Твердый марш
Восемь командиров РККА врезывались ветру в облака. Старшему из равных сорок лет, больше половины — прочим нет. Молоды, упорны, ясный взгляд, всей стране защита — первый ряд. Небо наклонилось и само вслед за ними рвалось в комсомол. Поднималась плесень от болот,— ей корабль навстречу вел пилот. Выше, выше, выше — день был сер — восемь командиров СССР. Если рявкнул гром бы вражьих жерл, стал бы тверд, как ромбы, ихний взор. Если крест фашистский в небесах, влет вираж крутой бы описал. Но воздушной ямы тишь да мгла их рукою мертвой стерегла. Вплоть затянут полог тучевой, за дождем не видно ничего. Красных звезд не видно на крыле. Крепких рук не слышно на руле. Хоронили рядом с гробом гроб. Прислонились разом к ромбу ромб… Но слезой бессильной их смерть не смажь. Выше, выше, выше в тучи марш! Накренилось небо к ним само: «Кто на смену старшим — в комсомол?»
Похожие по настроению
Шли на приступ. Прямо в грудь…
Александр Александрович Блок
Шли на приступ. Прямо в грудь Штык наточенный направлен. Кто-то крикнул: «Будь прославлен!» Кто-то шепчет: «Не забудь!» Рядом пал, всплеснув руками, И над ним сомкнулась рать. Кто-то бьется под ногами, Кто — не время вспоминать… Только в памяти веселой Где-то вспыхнула свеча. И прошли, стопой тяжелой Тело теплое топча… Ведь никто не встретит старость — Смерть летит из уст в уста… Высоко пылает ярость, Даль кровавая пуста… Что же! громче будет скрежет, Слаще боль и ярче смерть! И потом — земля разнежит Перепуганную твердь.Январь 1905
Космонавту
Александр Твардовский
Когда аэродромы отступленья Под Ельней, Вязьмой иль самой Москвой Впервые новичкам из пополненья Давали старт на вылет боевой, – Прости меня, разведчик мирозданья, Чьим подвигом в веках отмечен век, – Там тоже, отправляясь на заданье, В свой космос хлопцы делали разбег. И пусть они взлетали не в ракете, И не сравнить с твоею высоту, Но и в своем фанерном драндулете За ту же вырывалися черту. За ту черту земного притяженья, Что ведает солдат перед броском, За грань того особого мгновенья, Что жизнь и смерть вмещает целиком. И может быть, не меньшею отвагой Бывали их сердца наделены, Хоть ни оркестров, ни цветов, ни флагов Не стоил подвиг в будний день войны. Но не затем той памяти кровавой Я нынче вновь разматываю нить, Чтоб долею твоей всемирной славы И тех героев как бы оделить. Они горды, они своей причастны Особой славе, принятой в бою, И той одной, суровой и безгласной, Не променяли б даже на твою. Но кровь одна, и вы – родные братья, И не в долгу у старших младший брат. Я лишь к тому, что всей своею статью Ты так похож на тех моих ребят. И выправкой, и складкой губ, и взглядом, И этой прядкой на вспотевшем лбу… Как будто миру – со своею рядом – Их молодость представил и судьбу. Так сохранилась ясной и нетленной, Так отразилась в доблести твоей И доблесть тех, чей день погас бесценный Во имя наших и грядущих дней.
Марш
Федор Сологуб
Барабаны, не бейте слишком громко, — Громки будут отважные дела. О них отдалённые вспомнят потомки В те дни, когда жизнь засияет, светла. Вспомнят угрозы нового Атиллы И дикую злобу прусских юнкеров, Вспомнят, как Россия дружно отразила Движущийся лес стальных штыков. Вспомнят, как после славной победы Нация стала союзом племён И бодро позабыла минувшие беды, Как приснившийся ночью тяжёлый сон.
Они сражаются в полях
Игорь Северянин
Они сражаются в полях, Все позабывшие в боях, Не забывая лишь о том, Что где-то есть родимый дом, Что дома ждет, тоскуя, мать И не устанет вечно ждать, Что плачет милая жена, В такие дни всегда верна, И дети резвою гурьбой Играют беззаботно «в бой». Они сражаются в полях, Сегодня — люди, завтра — прах, Они отстаивают нас, Но кто из них свой знает час? А если б знать!.. А если б знать, Тогда нельзя душой пылать: Ужасно заряжать ружье, Провидя близкое свое… Неумертвимые в мечтах, Они сражаются в полях!
