувствует к простым словам своим Вниманье, милость и благоволенье. Есть на море пустынном монастырь Из камня белого, золотоглавый, Он озарен немеркнущею славой. Туда б уйти, покинув мир лукавый, Смотреть на ширь воды и неба ширь… В тот золотой и белый монастырь!
После победы
Николай Степанович Гумилев
Солнце катится, кудри мои золотя, Я срываю цветы, с ветерком говорю. Почему же не счастлив я, словно дитя, Почему не спокоен, подобно царю? На испытанном луке дрожит тетива, И все шепчет и шепчет сверкающий меч. Он, безумный, еще не забыл острова, Голубые моря нескончаемых сеч. Для кого же теперь вы готовите смерть, Сильный меч и далеко стреляющий лук? Иль не знаете вы — завоевана твердь, К нам склонилась земля, как союзник и друг; Все моря целовали мои корабли, Мы почтили сраженьями все берега. Неужели за гранью широкой земли И за гранью небес вы узнали врага?
Наступление
Николай Степанович Гумилев
Та страна, что могла быть раем, Стала логовищем огня. Мы четвертый день наступаем, Мы не ели четыре дня. Но не надо яства земного В этот страшный и светлый час, Оттого, что Господне слово Лучше хлеба питает нас. И залитые кровью недели Ослепительны и легки. Надо мною рвутся шрапнели, Птиц быстрей взлетают клинки. Я кричу, и мой голос дикий. Это медь ударяет в медь. Я, носитель мысли великой, Не могу, не могу умереть. Словно молоты громовые Или волны гневных морей, Золотое сердце России Мерно бьется в груди моей. И так сладко рядить Победу, Словно девушку, в жемчуга, Проходя по дымному следу Отступающего врага.