Сегодня
Сегодня — не гиль позабытую разную о том, как кончался какой-то угодник, нет! Новое чудо встречают и празднуют — румяного века живое «сегодня». Грузчик, поднявший смерти куль, взбежавший по неба дрожащему трапу, стоит в ореоле порхающих пуль, святым протянув заскорузлую лапу. Но мне ли томленьем ангельских скрипок завешивать уши шумящего города?- Сегодня раскрашенных ярко криков сплошная сквозь толпы идет когорта. Товарищ — Солнце! Выведи день, играющий всеми мускулами, чтоб в зеркале памяти — прежних дребедень распалась осколками тусклыми. Товарищ — Солнце! Высуши слез влагу, чьей луже душа жадна. Виват! огромному красному флагу, которым небо машет нам!
Похожие по настроению
Сегодня ты на тройке звонкой…
Александр Александрович Блок
Сегодня ты на тройке звонкой Летишь, богач, гусар, поэт, И каждый, проходя сторонкой, Завистливо посмотрит вслед… Но жизнь — проезжая дорога, Неладно, жутко на душе: Здесь всякой праздной голи много Остаться хочет в барыше… Ямщик — будь он в поддевке темной С пером павлиньим напоказ, Будь он мечтой поэта скромной, — Не упускай его из глаз… Задремлешь — и тебя в дремоте Он острым полоснет клинком, Иль на безлюдном повороте К версте прикрутит кушаком, И в час, когда изменит воля, Тебе мигнет издалека В кусте темнеющего поля Лишь бедный светик светляка…6 августа 1910
Июльский день
Андрей Белый
Июльский день: сверкает строго Неовлажненная земля. Неперерывная дорога. Неперерывные поля. А пыльный полудневный пламень Немою глыбой голубой Упал на грудь, как мутный камень, Непререкаемой судьбой. Недаром исструились долы И облака сложились в высь. И каплей теплой и тяжелой, Заговорив, оборвались. С неизъяснимостью бездонной, Молочный, ломкий, молодой, Дробим волною темнолонной, Играет месяц над водой. Недостигаемого бега Недостигаемой волны Неописуемая нега Неизъяснимой глубины.
Первый День поэзии
Евгений Александрович Евтушенко
А первый День поэзии — он был в том перевальном — пятьдесят четвёртом, когда на смену словесам затёртым слова живые встали из могил, а новые великие слова ходить учились, но едва-едва. Тот не взлетел, кто по полу не ползал, и новые слова, в кости тонки, себе носы расквашивали об земь, но вдруг взлетели, сбросив «ползунки»… Был праздник тот придуман Луговским. Хвала тебе, красавец-бровеносец! Поэзия, на приступ улиц бросясь, их размывала шквалом колдовским. Кто временем рождён — рождает время. Цветы, летя, хлестали по лицу, и магазины книжные ревели: «На у-ли-цу!» Я помню, в магазине книжном Симонова сквозь двери люди пёрли напролом, и редкими в то время мокасинами он, растерявшись, хрупанул стеклом. А что у меня было, кроме глотки? Но молодость не ставилась в вину, и я тычком луконинского локтя был вброшен и в эпоху, и в страну. А из толпы, совсем неприручённо, зрачками азиатскими кося, смотрели с любопытством татарчонка безвестной Ахмадулиной глаза. Когда и нам поставят люди памятники, пусть не считают, что мы были — паиньки. В далёкую дофирсовскую эру читали мы и площади, и скверу. Ещё не поклонялись Глазунову, а ждали слова — слова грозового. Карандаши ломались о листочки — студенты, вчетвером ловя слова, записывали с голоса по строчке, и по России шла гулять строфа. Происходило чудо оживанья доверия, рождённого строкой. Поэзию рождает ожиданье поэзии — народом и страной.
Провижу день
Игорь Северянин
Провижу день: в цветах застава. Весна и солнце, и народ В улыбках дев — любовь и слава. Войска окончили поход. Под музыку кавалерийских, И значит щегольских, полков — Чужие лица, как у близких, В лучах расширенных зрачков. Кирасы каски и кокарды, Звяк шпор и сабель среброзлат. Блистательны кавалергарды В светилах элегантных лат. И белоконные гусары Венгерки приспустили с плеч. Героям девы деят чары, Брачуясь радые возлечь… Отрадно в этот день весенний, В народный, музычный, цветной, Не чувствовать былых сомнений Повеселевшею душой. И что еще всегда томило Противоречьями дразня, Теперь так просто, любо, мило, — Вчерашнее — не для меня. Привет победе, людям, маю! Цветам и чувствам молодым! Я мертвецов не воскрешаю, Но ярко радуюсь живым!