Бури-вьюги, вихри-ветры вас взлелеяли…
Марина Ивановна Цветаева
Бури-вьюги, вихри-ветры вас взлелеяли, А останетесь вы в песне — белы-лебеди! Знамя, шитое крестами, в саван выцвело. А и будет ваша память — белы-рыцари. И никто из вас, сынки! — не воротится. А ведет ваши полки — Богородица!
Летели на фронт самолеты
Михаил Исаковский
Летели на фронт самолеты, Над полем закат догорал. И пели бойцы на привале, Как сокол в бою умирал. Бесстрашно он бился с врагами За счастье советской земли, Но грудь ему пулей пронзили, Но крылья ему подожгли. И раненый сокол воскликнул: — Пусть я погибаю в бою,— Они дорогою ценою Заплатят за гибель мою! И ринул на вражьи гнездовья Два жарко горящих крыла. Его соколиная гибель Всю землю кругом потрясла. Спалил он разбойную нечисть, Развеял, как пепел и дым, Последним движением сердца, Последним дыханьем своим. Летели на фронт самолеты, Над полем закат догорал. И пели бойцы на привале, Как сокол в бою умирал.
Вечер (За тридцать лет я плугом ветерана)
Николай Степанович Гумилев
За тридцать лет я плугом ветерана Провел ряды неисчислимых гряд, Но старых ран рубцы еще горят И умирать еще как будто рано.Вот почему в полях Медиалана Люблю грозы воинственный раскат: В тревоге облаков я слушать рад Далекий гул небесного тарана.Темнеет день, слышнее кровь и грай, Со всех сторон шумит дремучий край, Где залегли зловещие драконы. В провалы туч, в зияющий излом За медленными зовами углом легионы
На аэродраме Орли…
Роберт Иванович Рождественский
Ровный клочок земли, слабенькая трава. Аэродром Орли. Мы улетаем в два. Обычная толчея. Прощай, страна Марианн!.. Вот ожидает семья рейса на Монреаль. Монашки гуськом идут – качается связка книг. Скоро и нам... Но тут женский голос возник. Я ощутил его сразу и навсегда. Плыл он из ничего! Падал он в никуда! Как шелестенье птах, как долгожданный взгляд... Дикторша?! Разве так дикторы говорят?.. Вслушайся! Рассуди – как я это стерплю?!. Так говорят: прости Так говорят: люблю!.. Я во французском – профан, но сердце перевело. Я чувствую, что пропал! Мне боязно и тепло!.. Голос – полночный гимн, медленный будто степь. Шёпотом жарким таким любимых зовут в постель! Он – как бедра изгиб. Он – как в сердце ножом... Братцы! А я погиб! Хлопчики! Я пошёл... Сам не знаю, куда голос меня зовёт... А друг говорит: «Балда! Объявлено – наш самолёт...»
Зенитчики
Сергей Владимирович Михалков
Слышен рокот Самолёта. В нашем небе Бродит кто-то На огромной высоте, В облаках И в темноте. Но безлунными ночами, От зари и до зари, Небо щупают лучами Боевые фонари. Тяжело лететь пилоту — Луч мешает самолёту, А с земли Навстречу гулу Поднимают пушки дула: Если враг — Он будет сбит! Если друг — Пускай летит!
Марш — оборона
Владимир Владимирович Маяковский
Семнадцать и двадцать нам только и лет. Придется нам драться, хотим или нет. Раз! два! раз! два! Вверх го- ло- ва! Антантовы цуцики ждут грызни. Маршал Пилсудский шпорой звенит. Дом, труд, хлеб нив о- бо- ро- ни! Дунули газом, и парень погас. Эх, кабы сразу противогаз! Раз! два! шаг, ляг! Твер- же шаг в шаг! Храбрость хвалимую — в сумку положь! Хитрую химию, ученый, даешь! Гром рот, ать, два! Впе- ред, брат- ва! Ветром надуло фабричную гарь. Орудует Тула — советский пушкарь. Раз! два! раз! два! Вверх го- ло- ва! Выгладь да выровняй шрапнельный стакан! Дисциплинированней стань у станка. Дом, труд, хлеб нив о- бо- ро- ни! Не пехотинцы мы — прямо от сохи взмоет нас птицами Осоавиахим! Раз! два! шаг, ляг! Твер- же шаг в шаг! Войной — буржуи прутся, к лету, к зиме ль смахнет их революция с ихних земель. Гром рот, ать, два! Впе- ред, брат- ва!