В эти дни
Максимилиан Александрович Волошин
И. Эренбургу В эти дни великих шумов ратных И побед, пылающих вдали, Я пленен в пространствах безвозвратных Оголтелой, стынущей земли. В эти дни не спазмой трудных родов Схвачен дух: внутри разодран он Яростью сгрудившихся народов, Ужасом разъявшихся времен. В эти дни нет ни врага, ни брата: Все во мне, и я во всех; одной И одна — тоскою плоть объята И горит сама к себе враждой. В эти дни безвольно мысль томится, А молитва стелется, как дым. В эти дни душа больна одним Искушением — развоплотиться.
Ноябрьский день
Михаил Зенкевич
Чад в мозгу, и в легких никотин — И туман пополз… О, как тяжел ты После льдистых дождевых крестин, День визгливый под пеленкой желтой! Узкий выход белому удушью — Все сирены плачут, и гудки С воем одевают взморье тушью, И трясут дома ломовики. И бесстыдней скрытые от взоров Нечистоты дня в подземный мрак Пожирает чавкающий боров Сточных очистительных клоак. И в тревоге вновь душа томиться, Чтоб себя пред тьмой не обмануть: Золота промытого крупица Не искупит всю дневную муть.
Первый день
Николай Николаевич Асеев
*Было солнце сегодня совершенно не гордо, неумытое встало — и как будто впросонках, просидело весь день в головах у города, копошась, словно мать, у него в волосенках* Так, что даже какой-то из утешенных граждан, осторожно взобравшись на бесстрастный лазури вал, умирая от смелости, беззаветно и дважды об весенний закат свою трубку раскуривал. Но, должно быть, рука его слишком сильно дрожала, слишком горло сжимало и сомненье и страх, и летучая искра мирового пожара изумрудной слезою проплыла в небесах. И, должно быть, на сердце у громадных рабочих было слишком пустынно, что сплошной ураган, закружившись воронкой из разорванных бочек, ничего не коснувшись, покачнул берега. А когда в переулке он улегся, усталый, превратившись в весенний молодой ветерок, солнце вышло на площадь, лик закинувши алый, в мир широкий открывши этот малый мирок. И, грозя глазами, повело по лавкам, по базарам грязи пулеметов лепет. Лишь какой-то колокол одичало рявкал, пробираясь к небу сквозь огонь и пепел.*
Сегодня у берега нашего бросил
Николай Степанович Гумилев
Сегодня у берега нашего бросил Свой якорь досель незнакомый корабль, Мы видели отблески пурпурных весел, Мы слышали смех и бряцание сабль. Тяжелые грузы корицы и перца, Красивые камни и шкуры пантер, Всё, всё, что ласкает надменное сердце, На том корабле нам привез Люцифер. Мы долго не ведали, враг это, друг ли, Но вот капитан его в город вошел, И черные очи горели, как угли, И странные знаки пестрили камзол. За ним мы спешили толпою влюбленной, Смеялись при виде нежданных чудес, Но старый наш патер, святой и ученый, Сказал нам, что это противник небес. Что суд приближается страшный, последний, Что надо молиться для встречи конца… Но мы не поверили в скучные бредни И с гневом прогнали седого глупца. Ушел он в свой домик, заросший сиренью, Со стаею белых своих голубей… А мы отдалися душой наслажденью, Веселым безумьям богатых людей. Мы сделали гостя своим бургомистром — Царей не бывало издавна у нас, — Дивились движеньям красивым и быстрым, И молниям черных, пылающих глаз. Мы строили башни, высоки и гулки, Украсили город, как стены дворца. Остался лишь бедным, в глухом переулке, Сиреневый домик седого глупца. Он враг золотого, роскошного царства, Средь яркого пира — он горестный крик, Он давит нам сердце, лишенный коварства, Влюбленный в безгрешность седой бунтовщик. Довольно печали, довольно томлений! Омоем сердца от последних скорбей! Сегодня пойдем мы и вырвем сирени, Камнями и криком спугнем голубей.
Счастливый день
Николай Алексеевич Заболоцкий
В полумраке увяданья Развернулась, как дуга, Вкруг бревенчатого зданья Копьеносная тайга.День в лесу горяч и долог, Пахнет струганым бревном. В одиночестве геолог Буйно пляшет за окном. Он сегодня в лихорадке Открывателя наук. На него дивится с грядки Ошалевший бурундук. Смотрит зверь на чародея, Как, от мира вдалеке, Он, собою не владея, Пляшет с камешком в руке. Поздно вечером с разведки Возвратится весь отряд, Накомарники и сетки Снова в кучу полетят. Семь здоровых юных глоток Боевой испустят клич И пойдут таскать из лодок Неощипанную дичь. Загорелые, как черти, С картузами набекрень, -Им теперь до самой смерти Не забыть счастливый день.
Эй!