Другие стихи этого автора
Всего: 93Что такое счастье
Николай Николаевич Асеев
Что такое счастье? Соучастье в добрых человеческих делах, в жарком вздохе разделенной страсти, в жарком хлебе, собранном в полях. Да, но разве только в этом счастье? А для нас, детей своей поры, овладевших над природой властью, разве не в полетах сквозь миры?! Безо всякой платы и доплаты, солнц толпа, взвивайся и свети, открывайтесь, звездные палаты, простирайтесь, млечные пути! Отменяя летоисчисленье, чтобы счастье с горем не смешать, преодолевая смерть и тленье, станем вечной свежестью дышать. Воротясь обратно из зазвездья и в слезах целуя землю-мать, мы начнем последние известья из глубин вселенной принимать. Вот такое счастье по плечу нам — мыслью осветить пространства те, чтобы мир предстал живым и юным, а не страшным мраком в пустоте.
Мозг извилист, как грецкий орех
Николай Николаевич Асеев
Мозг извилист, как грецкий орех, когда снята с него скорлупа; с тростником пересохнувших рек схожи кисти рук и стопа… Мы росли, когда день наш возник, когда волны взрывали песок; мы взошли, как орех и тростник, и гордились, что день наш высок. Обнажи этот мозг, покажи, что ты не был безмолвен и хром, когда в мире сверкали ножи и свирепствовал пушечный гром. Докажи, что слова — не вода, времена — не иссохший песок, что высокая зрелость плода в человечий вместилась висок. Чтобы голос остался твой цел, пусть он станет отзывчивей всех, чтобы ветер в костях твоих пел, как в дыханье — тростник и орех.
Марш Буденного
Николай Николаевич Асеев
С неба полуденного жара не подступи, конная Буденного раскинулась в степи. Не сынки у маменек в помещичьем дому, выросли мы в пламени, в пороховом дыму. И не древней славою наш выводок богат — сами литься лавою учились на врага. Пусть паны не хвастают посадкой на скаку,— смелем рысью частою их эскадрон в муку. Будет белым помниться, как травы шелестят, когда несется конница рабочих и крестьян. Все, что мелкой пташкою вьется на пути, перед острой шашкою в сторону лети. Не затеваем бой мы, но, помня Перекоп, всегда храним обоймы для белых черепов. Пусть уздечки звякают памятью о нем,— так растопчем всякую гадину конем. Никто пути пройденного назад не отберет, конная Буденного, армия — вперед!
Вещи
Николай Николаевич Асеев
Вещи — для всего народа, строки — на размер страны, вровень звездам небосвода, в разворот морской волны.И стихи должны такие быть, чтоб взлет, а не шажки, чтоб сказали: «Вот — стихия», а не просто: «Вот — стишки».
Кумач
Николай Николаевич Асеев
Красные зори, красный восход, красные речи у Красных ворот, и красный, на площади Красной, народ. У нас пирогами изба красна, у нас над лугами горит весна. И красный кумач на клиньях рубах, и сходим с ума о красных губах. И в красном лесу бродит красный зверь. И в эту красу прошумела смерть. Нас толпами сбили, согнали в ряды, мы красные в небо врубили следы. За дулами дула, за рядом ряд, и полымем сдуло царей и царят. Не прежнею спесью наш разум строг, но новые песни все с красных строк. Гляди ж, дозирая, веков Калита: вся площадь до края огнем налита! Краснейте же, зори, закат и восход, краснейте же, души, у Красных ворот! Красуйся над миром, мой красный народ!