Владимир Владимирович Маяковский
Мокрая, будто ее облизали, толпа. Прокисший воздух плесенью веет. Эй! Россия, нельзя ли чего поновее? Блажен, кто хоть раз смог, хотя бы закрыв глаза, забыть вас, ненужных, как насморк, и трезвых, как нарзан. Вы все такие скучные, точно во всей вселенной нету Капри. А Капри есть. От сияний цветочных весь остров, как женщина в розовом капоре. Помчим поезда к берегам, а берег забудем, качая тела в пароходах. Наоткрываем десятки Америк. В неведомых полюсах вынежим отдых. Смотри, какой ты ловкий, а я — вон у меня рука груба как. Быть может, в турнирах, быть может, в боях я был бы самый искусный рубака. Как весело, сделав удачный удар, смотреть, растопырил ноги как. И вот врага, где предки, туда отправила шпаги логика. А после в огне раззолоченных зал, забыв привычку спанья, всю ночь напролет провести, глаза уткнув в желтоглазый коньяк. И, наконец, ощетинясь, как еж, с похмелья придя поутру, неверной любимой грозить, что убьешь и в море выбросишь труп. Сорвем ерунду пиджаков и манжет, крахмальные груди раскрасим под панцирь, загнем рукоять на столовом ноже, и будем все хоть на день, да испанцы. Чтоб все, забыв свой северный ум, любились, дрались, волновались. Эй! Человек, землю саму зови на вальс! Возьми и небо заново вышей, новые звезды придумай и выставь, чтоб, исступленно царапая крыши, в небо карабкались души артистов.
Другие стихи этого автора
Всего: 93Что такое счастье
Николай Николаевич Асеев
Что такое счастье? Соучастье в добрых человеческих делах, в жарком вздохе разделенной страсти, в жарком хлебе, собранном в полях. Да, но разве только в этом счастье? А для нас, детей своей поры, овладевших над природой властью, разве не в полетах сквозь миры?! Безо всякой платы и доплаты, солнц толпа, взвивайся и свети, открывайтесь, звездные палаты, простирайтесь, млечные пути! Отменяя летоисчисленье, чтобы счастье с горем не смешать, преодолевая смерть и тленье, станем вечной свежестью дышать. Воротясь обратно из зазвездья и в слезах целуя землю-мать, мы начнем последние известья из глубин вселенной принимать. Вот такое счастье по плечу нам — мыслью осветить пространства те, чтобы мир предстал живым и юным, а не страшным мраком в пустоте.
Мозг извилист, как грецкий орех
Николай Николаевич Асеев
Мозг извилист, как грецкий орех, когда снята с него скорлупа; с тростником пересохнувших рек схожи кисти рук и стопа… Мы росли, когда день наш возник, когда волны взрывали песок; мы взошли, как орех и тростник, и гордились, что день наш высок. Обнажи этот мозг, покажи, что ты не был безмолвен и хром, когда в мире сверкали ножи и свирепствовал пушечный гром. Докажи, что слова — не вода, времена — не иссохший песок, что высокая зрелость плода в человечий вместилась висок. Чтобы голос остался твой цел, пусть он станет отзывчивей всех, чтобы ветер в костях твоих пел, как в дыханье — тростник и орех.
Марш Буденного
Николай Николаевич Асеев
С неба полуденного жара не подступи, конная Буденного раскинулась в степи. Не сынки у маменек в помещичьем дому, выросли мы в пламени, в пороховом дыму. И не древней славою наш выводок богат — сами литься лавою учились на врага. Пусть паны не хвастают посадкой на скаку,— смелем рысью частою их эскадрон в муку. Будет белым помниться, как травы шелестят, когда несется конница рабочих и крестьян. Все, что мелкой пташкою вьется на пути, перед острой шашкою в сторону лети. Не затеваем бой мы, но, помня Перекоп, всегда храним обоймы для белых черепов. Пусть уздечки звякают памятью о нем,— так растопчем всякую гадину конем. Никто пути пройденного назад не отберет, конная Буденного, армия — вперед!
Вещи
Николай Николаевич Асеев
Вещи — для всего народа, строки — на размер страны, вровень звездам небосвода, в разворот морской волны.И стихи должны такие быть, чтоб взлет, а не шажки, чтоб сказали: «Вот — стихия», а не просто: «Вот — стишки».
Кумач
Николай Николаевич Асеев
Красные зори, красный восход, красные речи у Красных ворот, и красный, на площади Красной, народ. У нас пирогами изба красна, у нас над лугами горит весна. И красный кумач на клиньях рубах, и сходим с ума о красных губах. И в красном лесу бродит красный зверь. И в эту красу прошумела смерть. Нас толпами сбили, согнали в ряды, мы красные в небо врубили следы. За дулами дула, за рядом ряд, и полымем сдуло царей и царят. Не прежнею спесью наш разум строг, но новые песни все с красных строк. Гляди ж, дозирая, веков Калита: вся площадь до края огнем налита! Краснейте же, зори, закат и восход, краснейте же, души, у Красных ворот! Красуйся над миром, мой красный народ!