Контратака
Николай Николаевич Асеев
Стрелок следил во все глаза за наступленьем неприятеля, а на винтовку стрекоза крыло хрустальное приладила. И разобрал пехоту смех на странные природы действия,— при обстоятельствах при всех блистающей, как в годы детские. И вот — сама шагай, нога,— так в наступленье цепи хлынули, и откатилась тень врага назад обломанными крыльями. И грянул сверху бомбовоз, и батареи зев разинули — за синь небес, за бархат роз, за счастья крылья стрекозиные.
Когда приходит в мир великий ветер
Николай Николаевич Асеев
Когда приходит в мир великий ветер, против него встает, кто в землю врос, кто никуда не движется на свете, чуть пригибаясь под напором гроз. Неутомимый, яростный, летящий, валя и разметая бурелом, он пред стеной глухой дремучей чащи сникает перетруженным крылом. И, не смирившись с тишиной постылой, но и не смогши бушевать при ней, ослабевает ветер от усилий, упавши у разросшихся корней. Но никакому не вместить участью того, что в дар судьба ему дала: его великолепное несчастье, его незавершенные дела.
Когда земное склонит лень
Николай Николаевич Асеев
Когда земное склонит лень, выходит с тенью тени лань, с ветвей скользит, белея, лунь, волну сердито взроет линь, И чей-то стан колеблет стон, то, может, пан, а может, пень… Из тины тень, из сини сон, пока на Дон не ляжет день. А коса твоя — осени сень,— ты звездам приходишься родственницей.
Как желтые крылья иволги
Николай Николаевич Асеев
Как желтые крылья иволги, как стоны тяжелых выпей, ты песню зажги и вымолви и сердце тоскою выпей! Ведь здесь — как подарок царский — так светится солнце кротко нам, а там — огневое, жаркое шатром над тобой оботкано. Vсплыву на заревой дреме по утренней синей пустыне, и — нету мне мужества, кроме того, что к тебе не остынет. Но в гор голубой оправе все дали вдруг станут отверстыми и нечему сна исправить, обросшего злыми верстами. У облак темнеют лица, а слезы, ты знаешь, солены ж как! В каком мне небе залиться, сестрица моя Аленушка?
Июнь
Николай Николаевич Асеев
Что выделывают птицы! Сотни радостных рулад, эхо по лесу катится, ели ухом шевелят… Так и этак, так и этак голос пробует певец: «Цици-вити»,— между веток. «Тьори-фьори»,— под конец. Я и сам в зеленой клетке, не роскошен мой уют, но зато мне сосны ветки словно руки подают. В небе — гром наперекат!.. С небом, видимо, не шутки: реактивные свистят, крыльями кося, как утки.
Игра
Николай Николаевич Асеев
За картой убившие карту, всё, чем была юность светла, вы думали: к первому марту я всё проиграю — дотла. Вы думали: в вызове глупом я, жизнь записав на мелок, склонюсь над запахнувшим супом, над завтрашней парой чулок. Неправда! Я глупый, но хитрый. Я больше не стану считать! Я мокрою тряпкою вытру всю запись твою, нищета. Меня не заманишь ты в клерки, хоть сколько заплат ни расти, пусть все мои звезды померкли — я счет им не буду вести. Шептать мне вечно, чуть дыша, шаманье имя Иртыша. В сводящем челюсти ознобе склоняться к телу сонной Оби. А там — еще синеют снеги, светлейшие снега Онеги. Ах, кто, кроме меня, вечор им поведал бы печаль Печоры! Лишь мне в глаза сверкал, мелькал, тучнея тучами, Байкал. И, играя пеною на вале, чьи мне сердце волны волновали? Чьи мне воды губы целовали? И вот на губах моих — пена и соль, и входит волненье, и падает боль, играть мне словами с тобою позволь!
Венгерская песнь
Николай Николаевич Асеев
Простоволосые ивы бросили руки в ручьи. Чайки кричали: «Чьи вы?» Мы отвечали: «Ничьи!» Бьются Перун и Один, в прасини захрипев. мы ж не имеем родин чайкам сложить припев. Так развивайся над прочими, ветер, суровый утонченник, ты, разрывающий клочьями сотни любовей оконченных. Но не умрут глаза — мир ими видели дважды мы,— крикнуть сумеют «назад!» смерти приспешнику каждому. Там, где увяли ивы, где остывают ручьи, чаек, кричащих «чьи вы?», мы обратим в ничьих.