Контратака
Николай Николаевич Асеев
Стрелок следил во все глаза за наступленьем неприятеля, а на винтовку стрекоза крыло хрустальное приладила. И разобрал пехоту смех на странные природы действия,— при обстоятельствах при всех блистающей, как в годы детские. И вот — сама шагай, нога,— так в наступленье цепи хлынули, и откатилась тень врага назад обломанными крыльями. И грянул сверху бомбовоз, и батареи зев разинули — за синь небес, за бархат роз, за счастья крылья стрекозиные.
Когда приходит в мир великий ветер
Николай Николаевич Асеев
Когда приходит в мир великий ветер, против него встает, кто в землю врос, кто никуда не движется на свете, чуть пригибаясь под напором гроз. Неутомимый, яростный, летящий, валя и разметая бурелом, он пред стеной глухой дремучей чащи сникает перетруженным крылом. И, не смирившись с тишиной постылой, но и не смогши бушевать при ней, ослабевает ветер от усилий, упавши у разросшихся корней. Но никакому не вместить участью того, что в дар судьба ему дала: его великолепное несчастье, его незавершенные дела.
Когда земное склонит лень
Николай Николаевич Асеев
Когда земное склонит лень, выходит с тенью тени лань, с ветвей скользит, белея, лунь, волну сердито взроет линь, И чей-то стан колеблет стон, то, может, пан, а может, пень… Из тины тень, из сини сон, пока на Дон не ляжет день. А коса твоя — осени сень,— ты звездам приходишься родственницей.
Как желтые крылья иволги
Николай Николаевич Асеев
Как желтые крылья иволги, как стоны тяжелых выпей, ты песню зажги и вымолви и сердце тоскою выпей! Ведь здесь — как подарок царский — так светится солнце кротко нам, а там — огневое, жаркое шатром над тобой оботкано. Vсплыву на заревой дреме по утренней синей пустыне, и — нету мне мужества, кроме того, что к тебе не остынет. Но в гор голубой оправе все дали вдруг станут отверстыми и нечему сна исправить, обросшего злыми верстами. У облак темнеют лица, а слезы, ты знаешь, солены ж как! В каком мне небе залиться, сестрица моя Аленушка?
Июнь
Николай Николаевич Асеев
Что выделывают птицы! Сотни радостных рулад, эхо по лесу катится, ели ухом шевелят… Так и этак, так и этак голос пробует певец: «Цици-вити»,— между веток. «Тьори-фьори»,— под конец. Я и сам в зеленой клетке, не роскошен мой уют, но зато мне сосны ветки словно руки подают. В небе — гром наперекат!.. С небом, видимо, не шутки: реактивные свистят, крыльями кося, как утки.
Игра
Николай Николаевич Асеев
За картой убившие карту, всё, чем была юность светла, вы думали: к первому марту я всё проиграю — дотла. Вы думали: в вызове глупом я, жизнь записав на мелок, склонюсь над запахнувшим супом, над завтрашней парой чулок. Неправда! Я глупый, но хитрый. Я больше не стану считать! Я мокрою тряпкою вытру всю запись твою, нищета. Меня не заманишь ты в клерки, хоть сколько заплат ни расти, пусть все мои звезды померкли — я счет им не буду вести. Шептать мне вечно, чуть дыша, шаманье имя Иртыша. В сводящем челюсти ознобе склоняться к телу сонной Оби. А там — еще синеют снеги, светлейшие снега Онеги. Ах, кто, кроме меня, вечор им поведал бы печаль Печоры! Лишь мне в глаза сверкал, мелькал, тучнея тучами, Байкал. И, играя пеною на вале, чьи мне сердце волны волновали? Чьи мне воды губы целовали? И вот на губах моих — пена и соль, и входит волненье, и падает боль, играть мне словами с тобою позволь!
Венгерская песнь
Николай Николаевич Асеев
Простоволосые ивы бросили руки в ручьи. Чайки кричали: «Чьи вы?» Мы отвечали: «Ничьи!» Бьются Перун и Один, в прасини захрипев. мы ж не имеем родин чайкам сложить припев. Так развивайся над прочими, ветер, суровый утонченник, ты, разрывающий клочьями сотни любовей оконченных. Но не умрут глаза — мир ими видели дважды мы,— крикнуть сумеют «назад!» смерти приспешнику каждому. Там, где увяли ивы, где остывают ручьи, чаек, кричащих «чьи вы?», мы обратим в ничьих.